Вася в квадрате, или Иногда планы идут не по плану

— П.?

— Там сказали, можно анонимно, фамилия по желанию. — Он пожал плечами. — Желания не было. А буква осталась.

— И что она означает?

— Пупсик. Ты же сама назначила.

Человек записался к венерологу под кличкой, которую получил за пять дней до этого у входа в стриптиз-клуб. Я хотела сказать, что это идиотизм, но промолчала. Тот, кто не раздаёт свою фамилию там, где её не требуют, как раз умный. Оставалось проверить, его ли это бумага.

— Квитанцию.

Он уже держал её в руке: сложенный вчетверо листок из бумажника.

— Я подумал, что ты спросишь.

Я развернула. Девятнадцатое августа, начало восьмого, сумма, номер заказа. Тот же номер стоял под штрихкодом на бланке, до последней цифры.

— Годится. — Я вернула ему телефон и квитанцию. — Теперь это документ.

— А твои?

Я прокрутила своё письмо до десяти строчек и повернула к нему экран. Правила для двоих. Он тоже прочитал все десять, а выше листать не стал. Воспитанный. Или просто не продажник.

Я взяла харчо. Он заказал двенадцать хинкали, ел руками, как положено, и джемпер не пострадал. Нине Сергеевне будет что доложить. Между шестым и седьмым он показал мне фотографию: локоть, синяк на пол-локтя, в углу дата.

— Двадцать второе августа. Компенсация.

— Хороший синяк. Качественный. Во сколько оцениваешь?

— В десерт.

— Здесь на десерт пахлава.

— Тогда в два десерта.

Пахлаву я ему заказала. Когда унесли тарелки, я перешла к главному.

— Теперь условия.

— Ещё?

— Те были медицинские. Эти организационные.

— Слушаю. — Он откинулся на спинку стула и сложил руки, как на лекции.

— Звоню я. Встречаемся, когда удобно мне. Мы не пара. Это для здоровья: не для ЗАГСа, не для статуса «ВКонтакте» и не для знакомства с мамой. Я тебе ничего не обещаю, ты мне ничего не должен. Захочешь уйти — скажешь словами, а не пропадёшь. Я поступлю так же.

— А если мне будет удобно в другой день?

— Скажешь. Я рассмотрю.

— А цветы можно?

— Зачем?

— Низачем. Можно?

— Мне их ставить некуда.

— Значит, маленькие, — заключил он.

Я не нашлась, что на это ответить, и сделала вид, что не слышала. Счёт принесли в кожаной папке и положили, разумеется, перед ним. Я подвинула папку к себе раньше, чем он протянул руку.

— Вась.

— Ресторан был мой долг, а долги я закрываю сама.

Пупсик подумал. У него это заметно: он не хмурится и не спорит, а просто молчит две секунды и выдаёт решение.

— Хорошо. Тогда я должен тебе ужин.

— Ты мне ничего не должен, мы только что это…

— Это не тебе. Это мне. Для здоровья.

Сука. Я расплатилась и оставила чаевые. Когда мне нечем крыть, я человека либо увольняю, либо беру на работу. Этого я, похоже, брала.

— Машина за углом, — хмыкнула я. — Едем ко мне.

Он не спросил ни «ты уверена», ни «а может, ко мне». Встал и придержал дверь. За три года сюда входили Лера с Аней, дважды, и сантехник. Сегодняшний шёл по другой статье. Он разулся без напоминания, огляделся и остановился перед креслом.

— Это что?

— Массажное кресло.

— Серьёзное, — оценил он с уважением. — Можно?

— Нельзя. Оно здесь дольше тебя и старше по званию.

— А диван?

— Диван можно.

Пупсик сел рядом. Я повернулась к нему, собираясь что-то сказать, и забыла что. Ну охуенно. На работе рот не закрывается, а тут закончились слова. Он не торопил. Убрал прядь у меня со щеки и задержал руку — ненадолго, будто оставляя мне время передумать. Я взяла его за ворот джемпера и притянула к себе. С первого раза мы стукнулись зубами.

— Блядь.

Он тихо засмеялся.

— Очень романтично, — заметила я.

— Зато искренне.

Вторая попытка получилась лучше. Под поясницей собралась складка пледа. Я поёрзала, потянула его из-под себя. Он сразу отодвинулся, помог высвободить край и подождал, пока я устроюсь. Надо же. Видит, что неудобно, — двигается. Без обиды на лице. Элементарная, казалось бы, комплектация, а хрен найдёшь.

— Иди сюда, — позвала я.

Пупсик вернулся, и я поймала себя на том, что улыбаюсь ему, даже спрятать не успела. Он целовал медленно. Не лез языком в гланды, не мял мне затылок, как кочан, — просто целовал и замечал, как я отвечаю. Оказывается, можно вполне убедительно высказаться и без слов. На планёрках бы так. Я потянула его джемпер вверх. Футболка поехала следом, он поднял руки, помогая, и всё это вместе застряло у него на голове. Мы опять засмеялись. Потом он выбрался, растрёпанный, и я перестала смеяться. Широкие плечи. Тёплая кожа под ладонями. Я провела руками по спине, чувствуя, как двигаются мышцы, остановилась у пояса джинсов. Он выдохнул мне в шею. Ага. Вот так тебе нравится.

Моё платье он снимал медленнее. Нашёл молнию на спине, потянул — и останавливался на каждом сантиметре: целовал ключицу, плечо, с которого сползла лямка. Щетина царапнула кожу, и я невольно выгнулась. Он замер на секунду, посмотрел на меня. Нет, всё правильно. Продолжай. Лифчик он расстегнул одной рукой, не глядя. Ну конечно, годы тренировок, видимо, не прошли даром. Его ладонь легла мне на грудь, а большой палец прошёл по соску. Так. Этот маршрут я уже знала. У предыдущих кандидатов он почему-то считался обязательным. Иногда хотелось спросить: вы меня вообще замечаете или каждый вспоминает, как у него однажды хорошо получилось?

— Подожди, — попросила я. — Мне нравится по-другому.

Он остановился и посмотрел на меня. Я на секунду замялась. Сейчас начнётся. «А всем нравилось». Поздравляю, блядь. Передавайте всем привет. Но он ждал. Спокойно, без выражения оскорблённого профессионала. И я объяснила. Оказалось, можно обычными словами, без извинений и предварительной похвалы.

— Так? — уточнил он.

— Да.

Он не стал ничего изображать. Просто убрал руку с груди — и пошёл туда, куда я сказала. Губами по шее, под ухо, — меня тряхнуло, как от тока, и я услышала собственный стон — низкий, непривычный. Он тоже услышал. Поднял голову, и по его лицу было совершенно понятно: доволен. Вот же самодовольная морда. Я притянула его обратно, не давая времени насладиться победой. Он вернулся к шее — и вдруг взял меня за плечи и развернул к себе спиной. Я не поняла зачем, собиралась сказать, что не подписывалась на подобные эксперименты и поза догги-стайл не входит в мои предпочтения, когда его язык оказался между лопатками. Я перестала дышать и зажмурилась. Чёрт, парнишка знает, что делает.

Губами, потом языком, медленно вдоль позвоночника вниз, до самого края трусиков. Я вцепилась в спинку дивана и забыла, что хотела съязвить. Он провёл ладонями по моим бокам, и я почувствовала, как он дышит мне в спину. Я уже решила про себя: да похуй, потрахаемся, как собаки. Но он удивил меня снова, развернул обратно, лицом к себе, и уложил на диван — просто, одним движением. Я хотела спросить, мы сексом собираемся заниматься или акробатические номера репетируем, но вопрос застрял в горле, потому что он пошёл ниже по животу — не «обозначил маршрут и поехал», а по-настоящему: губами, языком, дыханием вокруг пупка и ниже, до кромки кружевного белья.

Потом — внутренняя сторона бедра. Он поцеловал — и у меня всё внизу живота сжалось в один горячий узел. Провёл языком по бедру вверх, медленно, в сторону. И ещё раз. И ещё, каждый раз ближе, и я сама развела ноги шире, не думая, и тихо сказала «блядь». Он взялся за кружево и потянул вниз по ногам — медленно, как снимал всё остальное, — и на мне не осталось ничего. А на нём — джинсы. Несправедливо. Мы возились с его ремнём, пуговицей, молнией, с этим идиотским пледом, который опять оказался подо мной. Я ударилась локтем о подлокотник и выругалась. Он снял носки — отдельное спасибо, я это ценю, — потом стянул джинсы одним движением вместе с нижним бельём, подхватил меня под колени и помог устроиться удобнее.

Я посмотрела на то, с чем предстояло работать, и на секунду перестала соображать. Про размер врут все. Мужчины — в большую сторону, женщины — что он не важен. Важен. Маленький член не трагедия, просто непонятно, что с ним делать: на ёлку не повесишь, в рамку не вставишь, а для остального — ну такое себе счастье. У меня бывали кандидаты, у которых всё было на пятёрку — и характер, и чувство юмора, и фигура, — а потом снимались штаны, и я думала: ну ладно, человек-то хороший. Здесь «ну ладно» не понадобилось. Я подумала «ого». Потом — «это всё мне?». Потом, совсем некстати, — «а поместится?». Джекпот мне до сих пор не выпадал.

— Охренеть, — только и смогла произнести я.

Уши у Пупсика порозовели, но прикрываться он не стал. Красоваться тоже. Просто дал рассмотреть. И я смотрела, не отрываясь, пока не поймала себя на том, что облизываю губы, как дура у витрины. Спокойно, Василиса. Не пялься. Не пялиться не получалось.

Сначала я подстраивалась под него. Потом он поймал моё движение, и больше не приходилось ничего согласовывать — мы просто двигались, горячо, кожа о кожу, диван скрипел под нами на каждом движении, и мне было плевать на соседей. Внешние данные кандидата подтвердились в полном объёме. С инициативой тоже всё в порядке. И ни одного «тебе хорошо?» голосом человека, который заполняет анкету. Хорошо мне, блядь. Вот даже замечаний нет. Непривычно.

В воскресенье я проснулась в начале десятого, без будильника и не по диагонали. Диагональ была занята. Пупсик спал вдоль, на самом краю, на диванной подушке, за которой, видимо, ночью сходил сам. Мои три лежали там, где я их оставила: одна под головой, вторая в обнимку, третья между коленей. Ни на одну он не покусился. Я полежала и провела ревизию. Спина не болела. Голова была пустая и лёгкая, как в первый день отпуска. Организм, подавший заявку ещё в августе, получил всё по списку и претензий не имел. Оставался второй вопрос, важнее первого. Чужой человек в моей квартире, в воскресенье утром, когда я ни с кем не разговариваю. Я прислушалась к себе, как прислушиваются к двигателю после ремонта. Ничего не стучало. Человек не раздражал.

Пупсик ушёл в одиннадцать. Без намёков, допив кофе, который сам и сварил: турку он нашёл с первой попытки.

— Сахар? — спросил он от плиты.

— Не кладу.

— Запомню.

— Запоминать необязательно.

— Мне нетрудно.

В дверях он не спросил, когда увидимся. Сказал «позвонишь», и не вопросом. В полдень у меня был первый просмотр квартиры.

«Уютная двухкомнатная квартира» ждала меня у Савёловской, на пятом этаже, за девять сто. Показывала её девушка по имени Алина, которая каждое предложение заканчивала так, будто вручала мне приз. Уютной квартира была в том смысле, что в ней всё находилось рядом. Тридцать девять метров на две комнаты, причём вторая получилась из первой при помощи шкафа. Кухня — пять метров, холодильник стоял в коридоре.

— Зато на кухне просторнее! — объяснила Алина.

— А вторая комната где?

— Вот! — Она показала за шкаф. За шкафом стояла кровать и больше не помещалось ничего, включая человека, который захочет её застелить. — Зато всё под рукой!

— Под рукой у меня здесь будет противоположная стена.

— Многим нравится!

— Верю. Я и в плацкарте ездила. Жить там не осталась.

Алина просияла: по-моему, из всего сказанного она расслышала только «верю». Я поблагодарила её и в машине заполнила первую строчку словаря. Уютная — маленькая.

В два часа меня ждал «исторический дом» в переулке у Новослободской. Девять семьсот, третий этаж, потолки три двадцать. Риелтора звали Эдуард, он был в шарфе, несмотря на тёплый день, и говорил о квартире так, будто продавал её вместе с эпохой. Лепнина родная. Двери родные. Подоконники такие, что на них можно жить. В этом доме, сообщил Эдуард, понизив голос, бывал Маяковский. Я посмотрела на потолок. По потолку к люстре шёл витой провод на фарфоровых роликах.

— Проводку, я смотрю, тоже он тянул.

— Это аутентичная деталь, — произнёс Эдуард с достоинством.

— Она под напряжением?

— Разумеется. Дом жилой.

Дальше аутентичного прибавилось. Газовая колонка в ванной, ровесница лепнины. Перекрытия деревянные, о чём Эдуард сказал «тёплые». Пробки в щитке кто-то усилил проволокой.

— А соседи кто? — поинтересовалась я.

— Интеллигентнейшие люди. Профессор, вдова дипломата, семья музыкантов.

— И как они переносят проводку?

— Привыкли, — ответил Эдуард после паузы.

Вторая строчка словаря: исторический дом — проводка тоже историческая.

Вечером я стирала, готовила на три дня и ни с кем не разговаривала: воскресенье. Турка стояла на сушилке. Я убрала её в шкаф. Как Пупсик её держал, я почему-то запомнила. В десятом часу телефон на кухне звякнул.

«Вечер. Без оценки».

«Утро оценено», — написала я.

«И как?»

«Проходной балл».

«Мне хватит», — ответил он и больше в тот вечер ничего не писал.

В понедельник на экране появилась первая зелёная строчка, Жаннина: клининговая компания заплатила за квартал вперёд. Смотрели на неё, как на первый подснежник. К обеду отдел знал, что я ищу квартиру: стены у аквариума стеклянные, а слово «санузел» мои слышат даже через закрытую дверь. Советы начались сразу.

— Перекрытия смотри, — произнёс Илья, не отрываясь от схемы. — Деревянные не бери. У нас сосед сверху ронял гантель, так люстра полдня качалась.

— Выше пятого этажа не надо, если лифт один, — добавила Жанна.

— Вась, у меня друг риелтор… — начал Серёжа.

— Серёж, у тебя друг везде. Поэтому нет.

Он не расстроился. Друг у него, по-моему, образовался только что, пока он договаривал фразу.

В семь вечера у меня был третий просмотр, и на него со мной поехала Лера. Узнала она обо всём в воскресенье, из одного моего сообщения, перезвонила через минуту и задала единственный вопрос:

— Сколько у тебя?

— До девяти восьмисот. Сорок процентов мои, остальное банк.

— А всё своими слабо?

— Не слабо. Глупо. Квартира будет, денег не будет.

— Вась, — произнесла тогда Лера с чувством. — Ты единственная женщина из моих знакомых, которая сама себе папик.

У самой Леры за десять лет в Москве набралось четыре квартиры, и все четыре она сдавала. Началось с жилья, которое ей покупали мужчины. Дорогую квартиру Валерия могла продать, взять попроще, а разницу отложить на следующую покупку. Ремонт делала без дизайнерских подвигов: чтобы было чисто, удобно и ничего не отваливалось. После нескольких таких ремонтов она знала, на чём можно сэкономить, а за что потом придётся платить дважды.

Сама при этом жила в съёмных. Каждый новый мужчина знал, что собственного жилья у неё нет. О том, как над этим вопросом поработали предыдущие, Лера не распространялась. Квартиры называла своей пенсией: хотела хорошо жить и тогда, когда уже не захочется никому нравиться. Все четыре были заняты жильцами и каждый месяц приносили деньги, за которые не требовалось быть красивой, весёлой и свободной вечером. Я откладывала на квартиру. Лера откладывала квартиры.

На Дмитровскую она приехала на такси, в светлом плаще, и риелтор, полная женщина с папкой, сначала решила, что покупает Лера. Квартира шла за восемь шестьсот, и в объявлении значилось: «требуется косметический ремонт». Хозяйка умерла зимой, продавал племянник. Дверь открыли, и Валерия взяла меня за локоть.

— Стой.

Мы остановились на пороге. Перед нами была прихожая с вешалкой, трюмо, ковровая дорожка и дальше комната: сервант, хрусталь, ковёр на стене, кресла под покрывалами. Чисто, тихо и ничего не тронуто года с семьдесят восьмого. Лера молчала секунд десять. Так она смотрит на чужую сумку, прежде чем назвать цену и год.

— Проводка, трубы, полы, окна, двери, сантехника, плитка, — перечислила она. — Стены ровнять. Потолок посмотрим. Два миллиона, если мебель вынесут сами. Два двести, если выносить тебе.

— Здесь только косметика! — возмутилась риелтор.

— Косметика — это когда есть лицо, — отрезала Лера. — А тут сначала хирургия.

— Квартира в жилом состоянии!

— Она не в состоянии. Она устала. — Лера наконец шагнула внутрь и тронула пальцем обои. — Не грязная, не убитая. Уставшая.

Я прошла на кухню. На столе лежала клеёнка с грушами, возле плиты стояла солонка с пластмассовой крышкой. Подоконник был заставлен пустыми цветочными горшками.

— Окно можно открыть?

— Конечно, — разрешила риелтор. — Всё работает.

Я повернула ручку и потянула раму. Рама не пошла. Потянула ещё раз, придерживая второй рукой подоконник.

— Его давно не открывали, — пояснила женщина.

Лера подошла, посмотрела на несколько слоёв краски по краю и трогать ничего не стала.

— До замены я бы уже и не начинала.

Я отпустила ручку. Ещё не хватало купить квартиру потому, что оторвала от неё кусок. Под мойкой стояли ведро, банки с какой-то засохшей краской и лежала тряпка. Лера присела, посветила телефоном в глубину шкафа и поднялась, отряхивая колени.

— Сюда мастера надо приводить. Пусть смотрит, что там с трубами.

— Так цена с учётом ремонта, — заметила риелтор. Уже без возмущения. — Готовая квартира в этом районе стоила бы совсем других денег.

Тут она была права. Я достала телефон и открыла калькулятор. Сорок процентов от восьми шестисот — три миллиона четыреста сорок. Ещё два на ремонт, если Лера не ошиблась. Пять четыреста сорок своих денег, прежде чем я сюда нормально въеду. Без новой мебели. И без тех прекрасных открытий, которые случаются, когда снимают старую плитку. Заебись. Ипотека меньше, а из кармана сразу вынь больше. Именно ради этого я, конечно, и берегла запас.

— Можно делать постепенно, — предложила риелтор. — Сначала одну комнату, потом другую. Здесь же жили.

— Жили, — согласилась я. — А я здесь буду после работы штукатурку с макарон сдувать.

— На время ремонта кухню можно закрывать.

Я посмотрела на дверь. Она стояла приоткрытой, потому что в пол упирался нижний угол.

Лера поймала мой взгляд и ничего не сказала. Спасибо. Иногда от подруги требуется именно это.

Я вернулась в комнату. В серванте за стеклом стояли рюмки, которыми, судя по их количеству, когда-то пользовались большой компанией. Одно кресло было продавлено сильнее другого. На его подлокотнике покрывало аккуратно подвернули, чтобы не сползало. Смеяться больше не хотелось.

— А вещи племянник заберёт?

— Что-то заберёт. Остальное можно оставить, если вам нужно.

Мне не было нужно. И произносить это здесь почему-то было неловко. Банки в кладовке стояли по росту, на трюмо лежала расчёска. Человек прожил здесь жизнь, а я ходила и считала, сколько будет стоить всё это вынести. Расчёску даже не убрали. Квартиру уже продают, а расчёска лежит. Я закрыла кладовку.

— Спасибо. Я подумаю.

Лера посмотрела на меня и первой пошла к выходу. Покупать чужую жизнь, чтобы потом вывозить её контейнером, я была не готова, и не из-за двух миллионов. Третья строчка: косметический ремонт — сначала эвакуировать прежнюю жизнь.

В машине Лера пристегнулась и повернулась ко мне.

— Запомни: квартиру, как и мужчину, смотрят утром. Вечером всё выглядит лучше, чем есть.

— Утром я работаю.

— Значит, в воскресенье. Но при дневном свете.

— Учту.

— Теперь главное. Второй этап был?

— Был.

— И?

— Рекламаций нет.

— Вася. Я спрашиваю как подруга, а ты отвечаешь как склад.

— Хорошо. Как подруге: в воскресенье утром он был у меня дома, и я не захотела его убить.

— О господи. — Лера развернулась всем корпусом. — Это серьёзнее, чем я думала.

— Это для здоровья.

— Для здоровья, Вась, ходят на пилатес. Покажи его.

— Он не выставочный образец.

— Тем более покажи.

Я пообещала подумать, то есть отказала. Лера это поняла. Ждать она умеет лучше меня.

Во вторник просмотров не было, был бокс. На втором раунде тренер остановил меня ладонью.

— Ты считаешь.

— Метры.

— Считай удары. Метры тебе сдачи не дадут.

В среду я уехала из офиса в шесть и успела на два адреса. Первый стоял в таблице с пометкой «пять минут до метро». Мне метро не нужно, я на машине. Но если человек округляет дорогу, я хочу знать, что ещё он округлил. Машину я оставила у «Тимирязевской» и засекла время. Четырнадцать минут. У подъезда ждал мужчина в спортивной куртке.

— Четырнадцать, — сообщила я ему.

— Это вы шли прогулочным. Быстрым шагом — пять.

— Быстрым шагом — девять. Пять — это если тебя преследуют.

Он засмеялся и повёл меня наверх.

Квартира была нормальная. В прихожей можно было снять пальто, не запихивая локоть в соседскую квартиру. Обе комнаты отдельные, ванна полноценная, холодильник на кухне. После воскресенья я уже ценила, когда бытовые приборы находятся там, где их ожидаешь. Я прошла в большую комнату, открыла окно, послушала. Закрыла. Вернулась в коридор.

— Ремонт свежий, — сообщил мужчина. — Можно заезжать.

Обои мне не нравились. Светло-бежевые, с завитушками. Я посмотрела на них ещё раз и решила, что с завитушками как-нибудь договорюсь. Они хотя бы молчали. Кухня закрывалась дверью. Я специально проверила: закрыла, открыла. Мужчина наблюдал с лёгким удивлением. Подожди, дорогой. Я сегодня ещё скромно себя веду. После следующего просмотра, возможно, начну ложиться в ванну. Восемь метров по объявлению. На вид меньше. Рулетку я с понедельника носила в сумке. Сумка от этого приятнее не стала, зато появилась возможность проверять чужой оптимизм.

— Можно?

— Да измеряйте, конечно.

Я измерила. Потом ещё раз. Два на три двадцать. Шесть сорок.

— По документам восемь, — заверил он.

— По документам у вас и до метро пять минут.

— Ну, дорога — это кто как ходит. А метраж мне такой дали.

— План есть?

Он достал телефон, полистал фотографии, заглянул в переписку.

— Сейчас не найду. Могу потом прислать.

Я убрала рулетку. От того, что он найдёт фотографию, стены не разойдутся. У окна стоял стол. Я выдвинула стул, села, посмотрела на холодильник. Чтобы открыть нижнюю дверцу, мне пришлось бы встать.

— Стол можно меньше поставить, — заметил мужчина.

— Можно.

— Или откидной. Сейчас хорошие делают.

Я поднялась и задвинула стул. Между мойкой и плитой оставалось место под разделочную доску. Под одну. Если поставить рядом кастрюлю, доску придётся куда-нибудь переселить. Я готовлю на три дня. Это кастрюля, сковородка, продукты, которые надо куда-то положить, и я, которая тоже, сука, занимает место.

— Здесь семья жила, — добавил он. — Три человека. Помещались.

— Я верю.

И действительно верила: люди много где помещаются. Я вон тоже села, а потом встала, чтобы холодильник открыть. Очень деятельная жизнь намечается. Я ещё раз заглянула в комнаты. Нормальные комнаты. Нормальная ванна. Даже завитушки уже не раздражали. На секунду захотелось согласиться: ладно, с кухней потом разберусь. Потом — это после того, как я заплачу. Охуенный момент для знакомства с собственными неудобствами.

— Спасибо, — сказала я. — Но кухня для меня маленькая.

— Вы подумайте. В остальном же подходит.

Я кивнула. В этом и была вся пакость: в остальном подходило.

Последним в тот вечер шёл «тихий зелёный двор». Двор действительно был тихий и зелёный: клёны, скамейка, кошка на капоте. Беда в том, что ни одно окно квартиры туда не выходило. Все три смотрели на Дмитровское шоссе, и шоссе смотрело в ответ. Хозяин, пожилой мужчина в жилетке, встретил меня у открытого окна.

— К шуму привыкаешь за неделю! — прокричал он.

— А вы сколько привыкали?

— Что?

— Сколько вы привыкали?!

— Двадцать лет!

Я прокричала, что верю, и ушла, пока не привыкла тоже.

Домой я вернулась в десятом часу, сняла костюм и села с таблицей на кухне. В столбце «перевод» за день прибавилось две строки. Пять минут до метро — если тебя преследуют. Тихий двор — вашим окнам туда не надо. Ниже я дописала то, на что даже не поехала: хватило телефона. Развитая инфраструктура — шаурма под окном, круглосуточно. Торг уместен — цену брали с потолка, причём с высокого. Срочная продажа — торопиться должны вы.

Пять квартир за четыре дня, и ни одной, блядь, своей. Я снова открыла фотографии той, у Тимирязевской. На снимке кухня выглядела вполне прилично. Стул аккуратно задвинут, холодильник закрыт. Никто не пытается одновременно сидеть и доставать сметану. Красота. Может, я действительно доёбываюсь?

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на свою кухню. Слева стояла чашка, справа лежал телефон, передо мной был ноутбук. На плите — кастрюля. Ничего не требовалось убрать, чтобы достать что-нибудь ещё. Я привыкла к этому настолько, что даже не внесла в список. Внесла. Место, чтобы готовить и есть без перестановки мебели. Потом вернулась к цене квартиры на Дмитровской. Рука сама потянулась к калькулятору. Так. Мы это уже считали. От повторного сложения ремонт бесплатным не станет. Я закрыла объявление.

Работа у меня такая — искать, на чём можно договориться. Здесь уступить, там попросить, тут пережить, потому что в остальном предложение хорошее. Вот я и дома села сама себя уговаривать. Ещё бы позвонила себе завтра и спросила, что мешает принять решение. Блядь, Вася. Тебе там жить. С бежевыми завитушками я готова была мириться. С маленькой кухней — нет. С чужой мебелью можно разобраться. Делать капитальный ремонт между работой и сном я не собиралась. И злиться всё-таки было на кого. «Уютная» — это они стараются продать. Восемь метров вместо шести сорока — это уже рассчитывают, что я не проверю. Я тоже пишу клиентам «оптимальное решение», но количество в счёте от этого не увеличивается.