Отважная семёрка и призрак старой пристани

Севка подошёл к двери и посчитал мазки мелом.

— Шесть, — сказал он. — Смотрите, сколько раз вели мел. Шесть раз. Это перечёркнутая единица или цифра шесть.

— А может, это просто 6, — сказала Вера. — Нам-то что?

Маша подумала.

— Нет, — сказала она. — Это не просто 6. Это число. И оно про фонари. Пять у нас, и еще два? Или пять уже увезли?

Все молчали.

— Ну, — сказал Тимка, — в общем, загадка. Записываю.

Он достал блокнот, перелистнул и вдруг выпрямился.

— Ребята. У меня первая страница пропала.

— Какая страница?

— Первая. Где я записал утреннее. Про Гошу и про пятитысячную. Она была. Я помню, я её даже подчеркнул.

Тимка показал блокнот. На месте первой страницы остался край с зубчиками и две тонкие линии.

— Кто-то вырвал, — сказала Поля.

— У меня блокнот всегда с собой! — крикнул Тимка. — Всегда!

— Когда ты его оставил? — спросила Маша.

Тимка задумался.

— Когда мы у ларька стояли, — сказал он. — Я его на перила положил, потому что ко мне Бублик лез и ручки у него были липкие.

Бублик, в ответ на своё имя, радостно застучал хвостом.

— Значит, кто-то взял, — сказала Маша.

— Значит, кто-то читал, — сказала Вера.

— Значит, — сказал Лёшка, — у нас в деле уже не просто вор. У нас кто-то, кто следит за нами.

Глава 5. Водокачка

— Стой! — прошипела Маша. — Всем стоять.

Все и так стояли. Стояли в бурьяне по грудь, в темноте, за двести шагов от водокачки, и у всех было одно и то же лицо — «а может, не надо».

Водокачка торчала над берегом, как старая башня. Рыжая от ржавчины, кривая, с бочкой наверху, обмотанной железными обручами. Кирпич местами вывалился, и в стенах были дыры, как в зубах.

Луна светила ярко, и на земле лежали чёрные тени.

— Вон дверь, — сказала Вера. — Видите? Первый этаж, слева. Щеколда.

— Я вижу, — сказала Маша.

— Я тоже вижу, — сказала Поля. — И мне не нравится, что я её вижу.

— Почему?

— Потому что она открыта.

Все присмотрелись.

Вера ругнула себя за то, что не заметила: дверь была приоткрыта на ладонь, и в темноте за ней было чуть светлее, чем сама темнота.

— Может, там Гоша, — прошептал Гриша.

— Может, там никто, — сказал Лёшка. — И мы пойдём и просто посмотрим.

— А может, там кто-то другой, — сказала Вера. — Который вырвал лист из блокнота.

Тимка судорожно вцепился в блокнот двумя руками.

— План, — сказала Маша. — Слушайте план. Вера, Севка и Гриша остаются снаружи у двери. Вера смотрит на тропу, Севка считает шаги, Гриша держит...

— У меня есть верёвка, — сказал Гриша.

— Держит верёвку.

— Всегда есть верёвка.

— Я, Лёшка и Тимка идём внутрь. Тимка светит. Лёшка... Лёшка смотрит.

— Я иду первый, — сказал Лёшка.

— Почему ты?

— Потому что мне двенадцать, и если там что-то рухнет, то рухнет на меня.

— Хорошо. Ты первый. Я за тобой. Тимка сзади.

— А я? — спросила Поля.

— Ты с Гришей.

— Но там же может быть страшно!

— Вот именно. Если тебе там страшно, то кто-то должен остаться снаружи и быть смелым. Это самая важная работа.

Поля подумала и кивнула.

Бублик, конечно, пошёл со всеми. Бублик не знал, что у кого-то бывают разрешения.

Они подошли к двери.

Лёшка толкнул её. Дверь отворилась со вздохом.

Внутри пахло керосином, краской и немножко — ванилью.

Поля, которая стояла снаружи, вдруг крикнула:

— Сухари! Это сухари!

— Тише ты!

— Это сухари Гоши. Они у него всегда тако-о-о пахнут!

Внутри было одно большое помещение, и в нём — лестница с железными ступеньками, уходящая вверх, к бочке. Ступеньки были все в подтёках.

Тимка посветил телефоном.

— Ого, — сказал он.

У стены стоял стол. На столе — ведро, банка, кисть, тряпки и большая картонная коробка. Та самая. С раскрытыми клапанами.

Лёшка подошёл, заглянул и выпрямился.

— Ребята, — сказал он странным голосом. — Тут фонарь.

Внутри, на смятой газете, лежал фонарь. Железный, с дверцей, с колечком сверху.

— Настоящий? — спросил Тимка.

Лёшка протянул руку, взялся за колечко и поднял.

Фонарь был очень лёгкий.

Слишком лёгкий.

Он поднял его к свету — и все увидели, как тонко, бледно, матово просвечивает на телефоне стекло. И как ровно, слишком ровно, был покрашен корпус. И как под краской на дне что-то белело — поцарапанное, шершавое.

— Это гипс, — сказал Тимка. — Это гипсовый фонарь. Покрашенный.

— Как... — Маша не закончила.

— Как отливка. Он сделан из формы.

Поля, которая всё-таки вошла, потому что не могла стоять снаружи, посмотрела на фонарь и сказала:

— Значит, он вынимал настоящие и ставил эти.

— А настоящие? — спросил Гриша.

— Настоящие он куда-то уносит.

— Или продаёт, — сказала Вера.

— Или продаёт, — согласилась Маша.

Тимка уже шарил по столу.

— Вот! — крикнул он. — Смотрите!

Он держал банку, в которой была серая каша. И лежал рядом кулёк: белый, тонкий, похожий на муку, но не муку. Гипс.

— Тут делают заготовки, — сказал Тимка, и голос у него был совсем взрослый. — Вот форма. — Он вытащил из-под стола кусок дерева с вырезанным углублением. — И краска. Золотая. И ещё чёрная.

— Почему золотая? — спросила Поля.

— Потому что фонари были золотистые. Видели, какие они в складе? Железные, но с золотым блеском. Старинные, наверное, когда-то красили.

— А зачем чёрная?

— Чтобы сделать старое. — Тимка макнул палец в банку и растёр чёрное по краю. — Смотрите, если взять немножко чёрной и растереть по золотой, будет грязно, будто фонарь висел десять лет.

Все замолчали.

Лёшка поставил гипсовый фонарь обратно в коробку очень аккуратно, как больного.

— Это не совпадение, — сказал он тихо.

— Что?

— Это не совпадение, — повторил он громче. — Я признаю. Это не совпадение. Кто-то делает подделки и ставит их в склад вместо настоящих фонарей.

Бублик обнюхала угол, вдруг заскулил и уставилась вверх, на лестницу. Шерсть у неё на спине встала дыбом.

— Там кто-то есть, — прошептала Поля.

— Это бочка. Ветер, — сказал Лёшка.

Бублик залаял. Три раза. И наверху что-то стукнуло.

Стук был негромкий. Так стучит по металлу что-то маленькое и тяжёлое, когда его перекладывают.

— Там кто-то есть, — сказала Поля уже не шёпотом.

Лёшка посмотрел на лестницу. Лестница уходила вверх, к люку.

— Мы уходим, — сказала Маша.

— Мы только что пришли.

— Лёшка, там наверху человек. Нас трое мальчиков, три девочки и собака, у нас ничего нет, кроме телефона и перочинного ножа. Мы уходим.

— Правильно, — сказала Вера снаружи. — Уходим.

И тут наверху стукнуло сильнее, и с другой стороны, и третий раз.

Маша показала рукой на дверь. Все двинулись.

И в этот момент дверь закрылась.

Не со скрипом. Не по одному волоску. Она просто закрылась — быстро, коротко, как крышка. И щеколда на ней щёлкнула снаружи.

— Эй! — крикнул Лёшка. — Эй!

Он подбежал и налёг на дверь. Дверь не поддалась.

— Открывай! — заорал он и забарабанил кулаком.

Тишина.

— Ребята! — крикнула Маша. — Вера! Гриша! Севка!

За дверью был слышен бег. Быстрый, удаляющийся бег по траве.

— Они убежали, — сказала Поля совершенно спокойно. Так спокойно, что всем стало хуже.

— Вера бы не убежала, — сказала Маша.

— Она за ним побежала, — сказал Тимка. — Она всегда бежит за тем, кто бежит.

— Да, — сказала Маша. — Наверное.

Лёшка ещё раз ударил в дверь, потом отошёл.

— Заперты, — сказал он ровно. — Нас заперли.

Тимка посветил телефоном на стену.

— Тут щеколда, — сказал он. — Снаружи. То есть задвижка снаружи, а ручки внутри нет. Мы не откроем.

— А окна?

— Смотрите.

Окон внизу было два. Оба маленькие, оба под самым потолком, оба с толстой сеткой из проволоки.

— Нет, — сказала Поля. — Нет, нет, нет.

Она села на пол — прямо там, где стояла.

— Поля, — сказала Маша. — Поля, встань.

— Я не могу. У меня ноги перестали.

— Это ничего. Это бывает.

— У меня сердце как лягушка.

— У всех как лягушка. — Маша присела рядом. — Слушай мою команду. Ты сейчас достаёшь свой фонарик.

— У него батарейка села.

— Тогда ты сидишь и держишь Бублика. Это самое важное. Бублик без тебя истерит.

Бублик без малейшего признака истерики с интересом обнюхивал картонную коробку. Поля обняла его и уткнулась носом в его тёплую шею.

— А что если это не человек? — сказал Тимка.

— Тимка, — сказал Лёшка. — Не начинай.

И тут наверху, прямо над ними, раздалось шипение. То самое, дребезжащее, хриплое:

— У-у-у-хо-о-ди-и-ите...

Поля взвизгнула. Бублик залаял. Гриша — то есть не Гриша, его тут не было — Лёшка отскочил от лестницы и схватил со стола кисть. Маша встала перед Полей.

А Тимка не отскочил.

Тимка стоял и смотрел вверх.

— Это не голос, — сказал он вдруг.

— Что?

— Это не голос, — повторил он громко. — Это... это запись. Слушайте, как оно шуршит на концах. У живого человека не шуршит. Это динамик.

Он поднял телефон.

— И ещё. Смотрите, где провод.

На стене, вдоль лестницы, тянулась тонкая серая линия. Провод.

Тимка пошёл по нему. Провод шёл вверх по ступенькам, огибал перила, уходил в темноту под люком.

— Это радио или магнитофон, — сказал Тимка. — Его сюда принесли, чтобы пугать. Чтобы никто не залез.

— Чтобы никто не залез, — медленно повторила Маша. — И мы залезли.

— И нас заперли, — сказал Лёшка.

— И теперь мы тут сидим, — сказала Поля.

Стало очень тихо.

Тимка сел на ступеньку.

— Мы можем стучать, — сказал он. — Просто стучать и ждать, пока нас кто-нибудь услышит.

— До посёлка двадцать минут, — сказала Маша.

— Вера вернётся, — сказал Лёшка. — Она побежала за ним. И если она вернётся и попадёт в беду, это будет моя вина, потому что это я пошёл первым и оставил её одну.

— Она не одна. С ней Севка и Гриша.

— Гриша стоит в бурьяне и держит верёвку. Это не помощь, это мебель.

Поля вдруг подняла голову.

— Севка, — сказала она.

— Что Севка?

— Севка не побежит за Гошей. — Поля вытерла нос. — Севка будет считать. Он всегда считает. И посчитает, что мы не вышли. И поймёт, что мы заперты. — Она всхлипнула и улыбнулась одновременно. — Он же посчитал, что фонарей шесть.

Маша посмотрела на неё, и в её глазах что-то изменилось.

— Ты права, — сказала она. — Ты совершенно права.

Прошло двадцать минут. Потом ещё двадцать. Они сидели в темноте и экономили батарею.

Лёшка ходил вдоль стен и стучал согнутым пальцем.

Поля держала Бублика.

А Тимка всё смотрел наверх.

— Я хочу посмотреть на лестницу, — сказал он.

— Нет.

— Там точно никого нет. Там динамик.

Лёшка молча поднялся.

— Я с ним. Если он полезет один, он что-нибудь уронит и убьёт нас всех.

Они пошли вверх. На седьмой ступеньке скрипнуло так, что даже Бублик поднял голову.

На площадке под люком стоял старый чемодан, а на чемодане — магнитофон. Тяжёлый, с двумя круглыми кружками кассет, и от него шёл провод: через перила, вниз, к стене и в дырку в кирпиче.

— Провод выходит на улицу, — сказал Лёшка. — Значит, включают снаружи.

Тимка присел и нажал кнопку.

— Кассета дошла до конца. Вот почему больше не говорит.

Он нажал перемотку. Магнитофон затрещал.

— Не надо, — сказал Лёшка.

Но было поздно: из динамика снова раздалось:

— У-у-у-хо-о-о-ди-и-ите...

— Ага! — Тимка победоносно поднял палец. — Это кассета! Просто кассета!

Бублик снизу залаял, и от неожиданности Тимка дёрнул рукой. Магнитофон поехал с чемодана и с грохотом упал на ступеньки.

— Тимка!

— Я не виноват!

— Ты всегда не виноват!

Кассета упала к Полиным ногам. Поля посмотрела на неё и засмеялась — не от радости, а потому что было страшно и стало смешно.

— Мы тут сидим, — сказала она сквозь смех, — в запертой башне. Нас запер какой-то жулик. А мы разломали его магнитофон. Ужас.

И тут снаружи раздалось:

— Эй! Эй, вы там!

Это был голос Севы. Тонкий, спокойный, совершенно не похожий на голос спасателя. Но это был лучший голос в мире.

— Севка! — заорали все.

— Я вас посчитал, — сказал он через дверь. — Шесть шагов внутрь, ни одного обратно. Вера сказала, что никого нет. Я сказал, что вы заперты. Вера побежала к Пал Палычу. Гриша пошёл с ней. Я остался.

— Севка! — крикнул Лёшка. — Там щеколда снаружи. Открой!

За дверью завозились. Потом что-то заскребло. Потом послышалось сопение.

— Не получается, — сказал Севка. — Она замотана проволокой.

— Какой проволокой?

— Обычной. В два оборота. И узел. — Пауза. — Хороший узел.

— Гриша! — закричала Поля. — Где Гриша?

— Гриша ушёл с Верой.

— Плохо.

— Я тоже так думаю, — сказал Севка. — У него нож.

Все застонали.

— Кусачки, — сказала Маша. — Пал Палыч принесёт кусачки.

— Он придёт, — сказал Севка. — Вера бегает в три раза быстрее меня.

И тут Поля встала.

— Мы внутри, — сказала она. — А окно — маленькое. Но не такое уж и маленькое.

Все посмотрели на окно под потолком. Оно было с сеткой.

Тимка вдруг выпрямился.

— А если, — сказал он медленно, — не в окно. А через коробку.

— Что?

Он подбежал к столу и схватил картонную коробку.

— Слушайте. Проволока на щеколде. Мы не можем её размотать снаружи. Но мы можем... — Он высыпал из коробки газету и фонарь. — Мы можем просунуть вот это в щёлку между дверью и рамой. Дверь железная, но щёлка есть. И если просунуть что-то гибкое, можно нажать на рычажок щеколды изнутри.

— Чем?

Тимка посмотрел на Гришину полку. Потом на стену. Потом на Бублика.

— Ведро, — сказал он. — Тут есть проволока от магнитофона. Она уже испорчена. Мы можем её снять и сделать крючок.

— Провод! — Маша вскочила. — Тимка, ты гений!

— Я знаю, — сказал Тимка скромно. — Только обычно не вовремя.

Они работали двадцать минут.

Лёшка с Тимкой сняли провод со стены и обрезали его Машиными ножницами из пенала. Тимка согнул конец крючком. Маша держала дверь, чтобы та не стучала. Поля светила.

— Ещё раз, — сказал Лёшка.

Тимка просунул провод в щёлку.

— Влево. Ещё влево. Стоп.

— Я чувствую щеколду!

— Тяни.

Щёлк.

Дверь дрогнула.

— Тяни!

Щёлк — и дверь поддалась, и в башню ворвался воздух, ночной, холодный, с запахом реки, и снаружи стоял Севка с камнем в руке, готовый кого-то спасать.

Поля вылетела первой и упала на траву.

Потом вышли остальные. Тимка вышел очень важно, с проводом в руке, как с мечом.

— Двадцать две, — сказал Севка.

— Что двадцать две?

— Двадцать две минуты, пока вы вышли. Я считал.

— И что?

— Ничего. я теперь знаю, сколько времени мы можем без взрослых. — Севка подумал. — Двадцать две минуты. Это мало. Надо учиться быстрее.

Вдалеке по тропинке уже бежали трое: Вера, Гриша и Пал Палыч с фонарём и кусачками.

— Мы сами открылись! — крикнул им Лёшка.

— Ну вот и хорошо. Кусачки хоть пригодились — я их для рыбы ношу.

И только потом, уже у пристани, когда все успокоились, Вера сказала: