Отважная семёрка и призрак старой пристани

Дмитрий Тайнов

ОТВАЖНАЯ СЕМЁРКА и призрак старой пристани

Глава 1. Пароль

— Стой! Кто идёт?

Поля выставила перед собой фонарик, как меч. Рука дрожала, и жёлтый кружок света прыгал по траве.

Из темноты выскочило что-то маленькое, лохматое и с разбегу ткнулось носом ей в коленку.

— Бублик! — Поля чуть не села в крапиву. — Ты зачем так подкрадываешься? У меня же сердце!

Сердце у Поли действительно прыгнуло, как лягушка, и никак не хотело прыгать обратно.

Бублик в ответ застучал хвостом по доскам сарая. Стучал он громко, будто кто-то молотил в дверь маленьким молотком.

— Тише ты! — зашипела Поля. — Это же секрет!

Бублик не умел хранить секреты. Бублик умел хранить только сухари, и то недолго.

Поля оглянулась. За её спиной лежал тёмный двор, за двором — тёмная улица, за улицей — тёмная река. Над рекой висела огромная луна, круглая, как блюдце, которое забыли убрать со стола.

Поля не любила темноту. Поля вообще не любила вещи, которые нельзя потрогать руками: темноту, гром, скрип и всякие там шорохи. Но в клубе «Отважная семёрка» она состояла уже второй год. А в клубе было правило: если струсил — скажи об этом вслух. Тогда стыдно не будет.

Она потопталась на месте и сказала вслух, шёпотом:

— Я немножко боюсь. Вот.

Стало легче.

Поля подошла к двери сарая и постучала: тук-тук... тук... тук-тук.

Два коротких, один длинный, два коротких. Секретный стук клуба.

За дверью зашептались, завозились, что-то упало и покатилось.

— Пароль, — сказал из-за двери голос Гриши.

— Семь огней! — ответила Поля.

— Восьмого не бывает!

Дверь открылась ровно на ширину носа. В щели показался глаз, потом второй глаз, потом весь Гриша — в очках, с отвёрткой за ухом и с верёвкой на плече, как у настоящего матроса.

— Ты опоздала на четыре минуты, — сказал он. — Я уже начал волноваться. У меня и пластырь был готов.

— Зачем пластырь?

— На всякий случай. Мало ли.

Гриша всегда носил с собой пластырь. И верёвку. И нож. И сухари. И запасной шнурок. У него в карманах было больше вещей, чем в ином чемодане.

Поля шагнула внутрь, и Бублик проскочил у неё между ногами, как толстая серая колбаса.

В сарае пахло опилками, керосином и чуть-чуть — печеньем.

Керосином пахло потому, что в углу стояла старая лампа, которую Пал Палыч отдал клубу. А печеньем — потому что кто-то опять принёс печенье, и Бублик уже сидел под столом и делал вид, что он тут ни при чём.

Выглядел сарай так. Вдоль стены — полка с банками, в которых лежали гвозди, шурупы и всякая нужная дрянь. В центре — большой стол, сколоченный из старых досок. Вокруг стола — шесть разнокалиберных стульев: три настоящих, два садовых и один перевёрнутый ящик. На стене висела жестяная вывеска, которую Тимка нарисовал сам. На вывеске было написано:

«ТАЙНЫЙ КЛУБ "ОТВАЖНАЯ СЕМЁРКА".

ВХОДИТЬ ТОЛЬКО СВОИМ.

ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ.

ЭТО КАСАЕТСЯ ТЕБЯ.»

А на двери снаружи, с самого верха, была нарисована цифра «7». Большая, кривая, белой краской. Её нарисовал Тимка два года назад, и с тех пор она стала как бы адресом клуба.

— Наконец-то, — сказала Маша. — Садись. Мы как раз спорим.

Маша Ветрова сидела в самом центре, на самом высоком стуле. У неё были рыжие косички, которые торчали в разные стороны, как две антенны, и веснушки, которых было примерно тысяча. На локте — свежий пластырь. У Маши всегда где-нибудь был свежий пластырь.

Рядом с ней, развалившись, сидел Лёшка. Он был самый старший — двенадцать лет — и самый длинный. Ноги у него торчали из-под стола, как две жерди, а шнурки были развязаны, и это было нормально, потому что шнурки у Лёшки были развязаны всегда, даже когда он стоял.

На ящике у окна примостилась Вера. Она крутила на пальце резинку для волос и смотрела в окно, но это не значило, что она не слушает. Вера всегда всё слышала. Вера вообще всё делала быстрее всех.

Тимка сидел на подоконнике с блокнотом в руках. У него за ухом торчал карандаш, а на пальцах была зелёная краска, которой он, видимо, только что что-то покрасил.

А на самом краешке стула, положив руки на колени, сидел Севка. Севка молчал. Севка почти всегда молчал. Зато он глядел на всех сразу, и было видно, что он считает.

Он и правда считал. Севка всё время что-нибудь считал: сколько камней на дороге, сколько ступенек на крыльце, сколько ворон сидит на проводе. Это не мешало ему думать. Наоборот — помогало.

— Итак, — сказала Маша и три раза стукнула ложкой по кружке. — Собрание клуба «Отважная семёрка» объявляется открытым. Проверка значков!

Все полезли за воротники.

У каждого на шнурке висел значок — жестяная семёрка, вырезанная из консервной банки. Их делал Гриша, и все они были немножко разные, потому что жестянки попадались разные. Но шнурки у всех были разного цвета, чтобы не путать: у Маши — красный, у Тимки — зелёный, у Лёшки — синий, у Поли — жёлтый, у Гриши — коричневый, у Веры — оранжевый, у Севки — чёрный.

— У меня значок, — сказала Поля.

— У меня, — сказала Вера.

— У меня, — сказал Лёшка. — Хотя, если честно, мы уже второй год проверяем значки, которые никогда не терялись. Это, по-моему, лишнее.

— Это ритуал, — строго сказала Маша. — Без ритуалов клуб — просто кучка народу в сарае.

— Мы и есть кучка народу в сарае.

— Леша!

— Молчу-молчу.

Бублик под столом громко вздохнул. Он тоже считал себя членом клуба, но значок ему не давали, потому что он его съел. В прошлом году. Вместе со шнурком.

— Дальше, — сказала Маша. — По кругу: факт, вопрос, идея. Начинаем с меня. Факт: до конца каникул осталось девять дней.

— Ага, — сказал Тимка. — То есть я не успею построить подводную лодку.

— Ты уже третий год её строишь, — сказала Вера.

— Вот именно! Мне нужен ещё один год. Может, два.

— Вопрос, — продолжала Маша. — Чем мы займёмся в последние девять дней? Идея: я предлагаю настоящую экспедицию. С ночёвкой. На тот берег, к старой мельнице.

— Там комары, — сказал Гриша.

— Комары — это часть природы.

— Комары — это комары, — сказал Гриша.

— Теперь ты, Тимка.

Тимка вскочил с подоконника так резко, что с него слетел карандаш.

— А что если сделать катапульту? — сказал он быстро. — Настоящую. Из дерева и велосипедных камер. Мы бы могли запускать через реку яблоки. Или записки. Или...

— Или яблоко в чью-нибудь голову, — сказал Лёшка.

— Это если неправильно прицелиться.

— Ты целишься неправильно всегда.

— Лёшка! — Маша стукнула ложкой. — Это не спор, это разбор. Тимка, идею записала. Следующий.

— Факт, — сказал Лёшка, откидываясь назад. — Мы второй год заседаем в сарае, строим планы и ни разу не распутали ни одного настоящего дела. Вопрос: сколько можно? Идея: давайте признаем, что мы не сыщики, а кружок по интересам.

В сарае стало тихо.

— Это не идея, — сказала Маша. — Это грусть.

— Это правда.

Вера перестала крутить резинку.

— Ясно, — сказала она коротко. — Моя очередь. Факт: я сегодня обогнала Тимкиного брата на велосипеде. Вопрос: почему у него скрипит цепь и он об этом не думает? Идея: давайте бегать по утрам. Все вместе. В шесть.

— В шесть утра? — ужаснулась Поля.

— В шесть утра, — подтвердила Вера. — Это лучший воздух.

— В шесть утра воздух — это сон, — сказал Гриша. — Всякий нормальный воздух в это время спит.

Дошла очередь до Поли. Она сжала фонарик и сказала:

— Факт... факт: у меня села батарейка в фонарике, а запасной нет.

— Это не факт, — сказал Тимка. — Это катастрофа.

— Это факт!

— Поля, продолжай по форме, — сказала Маша.

— Вопрос: а если что-нибудь случится, как мы узнаем, если все спят? Идея... идея: надо, чтобы у клуба был дежурный. Кто-то один. С фонариком. По очереди.

Лёшка хмыкнул:

— Дежурный, который будет ходить вокруг сарая и охранять компот.

— Ну и что! — обиделась Поля. — Компот тоже надо охранять!

Бублик в это время вылез из-под стола, уселся Поле на ногу и начал вылизывать её кроссовку. Поля замерла и не стала его сгонять, потому что Бублик на ногу садился только к тем, кого любит.

— Гриша, — сказала Маша. — Твоя очередь.

Гриша встал, проверил карманы и начал перечислять:

— Факт: в клубе есть две лишние банки с шурупами, и я их давно хочу поменять на что-нибудь полезное. Вопрос: куда девать коробку от холодильника, которая стоит за сараем? Идея: я её разберу и построю полку. Тогда у нас всё будет на полках. Всё. У каждого будет своя полка. И будет порядок.

— Какая полка, Гриша? — спросила Вера. — Мы не про полки.

— Порядок нужен везде, — сказал Гриша с достоинством.

Последним был Севка. Он подождал, пока все повернутся к нему, и сказал тихо:

— Факт: в сарае двадцать три шурупа на полке. Было двадцать четыре.

— Один ты взял, — сказал Гриша. — На значок.

— Ты взял два, — сказал Севка. — Один остался в кармане.

Гриша покраснел и промолчал.

— Вопрос, — сказал Севка. — Почему все идут вверх по реке, а никто не смотрит вниз?

Все хором обернулись к нему.

— В смысле? — не поняла Маша.

Севка пожал плечами.

— Просто вопрос. Я его уже три дня думаю.

— Ну и ладно, — сказала Маша. — Идею запишу.

«Посмотреть вниз по реке». Итак...

Тут в дверь постучали.

Все замерли.

Стук был: тук-тук... тук... тук-тук.

— Это Пал Палыч, — сказала Поля.

— Это может быть кто угодно, — прошипел Лёшка. — Вор тоже может подслушать.

— Вор-Пал-Палыч, — фыркнула Вера.

Дверь приоткрылась, и в сарай всунулся Пал Палыч — весь целиком: борода, кепка, огромные руки и пирог в бумажном полотенце.

— Пароль помню, — сказал он. — Семь огней, восьмого не бывает. Пустите старого человека?

— Входите, — сказала Маша важно. — Вы почётный член.

— Я не почётный, я просто хороший, — сказал Пал Палыч и поставил пирог на стол. — С капустой. Остыл немножко. Бублику — маленький кусочек, и не больше.

Бублик уже сидел у стола и глядел на Пал Палыча так преданно, будто готов был за него сражаться с медведем.

— Ну что, — сказал Пал Палыч, усаживаясь на ящик. — Что у вас тут? Планы строим?

— Строим, — сказала Маша. — Только пока не очень получается.

— Это как всегда.

Пал Палыч отрезал пирог. Поля смотрела на него, потом на пирог, потом опять на него.

— Пал Палыч, а вы пришли просто так или по делу? — спросила она.

— Просто так.

— А зачем вы тогда всё время глядите в сторону пристани?

Пал Палыч поправил кепку.

— А. Это я машинально, — сказал он. — Просто у нас тут неприятность. Из склада пропал фонарь.

— Фонарь? — переспросил Тимка.

— Керосиновый. Из тех семи, что для праздника. — Пал Палыч вздохнул. — Митрич утром пришёл, пересчитал — нет одного. Говорит, сам ушёл. Ну, как ушёл. Склад-то заперт.

— Заперт? — сказал Лёшка. — Снаружи?

— Снаружи. Замок висит, всё как надо.

Вера перестала крутить резинку.

— В смысле, заперт и пропал? — сказала она. — Так не бывает.

— Вот и я говорю. Вот и я говорю, — повторил Пал Палыч. — Ну, может, завалился куда. Или Митрич в прошлом году не тот фонарь убрал. Он старый... — Пал Палыч на секунду замолчал. — В общем, до субботы надо все семь на тропе выставить. Семь огней. Не пять и не четыре. Семь.

— А что будет в субботу? — спросила Поля.

— Праздник. Последняя суббота августа. Мы зажигаем фонари по всей прибрежной тропе от склада до старого моста. Семь штук. Старый обычай. Кто первый раз видит, тот потом всю жизнь помнит.

Пал Палыч поднялся.

— Ладно, сидите. Мне ещё надо эту рыбу доставить, пока она окончательно не перестала быть рыбой.

Он вышел. Дверь закрылась.

В сарае все молчали и смотрели на стол.

— Фонарь, — сказала Вера. — Запертый склад. Пропал.

— Совпадение, — сказал Лёшка.

— Один фонарь — это не дело, — сказала Маша. — Это недоразумение. Вот если бы пропало два...

Севка поднял голову.

— Два и пропало, — сказал он.

Все уставились на него.

— Как два? — сказала Маша.

— На складе стоит шесть фонарей, — сказал Севка. — Я утром ходил с Пал Палычем, пока он лодку чинил. Считал. Стоит шесть. Должно быть семь.

— Ты посчитал неправильно, — сказал Лёшка.

— Я два раза сходил. Первый раз — шесть. Второй раз — шесть.

— Ну, значит, Пал Палыч один куда-то переставил.

— Он сказал «пропал один», — сказал Севка. — Про второй он не сказал.

Стало очень тихо. Даже Бублик перестал стучать хвостом.

— То есть, — медленно сказала Маша, — Пал Палыч или не знает про второй, или...

Она не договорила.

А Бублик вдруг поднял уши, повернул голову к двери и зарычал — тихо, коротко, из самой груди. Так он делал только тогда, когда за дверью стоял кто-то чужой.

Глава 2. Шесть вместо семи

За дверью никого не оказалось.

Совсем никого. Только трава, луна и тень от сарая, длинная, как язык великана.

Бублик вылетел наружу, обежал двор, обнюхал угол, залаял три раза подряд — он всегда лаял три раза, никогда по одному, — и вернулся с гордым видом: мол, я всех прогнал, можете благодарить.

— Ну и кого ты прогнал? — спросил Лёшка.

Бублик посмотрел на него и вильнул хвостом.

— Никого он не прогнал, — сказала Вера. — Там никого не было.

— Тогда чего он рычал?

— Может, ежа услышал.

— Ежи не стоят за дверью и не подслушивают.

— Ты не проверял, — сказала Вера.

Маша вышла во двор и обошла сарай по кругу, светя фонариком в траву. Трава была примята у самого порога. Не сильно. Так, будто кто-то стоял здесь и переступал с ноги на ногу, а потом ушёл.

— Кто-то слушал, — сказала она.

— Совпадение, — сказал Лёшка.

— Лёшка, если бы ты упал в реку, ты бы сказал

«совпадение».

— Если бы я упал в реку, я бы сказал «холодно».

— Спать, — сказала Маша. — Завтра в девять у склада. Всем. Без опозданий.

— В девять я завтракаю, — сказал Гриша.

— В девять ты уже позавтракал.

— В девять я завтракаю второй раз.

— В девять.

На том и разошлись.

Домой Поля шла бегом. Не потому, что боялась. Ну, то есть потому, что боялась. Но бежала она очень храбро.

Утром над Сосновкой было такое солнце, что все лужи на дороге высохли, а на реке стоял белый туман. Он лежал на воде, как молоко в блюдце, и в нём тонули лодки, привязанные к мосткам.

Пристань в Сосновке была старенькая, но важная. Длинные мостки, три столба с фонарями, дощатый навес, лодочная станция, а в конце — сарай. Тот самый склад.

Ребята пришли раньше всех. Даже Гриша. Правда, Гриша пришёл с бутербродом.

— Это не второй завтрак, — сказал он честно. — Это половина второго завтрака.

У склада стоял Митрич.

Митрич был старый, как сама пристань. У него было лицо, собранное из морщин, седые усы, которые торчали в стороны, как усы таракана, и такие большие руки, что в них можно было унести сразу двух кошек.

Митрич никого не любил. Митрич ворчал с утра до вечера. Митрич гонял ребят от воды, ругал мальчишек за крик, ругал девчонок за визг, а по праздникам раздавал всем яблоки из ящика и делал вид, что это вышло случайно.

Сейчас он стоял и смотрел на замок.

— Здрасьте, — сказала Маша.

— Не здрасьте, а явились, — сказал Митрич. — Чего надо?

— Мы по делу. Нам Пал Палыч сказал, у вас тут фонарь пропал.

— Пропал, — сказал Митрич. — Пропал. А вам-то что?

— Мы клуб, — сказала Поля. — Мы расследуем.

Митрич посмотрел на неё сверху вниз.

— Сколько тебе лет?

— Девять.

— Вот в девять лет надо в реке купаться, а не в чужие дела лезть.

— А в вас сколько лет? — не растерялась Поля. — И ничего, вы же лезете.

Митрич крякнул. Потом достал из-за ящика мешок яблок и поставил на землю.

— Ешьте, — сказал он сердито. — Всё равно эти червивые.

Яблоки были отличные. Ребята так и сказали. Митрич сказал «тьфу» и отвернулся.

— Расскажите, — сказала Маша. — Пожалуйста.

Митрич помолчал, потом сел на ящик.

— В понедельник я их пересчитал, — сказал он. — Семь. Все на крюках, все с керосином, всё как положено. Во вторник утром прихожу — пять. Два крюка пустых.

— А дверь?

— Заперта. Ключ у меня. Я его даже во сне в кармане держу.

— А окно?

— Окно с решёткой. Гвозди дедовские. — Митрич кивнул на стену склада. — Не влезешь.

— А второе окно? — спросил Севка.

Митрич поглядел на него.

— Какое второе окно?

— Маленькое, под самой крышей. Вон там, сбоку. Оно без решётки.

Все посмотрели вверх. Действительно, под крышей было маленькое окошко. Такое маленькое, что в него и кошка не пролезет. Ну, может, тощая кошка. Очень решительная.

— Оно два года не открывалось, — сказал Митрич.

— Я посчитал, — сказал Севка.

— Что ты посчитал?

— Крюки. И фонари. И всё остальное.

Митрич снова крякнул. И тут — уже второй раз за утро — достал из кармана ещё два яблока, хотя мешок стоял на земле.

— Странный ты, — сказал он Севке.

— Я знаю, — сказал Севка.

Потом Митрич ушёл к мосткам проверять сети, а ребята остались у двери склада.

Склад был старый, дощатый, кривой, с крышей, обшитой битумом. Когда-то здесь хранили сети, снасти, мешки с солью, а теперь — разную мелочь для пристани. Внутри пахло смолой, старым деревом и чуть-чуть рыбой. Пахло так, как пахнет всё старое и нужное.

— Так, — сказала Маша. — Митрич ушёл. Надо посмотреть.

— Надо сначала спросить разрешение, — сказал Гриша.

— Спросим потом.

— Маша, это как-то неправильно.

— Гриша, у нас есть план.

— Какой?

— У меня есть план, — повторила Маша. — Пока без деталей.

— У тебя всегда без деталей, — сказал Лёшка.

— Зато у меня есть план.

Дверь открылась не сразу. Замок был большой, железный, тяжёлый. Ключ Митрич, конечно, не дал бы, но Гриша неслышно вытащил из кармана штучку, которую он называл «помощником», и повозился с петлёй.

— Ты умеешь вскрывать замки? — удивился Тимка.

— Я умею аккуратно обращаться с механизмами, — сказал Гриша с достоинством. — Это разное.

— Это одинаковое, но звучит красивее, — сказал Лёшка.

Дверь со скрипом открылась. Скрип был такой длинный и жалобный, что Бублик укоризненно посмотрел на неё и тявкнул.

— Ты чего? — спросила Поля.

— Он говорит: «Смазать надо», — сказал Тимка.

Внутри было темно и прохладно.

Свет падал только из одного окна с решёткой. В этом свете танцевали пылинки, их было видно, как мух в компоте. На стене тянулись крюки — семь толстых железных крюков.

На шести висели фонари.

Они были красивые. По-настоящему. Такие фонари сейчас не делают: железный каркас, стекло, керосиновая чашка внутри, дверца с крошечной ручкой, а сверху — кольцо, чтобы носить.

Поля задрала голову и очень тихо сказала:

— Ой.

— Вот, — сказала Маша. — Шесть.

Все молчали.

— А седьмой был тут? — спросил Тимка.

— Был, — сказал Севка. — Вон его полка.

Он показал на полку внизу. На полке, в серой пыли, было круглое светлое пятно от фонаря. И вокруг этого пятна тоже кое-что лежало.

— Соль? — сказала Вера.

— Похоже на муку, — сказал Гриша и потянулся.

— Не трогай! — крикнула Маша. — Ты его съешь!

— Я не ем с полок!

— Ты ел с полки в прошлом месяце.

— Это была печенька. Она там стояла без всякого дела.

Тимка уже присел на корточки и смотрел на белый порошок.

— Это не мука, — сказал он. — Мука липнет. И пахнет хлебом. А это не липнет и не пахнет. Смотрите, оно как крошка мела.

— Мел? — сказала Поля. — Зачем тут мел?

— Ни зачем. — Тимка пожал плечами. — Но кто-то им тут что-то пачкал.

— Может, Митрич мел приносил, — сказал Лёшка. — Он всякое под полки кладёт.

— Мело-ом, — протянула Вера. — Скла-ад.

— Я не шучу.

— А зря.

Поля в это время отошла в сторону и наступила на что-то мягкое. Крякнуло, хлюпнуло, и в темноте что-то покатилось.

— А-а!

Все подскочили. Тимка включил телефон, Вера схватила Полин рукав, Гриша выхватил перочинный нож, а Бублик выскочил вперёд и залаял.

Это было ведро. Старое, помятое, с водой. Поля наступила на тряпку, тряпка съехала, ведро опрокинулось.

— Всё, — сказала Вера. — Всё. Это ведро.

— Я знаю, что это ведро, — сказала Поля дрожащим голосом.

— У тебя голос дрожит.

— Он не дрожит. Он... низкий.

Бублик, между прочим, немедленно залез в опрокинутое ведро мордой и вытащил оттуда мокрый носок. Чей-то носок, мужской, серый.

Он с достоинством принёс его Маше и положил к её кроссовкам.

— Бублик! — сказала Маша. — Это откуда?

Бублик радостно вильнул хвостом. Мол, я тут ни при чём, но я молодец.

— Это Митрича, — сказал Гриша, рассмотрев носок. — У него на бельевой верёвке такие висят. Я видел.

— Значит, в ведре лежали носки?

— В ведре лежала тряпка. А носок — под ведром.

— Под ведром лежал носок, — повторила Вера. — Всё, клуб, дело раскрыто. Разошлись.

— Вера.

— Что «Вера»? Ну это же смешно.

— Это правда смешно, — согласилась Маша. — Но мы не за носок пришли.

Она медленно обошла склад, глядя на пол. Потом присела и сказала:

— Сюда все.

Маша показала на пыль у стены. В пыли были следы.

Не отпечатки ботинок — в складе было слишком много пыли, и подошвы её смазывали. Но кое-что было видно: дорожка следов шла от двери к полке, от полки снова к двери. И шла она туда-обратно дважды.

— Два раза ходили, — сказал Севка.

— Ну вот, — сказал Лёшка. — Один раз туда, один обратно.

— Два раза туда-обратно, — сказал Севка. — Восемь следов туда, восемь обратно. Ты смотри, вот тут разворот.

Лёшка присел рядом. Прищурился. И ничего не сказал.

— Значит, кто-то унёс два фонаря, — сказала Маша. — Уже тогда. В понедельник ночью.

— А Митрич говорит «пропал один», — сказал Тимка.

— Может, Митрич не знает.

— Или не хочет говорить, — сказала Вера.

Стало тихо. Вера прикусила губу.

— Я не то сказала.

— Ты сказала то, — сказала Маша. — Мы потом разберёмся.

Тимка опять что-то заметил. У окна он остановился и стал смотреть на решётку.

— Смотрите, — сказал он. — Тут гвоздь.

— Их тут сто.

— Нет. Этот новый.

Все вгляделись. В решётке, в самом низу, один из гвоздей был светлый, чистый, блестел, будто его вчера купили в магазине. А все остальные — тёмные, ржавые, с толстыми шляпками.

— Новый гвоздь в старой решётке, — медленно сказал Лёшка. И замолчал.

— Ага, — сказал Тимка. — Уже не совпадение?

Лёшка посмотрел на него, потом на гвоздь, потом на дверь. Было видно, что ему очень хочется сказать

«совпадение», но он не смог.

— Ладно, — сказал он наконец. — Гвоздь новый. Это странно. Но это ничего не доказывает. Может, в прошлом году меняли.

— В прошлом году всё ржавое, — сказал Гриша. — Ржавчина за год так не нарастает. За год — это понимаешь. — Он посмотрел на всех спокойно. — Я понимаю в гвоздях.

— Ты собираешь ржавые гвозди, — сказала Вера.

— Я собираю гвозди. Ржавчина — побочное.

Маша обошла их всех по кругу взглядом, как она делала, когда собиралась сказать что-то важное.

— Так, — сказала она. — Повторяю. У склада есть: замок, который не сломан, окно с решёткой и гвоздь, который новый. И следы, которые ходили дважды. Кто-то, ребята, не влезал сюда. Кто-то сюда входил.

— Кто-то с ключом, — сказал Тимка.

— Или кто-то, кто умеет... спокойно... — начала Маша и осеклась, потому что Бублик вдруг зарычал.

На этот раз он не ошибся.

За дверью склада стоял человек. Его тень лежала на полу, длинная и кривая, и по ней было видно, что человек не двигается. Он просто стоял и ждал, когда дети выйдут.

Дверь отворилась.

— Ну и что вы тут делаете, сыщики?

Дядя Гоша Плетнёв стоял в дверях со своим ларьком за спиной — ярким, жёлто-зелёным, с надписью «СУВЕНИРЫ С РЕКИ». Улыбка у него была широкая, приветливая, зубы — как белая клавиша в старом пианино. В одной руке он держал кулёк, из которого пахло ванилью.

— Здрасьте, — сказала Маша.

— А вам здрасьте, — сказал Гоша. — Дверь-то открыта. Митрич знает, что вы тут?

— Знает, — сказал Гриша.

— Врёшь, — ласково сказал Гоша. — Ну да ладно. Слушайте, у меня для вас сухарики. Ванильные. Внуку везти было, да он не приехал.

Он протянул кулёк. Поля покосилась и ничего не взяла. Вера взяла сухарь, но не стала есть, а сначала понюхала.

Бублик, конечно, взял. Бублик взял всё, что дают, и даже то, что не дают.

— Я так понимаю, — сказал Гоша, — вы про фонари? Про то, что у Митрича воруют? Посёлок у нас маленький, все уже знают.