Церковь Святого Самозванца

Возвращаться к себе в комнату не хотелось. Если он вернётся, то увидит свою толстовку на столе, а под ней квадратные очертания. Ему нужно убрать эту мерзкую икону, спрятать куда-нибудь подальше, но для этого придётся снять покров и снова узреть чудовищное кощунство. Он сделает это, но только когда взойдёт солнце, и свет восторжествует над тьмой. Хотя бы физической.

Никодим просидел на кухне до десяти утра, тупо пялясь на холодильник, увешанный магнитиками словно ветеран наградами. Рим с покосившейся башней, Тула с пряником и самоваром, Стамбул, пирамиды и верблюды Египта, тихий Дон с разудалым казаком, райские Бали, зелёно-лазурные Гоа, разведённые мосты Питера, Нижний Новгород, Париж, Серпухов, продажная красная Москва – он не был нигде, мать после смерти отца тоже никуда не выезжала. Все эти метки большого мира принесли им другие, сердобольные счастливые странники. Как же без подачки для сирых и убогих, не знающих хруста французской булки и ласкового Средиземноморского бриза? Давно стоило снять весь этот ширпотреб, но мать подняла бы визг. Она искренне любила напоминания о прекрасном далёком.

За мутным окном небо застилали свинцовые облака, и новый день пробивался сквозь них рассеянным светлым туманом. От выпитого кофе мутило, но сон отошёл на задворки сознания. Тело смирилось со своей незавидной участью и приготовилось влачить своё существование дальше. Помолившись на восток, Никодим зашел в свою комнату. Проклятая икона лежала на столе нечестивым покойником. Может, взять её вместе с толстовкой и выкинуть? Или убрать в пакет, отправиться за город и сжечь. Её нельзя здесь оставлять, а если вернуть отцу Гермогену…

Нет.

Никодим сам ужаснулся твёрдости своего внутреннего голоса. Своего?Из груди ударило что-то живое и своевольное, будто птенец изнутри скорлупы. Или дракон.

Он не должен говорить о проклятой иконе другим. Вернее, зачем говорить сразу, пока он ещё толком не разобрался в этом? Никодиму казалось, что, открыв её, он стал соучастником преступления, он запятнал свою душу страшной скверной. Но что с ней делать… Рука медленно сняла со стола кофту. В мутном свете архангельского дня краски казались не столь яркими, огонь поугас, обратившись в угли. Неизменной осталась только плавность линий и то, с каким почитанием был выписан лик.

Подняв икону, Никодим осторожно оглядел её сзади. На доске не сохранилось никаких опознавательных знаков, вроде года и места, где создали это чудовище, не говоря уже о подписи создателя. Всё сожрало время и жуки древоточцы. А если разобрать письмо, саму манеру… Век восемнадцатый? Конец семнадцатого? Она безусловно древняя, но тем больше возникает вопросов.

Кто додумался написать такое, когда дурное имя лжесвятого ещё ходило у всех на устах и проклиналось каждым Великим Постом? Это какая-то ересь, секта?

Номер Николая Александровича пришлось поискать. Никодим никогда не созванивался с ним, просто сохранил при поступлении на курсы реставраторов, так, на всякий случай, потом пару раз они списывались в мессенджере насчет задания, но на этом всё. Сердце суматошно билось о рёбра. Он не возьмёт трубку. У него полно работы, с чего бы ему отвечать на звонок мальчишки на побегушках. Он вообще…

– Никодим? Здравствуй.

– Николай Александрович! Простите, что беспокою и отвлекаю от работы, если вам сейчас неудобно, я перезвоню позже, – отбарабанил он на одном дыхании. С той стороны связи раздался тихий смех.

– Да нет, ты как раз вовремя, я только собирался тебя набрать. Но давай говори первый, что у тебя случилось?

– Я насчет иконы, которую вы дали мне в работу. С Димитрием Солунским. Помните?

– Смутно, если честно. А! Это которая вся разваливается что ли?

– Да, она. Вы не подскажите, откуда она у вас?

– Мммм… На блошином рынке попалась, какой-то мужик распродавал вещи покойной бабки, и были среди них иконы. Хорошая вышла сделка, он им честной цены не знал, а меж тем там оказалось несколько ранних старообрядческих икон. Состояние у всех паршивое, их никогда не отдавали на реставрацию, но сами по себе они золотые. Твоя икона досталась мне бонусом «спасибо». Мужик сам понимал, что не продаст её, больно она побитая жизнью, да и письмо примитивное, кустарное совсем. Говорит, нашел её на чердаке отдельно от остальных. Он мне её буквально насильно всучил, я–то её брать не хотел. Работы и так непочатый край, ещё с народным творчеством возиться. А потом я о тебе вспомнил и решил, что тебе как раз полезно будет, хотя бы поковыряешься ради интереса. А что с ней?

– Ничего, просто любопытно стало, откуда она такая, – соврал Никодим, а потом, подумав, добавил, – Мне кажется, на ней есть второе изображение. Более старое.

– Неужели? Ну, как раскроешь, присылай фото, с удовольствием посмотрю. Люблю иконы с двойным дном, есть в них какая-то очаровательная загадка, пища для воображения...

Никодим наяву видел, как Николай Александрович мечтательно и хищно улыбается, словно лис, почуявший добычу.

– Но, если ничего не получится, не расстраивайся, ценности в ней никакой нет.

– Хорошо.

– Так вот, что я от тебя хотел. У меня в начале марта командировка на Соловки, позвали над одним их старинным образов поработать. Я хочу взять тебя с собой в качестве подмастерья. Посмотришь, как полевые работы ведутся, мне подсобишь. Что скажешь?

– Я бы с радостью, Николай Александрович, но у меня нет денег на такую поездку.

– Не волнуйся, билет на самолёт я тебе выбью, а там мы будем при монастыре жить за счет заведения. Не олл–инклюзив, конечно, но от голода–холода не помрём. Так что, Никодим, высылай свои паспортные данные и копию диплома с курсов. Крайний срок понедельник.

Эхо оконченного разговора ещё долго звенело в голове Никодима. Он не верил в услышанное, это же просто невозможно... Его берут на Соловки, работать над старинной иконой вместе с лучшим реставратором Севера! Соловецкий монастырь… Обитель древней благодати, невольное пристанище кровавого террора. А что, если остаться там навсегда? Попроситься в послушники, принять постриг, со временем перебраться в отдалённые скиты и жить в молчании и молитвах до самой смерти, внимая морскому ветру в соснах да птичьим голосам. Судьба ничем не хуже той, которую ему пророчит поступление в Московскую Духовную Академию. На Соловках ничто не достанет его. Ни материнские стенания, ни взгляд слепого солнца…

Икона лежала на столе, открыто и надменно, как продажная девка. Даже в безжизненном свете зимнего солнца огонь на ней переливался всеми оттенками красного и золотого. Страшно представить, какого дьявольского величия она может достичь в летний полдень. Телефон, всё ещё зажатый в руке, засветился. Прежде чем осознание вернулась к нему, Никодим нажал на значок фото, шагнул к столу и быстро защелкал по экрану. Издалека, поближе, фрагменты: лицо, морда коня, резной нимб, пустоглазое солнце, вязь имени. Дьявол кроется в деталях, и до чего же искусно сделаны эти детали. Никодим всей душой презирал смысл, вложенный в икону, но не мог побороть эстетического восторга, распаляющегося с каждой секундой, проведённой вблизи кощунственного изображения. Кто бы ни создал его, этот человек был злым двойником Андрея Рублёва, равным ему в таланте, но не в благочестии.

Всадник в пламени не знал смирения, не знал страха пред собственным величием. Спокойно, с долей страдания он бросал вызов всему, что противилось его воле. Как Бог, принесший не щит, но меч.

– Просто немыслимо, – пробормотал Никодим и накинул толстовку обратно на икону. Спеленал её и, помыкавшись по комнате, в итоге убрал под кровать. Святотатство – так поступать с иконой, но только не с подобной. Всякий самозванец заслуживает лежать в грязи.

Помолившись перед работой, Никодим протёр стол, разложил инструменты, приготовил глубокую миску с тёплым клеем и, перекрестившись, принялся за Богоматерь. Нужно отвлечься, с головой уйти в иной образ, светлый, истинный, позволить Божьей милости очистить его от случайного прикосновения зла. Вот Богородица с ласковыми и печальными глазами, а к её щеке нежно прильнул младенец, Спаситель рода человеческого. Сколько любви в этой иконе, сколько непорочного чувства. Оно исходит от олифы благоуханным духом и с каждым вдохом проникает в грудь созерцающего, наполняя его тихим светом.

Никодим зажмурился, глубоко вдохнул аромат ладана и старого дерева, пропитанного маслом, замер в мгновении, вслушиваясь в молитвенные напевы и удары собственного сердца, открыл глаза, взглянул на Богородицу…

И ему стало дурно.

Огромные очи Богоматери и младенца Христа не выражали ничего. Пустота. Бесчувственные лица с искаженными чертами. Грязные, жёлто–бурые краски. Облезлая позолота. Впервые икона, святой образ, золотое окно в иной мир, была просто… Картинкой. Масляным рисунком на тёмном дереве, причём не самым умелым. Он не хотел на неё смотреть, но не от осознания собственной греховности, а потому что смотреть было не на что.

Смертельный ужас стиснул сердце. Никодим застыл, скованный по рукам и ногам. Он не ощущал собственного тела. Его душу поместили в анатомический препарат, в серый труп, только выловленный из ванной с формалином. Он чужой в собственной плоти. Он чужой в собственной голове.

Это не могут быть его мысли. Это не могут быть его чувства. Его не может мутить от душного приторного ладана, он не может тянуться к заклеенному окну, чтобы впустить в свою самодельную келью смрад мирской жизни. Протяжные песнопения монастырской братии не могут разрывать его уши, святые лики не могут вызывать в душе ничего, кроме скуки и… Отвращения.

Это всё пустые доски с краской. Пустые доски с однообразными лицами и фальшивым золотом. В них нет Божьего присутствия. Они хуже, чем пустые, потому что они притворяются святыней, когда на самом деле они…

– Изыди Сатана!

Никодим бросился в красный угол и принялся неистово молиться. Привычные слова оседали на пол серой пылью, а не воспаряли ввысь. В нём что-то сломалось. В самом сердце, где раньше жил Бог, а теперь сидел пламенный всадник, нагло, гордо, как захватчик, как бесстыдный самозванец. Он глядел в него своими трагичными очами и ждал.

Ждал, когда Никодим признает своё поражение.

На улице было пасмурно и сыро, дул стылый ветер с мелким снегом. Погода такая, что даже собачник надолго не выйдет. Никодим прошлялся по району до самого вечера. Околел до полной потери чувств, но в храм поехать не решился, отец Гермоген почует неладное и начнет расспрашивать, а ему стыдно, стыдно признаваться в подобных мыслях! Да в рукоблудии каяться проще, чем в подобном! Пришлось возвращаться домой, больше некуда было податься. Никодим шел к родной многоэтажке как на эшафот. Со всех сторон его окружали тёмные нагие деревья с острыми ветками, на которых расселось голодное вороньё. Гнев матери, чью просьбу он не выполнил, его совершенно не пугал, страх вызывала только маленькая икона, лежащая под его кроватью. Он ведь достанет её. Не выдержит соблазна. Достанет, избавит от чёрного кокона и пропадёт в медном пламени.

Среди языков огня, за правым плечом всадника, под самым длинным лучом слепого солнца притаилось нечто, чего он не в состоянии был постичь. Нечто страшное и великое. Как восстание ангелов против Бога Отца.

Когда он зашёл в квартиру, матери там не оказалось. Её короткое сообщение ударило Никодима обухом по голове. «Попросили остаться на ночную, когда вернусь не знаю. Спокойной ночи». Вот так он остался наедине со Злом. В комнату зайти не решился. С наступлением темноты страх всё сильнее и сильнее окутывал его в липкие сети. Что-то скреблось за стеной. Половицы стонали под ногами. Тишина одиночества, гулкая и жуткая. И некуда сбежать от неё, некуда. Он один на один с пустотой.

Не придумав ничего лучше, Никодим решил переночевать на кухне, стащил подушку и одеяло из материнской комнаты и лёг на полу, давно немытом, местами липком. Накрылся с головой, отвернулся прочь от дверного проема. Но тьма зияла слишком ярко, слишком живо. Она полнилась образами.

Нужно заснуть. Нужно просто заснуть и дотянуть до утра. Будет новый день, он избавится от проклятой иконы, чего бы это ему ни стоило, и всё вернётся на круги своя. Господь не оставит его. Господь укрепит и защитит его.

В глухой ночи, когда усталость наконец-то поборола тревогу, сквозь сон Никодим вдруг услышал что-то. Звук. Тихий и размеренный. Приближающийся к нему. Всё происходило на грани сознания, он не мог точно сказать, звуки шли из коридора или из соседней квартиры. Звукоизоляция тут ни к чёрту. Господи. Это шаги. Едва слышные, твёрдые, с дробью каблука. Нет, это не могли быть соседи с их шаркающими тапками и босоногим топотом. Никодим сжался в комок. Не поворачиваться, не смотреть в дверной проём, в бездонный мрак, где ходит невесть что. Нужно заснуть, скорее, заснуться и очнуться уже утром. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи…

Призрачным шагам вторил стук копыт. Они остановились на пороге кухни.

И тут в спину Никодима ударил обжигающий алый свет. Словно позади раскрылись створки в огненную печь. Сердце прыгнуло в горло и застряло там, поперёк, как огромный дрожащий камень. Дыхание спёрло. Всё тело омертвело от ужаса.

Он мог придумать шаги, мог придумать копыта, но стену его крошечной кухни заливало красным сиянием, и на нём проступали чёрные тени стола, его лежащего тела и бесформенное нечто, застывшее в шаге от него.

Господи, Господи, Господи…

Не в силах даже дышать, Никодим замер беззащитным зародышем на полу. Нужно перекреститься. Хотя бы прочитать про себя какую-нибудь молитву, Символ Веры или Иисусову молитву. Враг рода человеческого не посмеет коснуться того, кто обращается к Господу за помощью. Нужно только начать, прошептать первые слова, беззвучно, от всего сердца…

Они не помогут.

За его спиной стоял не бес и не дьявол. От Него пахло мёдом и гарью. Он мог заговорить с ним и не делал этого, просто выжидал. Всматривался.

Неожиданно жар стал сильнее. Никодим стиснул зубы, чтобы не заорать от боли. Его голову жгло, словно к ней поднесли горящий факел и подпалили волосы. Языки пламени охватили его, кожа вскипела пузырями. Прекратите, прекратите, пожалуйста, умоляю, пре…

Вдруг сознание окрасилось белым.

И видения заполнили его.

Никодим закричал и сам не услышал своего голоса.

***

В соседней квартире визжала кофемолка, ей вторил ворчливый чайник. Никодим очнулся на полу кухни. Всё тело ломило от боли, громко хрустнули шейные позвонки, стоило только поднять голову от подушки. В глаза как песка насыпали, а во рту растрескивалась настоящая пустыня. Затёкшие ноги с трудом выдерживали привычный вес, пришлось одной рукой опираться на стол, пока другой Никодим наливал святую воду в крошечную фарфоровую чашку с крестом. Посеребрённая вода приятно холодила, оставаясь на языке призрачной сладостью.

Он жив. Господи, он жив.

Дрожа от малодушного страха, Никодим встал перед кухонным окном на колени и начал молитву. Ему казалось, он не сможет, только не после того, что произошло накануне. Наплевать, приснились ему шаги и красный свет на кухне или нет. То, что происходило с ним, пока он работал над иконой Богоматери, точно случилось наяву. Проклятый всадник осквернил его, отрезал его от Господа, лишил его спасения и жизни вечной, и теперь… Никодим молился. С прежним усердием и чувством, с привычным замиранием сердца и благодатным послевкусием от последнего «аминь».

По впалой щеке скатилась одинокая слеза и пропала в бороде. Господь не оставил его. Он по-прежнему жив для Спасения.

Оставлять проклятую икону дома нельзя, ещё одна такая ночь – и он сойдёт с ума или ещё что похуже. Отдать её отцу Гермогену, отдать Николаю Александровичу, первому встречному на перекрёстке в полночь, кому угодно. Но в идеале тому, кто максимально далёк от веры и не станет задавать лишних вопросы.

С тех пор, как при крещении он принял имя Никодим, вокруг него не осталось людей вне Церкви, кроме матери и…

– Даров, Димыч, заходи.

Янка опять перекрасила волосы в жуткий, неестественный цвет. Кажется, ещё летом это был фиолетовый, а сейчас розовый как платье куклы Барби. Ещё и в весе прибавила, но это её ничуть не смущало, по дому она расхаживала в коротком топе и шортах. На пышной груди красовалась татуировка в виде драгоценного камня, в носу блестело кольцо, ещё дюжина украшала уши. Когда она говорила, Никодим старался не смотреть на её губы, чтобы случайно не увидеть разрезанный змеиный язык.

– Извини, что потревожил, – он тупо топтался на пороге, боясь ступить своими грязными ботинками на светлый паркет.

– Да ладно, с супер–мега срочными раскладами я закончила, за остальные уже вечером засяду, мне по темноте как раз лучше работается. Ты не стой в дверях, проходи. Тапочки? Давай надевай, мать придёт, уши мне открутит, если ты без тапок ходить будешь. Гостеприимство, ёбанный рот. Нормас по размеру? Кайф. Чай, кофе, пиво, энергос? Как хочешь, а я за энергосом. Будь джентльменом, открой, а?

Ногти у неё были настолько длинными, что больше напоминали когти оборотня–трансвестита. Скрывая отвращение, Никодим вскрыл цветастую банку. Раздалось характерное шипение и сразу запахло сладкой химией и тропическими фруктами. Янка с наслаждением приложилась к банке, оставив на металлической крышке фиолетовый отпечаток губ.

– Что там тебе заныкать надо, родной? Учти, если совсем адовая запрещёнка, то это не ко мне. Травка, таблетки – куда ни шло, а порошки у других прячь. Прокурора никто, конечно, без предупреждения шманать не станет, но мать мне устроит такой допрос с пристрастием, что фашистам и не снилось.

– Я не наркоман.

– Да? А по виду не скажешь. Выглядишь как залежавшийся труп торчка, – Янка плюхнулась в своё навороченное геймерское кресло и покровительственно махнула ему на кровать, огромную, двуспальную, застеленную чёрным постельным бельём и пледом. Никодим неловко притулил свой тощий зад на самом краю.

В гости к Янке он не заходил класса так с девятого, и в те далёкие нежные времена её комната ещё хранила в себе отпечаток беззаботного зажиточного детства. Светлые обои с оленёнком Бэмби, двухъярусная кровать при том, что Янка была единственным ребёнком своей сильной и независимой матери, потолок с фосфорными звёздочками, белый платяной шкаф, заклеенный наклейками с Барби, феями и чародейками, шведская стенка, на которой они резвились вдвоём, свой собственный телевизор с DVD–проигрывателем и приставкой и кругом игрушки, целые армии плюшевых мишек, заек и котиков, Барби, принцесс... Сейчас вместо них стояли фигурки персонажей аниме и разных компьютерных игр, кровать для двух друзей заменило идеальное лежбище для порока, телевизор стал тоньше и шире, под ним красовалась приставка последней модели и пара геймпадов. Неизменными остались только платяной шкаф да потухшие звёздочки на потолке. По всему периметру комнаты пролегли линии огоньков, освещающих комнату фиолетовым светом. Ни единого луча солнца не прорывалось сквозь плотные чёрные занавески.

Когда–то они были лучшими друзьями. И в сопливом детстве, когда он жил ничуть не хуже Янки и утопал во всех мирских благах, и в подростковые годы, когда не стало его отца и всё постепенно скатилось к нынешнему жалкому существованию. А потом он принял православие, и с Янкой ему стало не по пути. Нет, она хорошая девчонка, добрая, отзывчивая, душа компании, но её образ жизни, все эти тусовки, пьянки, парни, подружки, рейвы, гадания на таро… Дурные сообщества развращают добрые нравы, но и от них бывает польза.

– Ну, кайся давай, с чем пришёл? Что прятать будем?

Он протянул ей икону, плотно закутанную в грязную наволочку с цветочками, которую мать отложила на тряпки.

– Ого! Это что? Книга?

– Икона. Хранить нужно в тёмном сухом месте, лучше лишний раз не трогать, она старая.

– Хераси. А зачем её прятать? Ворованная? – Янка с любопытством зверька крутила свёрток в руках, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь изношенную ткань.

– Нет, не ворованная, мне её отдали для учёбы. Просто… Мать мне запретила приносить новые иконы, ругается, типа я и так всю комнату ими завешал.

– А–ха–ха–ха, да, помню твою комнату. Чисто монастырь в миниатюре. Что, по-прежнему играешь в праведника?

– Это не игра.

– Ага, «мама, это не фаза, это моя жизнь». Ладно, если без шуток, я удивлена, что ты в монахи не подался сразу после школы. Тебя тогда так двинуло на этой теме, что я даже испугалась. У всех ЕГЭ, вписки, поступление в универ, а у тебя иконы, псалмы и храм каждую субботу и воскресенье. Треш просто! Как в том фильме про злобного пацана, который всех цитатами из Библии кошмарил.

Вспомнив о своих неудачных попытках поступить в семинарию, Никодим сжался от стыда. Разбитная Янка, вся покрытая татуировками и давно забывшая натуральный цвет своих волос, поступила в первую волну в лучший университет Архангельска, на факультет информационных технологий, и до сих пор не вылетела оттуда, а его не брали в семинарию второй год подряд. Без объяснения причин.

– Я ещё не готов к постригу, – глухо ответил Никодим. – Сейчас реставратором подрабатываю, а дальше видно будет.

– Ну круто, круто. Можно поглядеть, а? Я, конечно, нихера в этом не понимаю, но интересно же. Старая икона?

– Очень. Лучше её не трогать, она вся рассыпается.

– Я одним глазком.

– Янка!

Поздно. С неожиданной прыткостью Янка отскочила от кресла к двери и стащила наволочку с иконы. Никодим застыл без движения. Спокойно. Нельзя дёргаться, нельзя подходить ближе и смотреть. Янка всё равно ничего не поймёт. Она горазда только читать свои таро да астрологические карты.

– Ух ты! Прикольно. Огонь прямо как настоящий. А солнце тут при чём?

– Не знаю. Какая-то малоизвестная школа иконописи, ещё не разобрался.

– Как по мне язычеством попахивает или эзотерикой.

– В православии вообще–то нормально изображать Солнце и Луну на иконах, – ощерился Никодим и тут же поспешил взять себя в руки. Зачем он защищает поганую икону? Если она из Янкиного мракобесия вылезла, то пусть забирает хоть на совсем, ему же легче. Только не надо изображать при нём знатока иконописи, когда вокруг дымятся вонючие индийские благовония и сверкают магические кристаллы.

– А надолго ты собираешься у меня её оставить? – судя по голосу, Янка не горела желанием прибрать икону к рукам. Меж её бровей залегла напряжённая складочка, а глаза продолжали буравить изображение слепого солнца. Нет, она всё-таки почуяла неладное! Интересно, это бесы делают её такой проницательной?

– Пока не знаю. На пару месяцев точно.

– Окей. Без проблем. Её проверять надо?

– Нет, пусть просто лежит.

Застыло неловкое молчание, за которым последовал ещё более неловкий разговор о том, кто как живёт. Когда Никодим проблеял банальное «ну, мне пора», Янка явно выдохнула с облегчением.

По пути домой он зашел в первую попавшуюся церковь и поставил свечку. Завтра будет суббота, вечерняя служба, а за ней воскресенье, исповедь, литургия. Привычный церковный распорядок. Никодим возвратился домой в самом благостном расположении духа, даже решил помыть полы до прихода матери. Начал с кухни и коридора, которые она обязательно проверит, потом её комната и его собственная. Простой, монотонный труд успокаивал разгулявшиеся нервы.

Закончив с уборкой, Никодим вернулся к иконе Богоматери. Помолился, включил песнопения, совсем тихо, чтобы не напрягали. Ладан жечь не стал, и без того хватало запахов. Рука с кисточкой дрожала, когда он набирал клей и наносил его на поверхность иконы. В горле ещё стоял тошнотворный ком, но с исчезновением лика проклятого всадника Никодиму стало спокойнее. Прежнего возвышенного вдохновения не появилось, но не было и кощунственного отвращения. Он медленно возвращался на свой путь.

– Дима! Это что ещё такое?! – протяжный вопль матери вернул его на землю. На затёкших ногах Никодим кое–как вывалился из комнаты. Мать застыла на пороге кухни, взбешённая до предела, аж волосы дыбом встали.

– Что ты здесь делал, паразит?! Свечи свои чёртовы жёг?! – она накинулась на него разъярённой толстотелой гарпией. Никодим вжался в стену, инстинктивно выставил перед собой руки. Во гневе мать ничем не погнушается, а затрещины у неё медвежьи, может и голову снести.

– Сволочь! Святоша недоделанный! Да ты знаешь, сколько стоит новый ламинат постелить?!

– Мать, ты вообще о чём?

– О чём?! Посмотри, что ты с полами сделал, скотобаза!

Дурнота медленно поднялась по глотке.

На входе в кухню темнело огромное пятно, непроглядно чёрное, с острыми лучами, один из которых, самый острый, самый длинный, тянулся вглубь кухни. В то самое место, где ночью, умирая от ужаса, лежал Никодим.

В голове зазвенел погребальный колокол.

– Это не я…

– А кто, а? Дед Бабай? Или, может, домовой распоясался?

– Ладно, я уберу… Просто плохо помыл полы, – не слыша себя, бормотал Никодим. Он не видел ничего вокруг себя, только жуткое лучистое пятно, глубокое как яма. Как сама Бездна.