Вася в квадрате, или Иногда планы идут не по плану

Лина Личман

Вася в квадрате, или Иногда планы идут не по плану

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 2015 году.

Первое сентября я не люблю с семи лет и за двадцать четыре года не нашла ни одной причины передумать. Сначала это был день, когда у тебя при свидетелях отбирают лето, а ты ещё должна стоять с цветами и радоваться. Потом к моему первому сентября добавилось чужое. Брат пошёл в первый класс, когда я пошла в одиннадцатый, и в августе мне выдали список: костюм, сменка, прописи, обложки, счётные палочки. «Ты же старшая». Рожала мать, а я, видимо, должна была радоваться, что мне хотя бы схватки не достались. Отстояв три очереди на школьном базаре, я расплатилась и на сдачу купила себе колготки. Свою последнюю школьную линейку я провела на чужой: первый «Б», гладиолусы выше первоклассника и мешок со сменкой, который почему-то несла я. Мой одиннадцатый строился через двор. К своим я успела под конец речи директора.

С тех пор я выросла, уехала и научилась зарабатывать. Детей не завела. Казалось бы, заслужила право первого сентября просто доехать до работы. Хуй там. У Москвы дети были. И первого сентября весь город стоял у школ. Объехать этот день ещё никому не удалось.

Сегодня был вторник. От дома на Среднем Тишинском до офиса мне ехать семь минут, если никто не мешает. Без двадцати девять мешали все. В переулке у школы один джип стоял на тротуаре, две машины мигали аварийками посреди дороги, а между ними шли люди с букетами. Аварийки у них, видимо, означали: «Я размножился, всем стоять». Папы были в костюмах и с лицами людей, которых сняли с совещания. Мамы шли по газону на каблуках, и я сочувствовала им как специалист. Каждая вторая пара держалась за руки так старательно, будто на входе проверяют и это. Идеальная семья — жанр сезонный: линейка, утренник, выпускной. В остальные триста шестьдесят два дня эти же люди выясняют, чья очередь забирать.

Через дорогу передо мной вели первоклассника. Вела бабушка, за руку, а он отставал, оглядывался и букет нёс на отлёте, как чужой. Я его понимала. Дождалась, пока его доведут до тротуара, и только потом тронулась: человеку сегодня и без меня достанется. На триста метров ушло двенадцать, блядь, минут. В офис я вошла в девять ноль шесть. Любому из своих я бы посоветовала выезжать раньше. Себе почему-то хотелось посочувствовать.

На седьмом этаже первое сентября выглядит честнее, чем на улице. Ни цветов, ни музыки, ни родителей. Общий экран в отделе, тринадцать фамилий и напротив каждой — ноль. Серый. Вчера вечером там висело девяносто шесть процентов, и Серёжа фотографировал свою зелёную строчку на телефон. За ночь всё обнулилось. Система у нас падает раз в неделю, но первого числа работает безупречно.

Мои сидели по местам и смотрели на меня. Я пересчитала: одиннадцать. Двенадцатое место занимал пиджак.

— Поздравляю. — Я кивнула на экран. — Вы снова никто. Я, если кому-то от этого легче, тоже.

— Вась, ну мы же вчера… — начал Денис.

— За вчера вам заплатят десятого. А сегодня у нас ноль, двадцать два рабочих дня и план, который за лето не похудел.

Дверь открылась. Серёжа вошёл с кофе, оценил тишину и сел под собственный пиджак.

— Я у школы стоял, — сообщил он.

— У тебя нет детей.

— У меня нет. У всей остальной Москвы есть.

Крыть было нечем: я стояла у той же школы. Воспитательную часть пришлось пропустить. Марина подняла руку с карандашом. Она так делает, когда вопрос не про цифры.

— Вась. У Крайнова кабинет закрыт. Второй день.

— Я видела.

— И?

Одиннадцать человек перестали дышать, двенадцатый перестал пить кофе. Вчера я сказала им, что проверка закончена и что из наших — никого. Фамилию не назвала: Зорин запретил. Обычно на этом месте я начинаю спорить. Но Крайнов уже сдал пропуск, а моих оставили в покое. Ладно. По такому случаю могу и заткнуться. Складывать мои менеджеры умеют. Вчерашнее «источник установлен» и сегодняшнюю закрытую дверь они сложили быстрее, чем я дошла до своего стола.

— И дверь имеет право быть закрытой, Марин. Приказы у нас рассылают кадры, а не я. Кому нужна фамилия — ждёт рассылку. Кому нужна премия — берёт телефон.

— Телефон, — произнесла Оксана, не поднимая головы.

Этого хватило. Через минуту отдел гудел, как ему положено, и про дверь больше никто не вспоминал. По крайней мере, вслух. Денису я отнесла его папку по страховой. Он пересчитал листы при мне и только после этого убрал её в нижний ящик. Правильно сделал, я бы тоже пересчитала.

В двенадцать позвонили с ресепшена: ко мне гость. Директор сети автосалонов Сергей Андреевич обещал привезти договор сам и привёз. Он невысокий, быстрый и ходит с портфелем, который не выпускает из рук даже за столом. В переговорке он достал из него два экземпляра и положил передо мной.

— Как обещал, Василиса Дмитриевна. Собственник подписал вчера вечером. Синей ручкой: он считает, что чёрная — к убыткам.

— Впечатлительный человек.

— Вы даже не представляете насколько. — Сергей Андреевич сел и наконец поставил портфель на пол. — Мне, кстати, вчера в девятом часу звонили ваши конкуренты.

— Поздравить?

— Подвинуться. Сами, ещё на сорок тысяч.

Я не подняла глаз от договора. Сорок тысяч вниз от их последней цены — это уже ниже нас. В девятом часу вечера, через десять часов после того, как их ориентир сдал пропуск. Считать без подсказки они, оказывается, тоже умеют. Только поздно и в панике.

— И что вы ответили?

— Что собственник уже впечатлился. Дважды за одну сделку он не умеет. — Сергей Андреевич развёл руками. — Это я вам не для скидки рассказываю. Договор подписан. Это для настроения.

— Настроение принято. Скидку я бы всё равно не дала.

— Знаю. Поэтому сначала подписали, потом рассказал.

Я прочитала оба экземпляра до конца, включая реквизиты. Сергей Андреевич ждал спокойно: сам такой. Цена — двенадцать четыреста десять. Резерв на складе — семнадцать дней с даты счёта. Одна субботняя доставка в месяц. Замена бракованной техники за сорок восемь часов при наличии на складе. Всё, что я обещала в пятницу, стояло на своих местах, и теперь это предстояло не обещать, а возить. Мебель во второй салон им нужна была к десятому, открытие — семнадцатого, если опять не сдвинут. Я проводила его до лифта и вернулась за стол. Первый договор сентября появился у меня первого числа в двенадцать двадцать. В школе за такое давали грамоту.

С нашей стороны подпись ставит коммерческий директор. Я понесла договор в левое крыло. Дверь напротив приёмной все эти годы стояла открытой. Сегодня она была закрыта, и таблички на ней уже не было. Кристина сидела за стойкой: гладкий хвост, ровные стрелки. Всё как всегда.

— Доброе утро, Кристина.

— Добрый день, Василиса Дмитриевна. — Она посмотрела на часы у меня за спиной. — Олег Николаевич у себя.

Словами мы с ней здоровались второй раз в жизни. Способная девочка.

Чернов сидел за столом без пиджака. Раньше договоры до него читал заместитель, и на подпись они попадали с карандашной галочкой на последней странице. Теперь галочку ставить было некому. Он читал сам, с первой страницы, ничего не пропуская, а я стояла и ждала, как ждут у кабинета врача, который вдруг решил померить давление лично. На резерве он остановился.

— Семнадцать дней.

— С даты счёта, Олег Николаевич. Со складом говорю сегодня.

— Суббота?

— Одна в месяц. Машину я согласовала с логистикой ещё в пятницу.

Он дочитал, расписался на обоих экземплярах своей длинной подписью с хвостом и подвинул их ко мне.

— Записку Михаилу Романовичу — мне в копию.

— Конечно.

— И листы теперь несите сразу мне. Пока.

«Пока» он произнёс отдельно. Про то, что мы одна семья, он не вспоминал с июля, и я не уверена, что это слово осталось у него в словаре. Я забрала договор и вышла. У снабжения меня перехватила Ирина Павловна. Она стояла в дверях своего отдела, как пограничник, только с калькулятором.

— Вася. Семнадцать дней резерва и субботы. Это ты продала?

— Я.

— Значит, ты и объяснишь складу, откуда у них возьмётся место.

— Объясню.

— Объясни так, чтобы склад потом не объяснял мне.

Она ушла, не дожидаясь ответа. В отделе я остановилась у экрана.

— Автосалоны подписаны. Двенадцать четыреста десять, деньги пойдут в сентябре.

— То есть мы уже не никто? — оживился Серёжа.

— Вы — никто. Это я молодец. Антон, мебель считал ты, так что молодец на четверть.

Антон кивнул, не оборачиваясь. По-моему, четверть его устроила. До вечера я звонила на склад, в логистику и снова на склад, потому что семнадцать дней резерва легко продать и трудно разместить, а Ирина Павловна, как обычно, была права заранее.

Без десяти семь я вышла на площадку. Новая зажигалка срабатывала с первого раза второй день подряд, и я почти поверила, что так бывает. Вчерашнее сообщение висело там, где я его оставила. «Результаты пришли. Всё чисто. Когда второй этап отбора?» Сутки без ответа. Писать я не стала. Я обещала позвонить, когда будут результаты, а обещания я выполняю в том виде, в каком давала. Пупсик взял трубку после второго гудка.

— Да.

— Результаты готовы. Мои тоже чистые.

Пауза. Потом он выдохнул, и по звуку я поняла, что он улыбается.

— Я уже решил, что не прошёл.

— С чего?

— Сутки тишины.

— Сутки на рассмотрение заявки — это быстро. У нас в снабжении за сутки даже не отказывают.

— То есть я прошёл.

— Допущен. Суббота, семь вечера. Грузинский ресторан в том же доме, где клиника. Ресторан я тебе должна.

— И компенсацию, — напомнил он. — За синяк.

— Синяк сошёл?

— Сошёл.

— Значит, предмет спора отсутствует.

— Я его сфотографировал. С датой.

Н-да. Человек третью неделю со мной знаком, а уже собирает доказательную базу. Я затянулась, чтобы не засмеяться в трубку.

— Хорошо. Компенсацию рассмотрим. И результаты привези.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Привези.

— Привезу, — согласился он. — А в туалет до субботы ходить можно?

— Можно. Всё, я работаю.

Я нажала отбой раньше, чем он успел сказать что-нибудь ещё, и докурила. Улыбалась я обеими сторонами рта. На площадке это можно. До субботы ещё четыре дня. Сама назначила — сама теперь жди, умная. В отдел за сумкой я вернулась уже с обычным лицом.

На бокс я успевала с запасом. В семь двадцать пять я уже стояла на Большой Грузинской, доставала из багажника сумку с формой, и тут позвонила Римма Аркадьевна — хозяйка моей квартиры. За три года она звонила мне шесть раз: трижды поздравить с Новым годом, один раз предупредить, что в доме меняют стояк, и дважды сообщить, что с декабря будет «немножко дороже». В первый раз немножко равнялось трём тысячам. Во второй, прошлой зимой, я объяснила ей, что такое кризис и сколько квартир в нашем доме стоят пустые, и цена осталась прежней. До декабря было далеко, до Нового года тем более.

— Василисочка, добрый вечер. Вам удобно говорить?

Эту фразу я знаю с изнанки: в две тысячи седьмом я произносила её по сто раз в день. После неё человеку обязательно что-нибудь продают.

— Удобно.

— Василисочка, вы идеальный жилец, я всем так и говорю. Три года, ни одной задержки, ни одной жалобы от соседей…

Когда хвалят списком, дальше идёт «но». Я закрыла багажник и стала ждать.

— …но я решила квартиру продавать. Есть люди, знакомые знакомых, они готовы выйти на сделку в декабре. Договор у нас с вами до тридцатого ноября, и продлевать я его не буду. Я подумала, что честнее сказать сейчас, а не в ноябре.

— Честнее, — согласилась я. Честная женщина. Предупредила за три месяца. Даже послать нахуй не за что, а очень хочется.

— И ещё я подумала: сначала надо спросить вас. Вы же любите эту квартиру. Они дают пятнадцать. Вам, как своей, я отдала бы за четырнадцать с половиной.

Четырнадцать с половиной миллионов. Мне, как своей. Охуенная акция.

— Спасибо, Римма Аркадьевна. Я подумаю.

— Подумайте, Василисочка. И не обижайтесь на меня.

— Я не обижаюсь.

Обижаются, когда ждали другого. Я три года платила по договору и по договору же получила уведомление за три месяца. Идеальных жильцов, оказывается, выселяют так же, как неидеальных, только вежливее.

— Заебись, — сообщила я закрытому багажнику и пошла переодеваться.

Тренеру я ничего не рассказывала. Он надел лапы, принял первую серию и опустил руки.

— Ты сегодня торопишься.

— У меня срок.

— Какой?

— Первое декабря.

— Лапам всё равно, какое число. Локоть подними и не лети.

Локоть я подняла. Не лететь получилось к третьему раунду, когда кончилось дыхание, а вместе с ним желание кого-нибудь убить. В раздевалке осталась арифметика. Четырнадцать с половиной миллионов — это сумма, которой у меня нет. А занимать у банка столько, чтобы хватило, я не стану даже ради ванны, в которой можно вытянуть ноги.

Домой я вошла в начале одиннадцатого и впервые за три года не разулась с порога. Постояла в прихожей и посмотрела на квартиру глазами кладовщика: что здесь чьё. Потолки высокие, не мои. Паркет не мой. Окна во двор, кухня с дверью, ванна. Шкаф с зеркальной дверцей тоже хозяйский, и диван. Моего набралось немного: массажное кресло, матрас, три подушки, телевизор, посуда и то, что висит в шкафу. Три года я приходила сюда, чтобы здесь никого не было. Оказалось, всё это время здесь была Римма Аркадьевна. Просто она не шумела.

Я разулась, приняла душ и надела пижаму. Телефон отнесла ночевать на кухню, но по дороге открыла в нём календарь и проверила одну вещь. Первое декабря в этом году выпадало на вторник. Вторникам я не доверяла и раньше.

Чужую квартиру можно любить, как чужого мужа: искренне, годами и без всяких прав. Разница только в том, что за чужого мужа не платишь сорок восемь тысяч в месяц. В среду вечером я села за кухонный стол и перевернула квитанцию за свет. На обороте с августа остались мои пометки по автосалонам, но место ещё было. Когда я не понимаю, что чувствую, я считаю. Обычно это помогает.

В первый год я платила сорок пять тысяч в месяц. Через год Римма Аркадьевна прибавила три и извинялась так, будто цену поднимает не она, а погода. Прошлой зимой цена устояла. К тридцатому ноября наберётся ровно тридцать шесть месяцев и почти миллион семьсот тысяч за право три года называть чужую ванну своей. Это около пятой части двухкомнатной квартиры в приличном кирпичном доме: не в центре, но и не там, где кончается география. Пятую часть квартиры я, получается, уже купила, просто не себе.

Дальше на квитанции появились три строчки. Первая: снять другую. Опять рассказывать чужой тёте, какая я аккуратная, и доказывать, что мне можно доверить её диван. За свои же деньги. Через год или через три мне снова позвонят и спросят, удобно ли мне говорить. Вторая: купить эту. Четырнадцать с половиной миллионов. Если не отдавать всё до копейки, банку я останусь должна почти девять, а это под сто двадцать тысяч в месяц на пятнадцать лет. Столько мне не одобрят, и правильно сделают. Берёшь чужое и на время, отдаёшь своё и навсегда. Нахуй такой финансовый квест. Я зачеркнула вторую строчку дважды, чтобы не возвращаться. Третья: купить ту, которую я могу себе позволить. Без поручителей и без «Василисочки».

Деньги у меня были. Копила я в долларах, с первой нормальной зарплаты: рублю я доверяю не больше, чем фразе «оплатим на следующей неделе». Шестнадцатого декабря две тысячи четырнадцатого года в отдельных обменниках за доллар просили сотку с лишним. Это если ты у банка покупаешь. Если банк у тебя — щедрость у него резко заканчивается. Обед у меня в тот день выдался поздний — только к трём выбралась. Дошла до банка и продала всё. В двадцать минут четвёртого за каждый мой доллар дали семьдесят три рубля. Хотелось бы получить больше, но не предложили. Я просто знаю, что продавать надо в тот день, когда все остальные стоят в очереди покупать. Вернулась на работу, открыла сайт банка. Три пятьдесят. Покупают уже по шестьдесят пять. Восемь рублей с каждого доллара за полчаса. Хорошо, блядь, что я сначала в банк пошла, а не жрать. Иногда я сама себя пугаю.

Кредитов я не люблю. Один у меня уже был, на машину, и закрыла я его на год раньше срока, просто чтобы перестать о нём думать. Но отдать за квартиру всё и остаться с пустым счётом — это не осторожность, это другая глупость. Мало ли что. Поэтому на квитанции расписала так: сорок процентов своих, остальное банк. Срок беру длинный, пятнадцать лет, чтобы обязательный платёж не душил в плохой месяц. А плачу как за семь: всё, что сверху, и каждую годовую премию — в основной долг. Под нынешние четырнадцать с половиной годовых банку придётся отдавать тысяч на тридцать больше, чем сейчас Римме Аркадьевне. Разница в том, что Римма Аркадьевна была бы навсегда, а банк можно пережить. Потолок цены я назначила сразу: девять восемьсот. Сколько у меня на счетах, знают двое: я и банк. Нине Сергеевне я этих цифр не называла, чтобы не волновалась. Матери — чтобы не обрадовалась. После взноса там останется больше, чем уйдёт: без подушки на счёте я не засыпаю, даже если в кровати их три.

Самое странное, что недвижимость я никогда не хотела: у меня нет ни любимого района, ни мечты о камине, ни папки с картинками кухонь. Я как-то звонила Римме Аркадьевне спросить, можно ли повесить полку в ванной. Две дырки в стене, блядь. Взрослая женщина стоит с рулеткой и ждёт, разрешат ли ей поставить шампунь повыше. Я хочу, чтобы в моей жизни не осталось человека, который может позвонить и назвать число. У банка число тоже есть, но оно стоит в договоре, и передвинуть его могу только я, в свою сторону. Деньги я всегда копила именно на это. До вторника я не знала, как это называется.

Была одна сложность. Восемь лет я сижу за столом с той стороны, где продают. Знаю, как пишется предложение, куда в нём убирают неудобное и в какой момент произносят «решать надо сегодня». Теперь мне предстояло сесть напротив. Покупателем я не была ни разу, если не считать машины, кресла и туфель, поэтому заранее не доверяла никому. Я слишком хорошо знаю, что мы, продажники, умеем.

До тридцатого ноября оставалось восемьдесят девять дней. Автосалоны я вела с июля, и это считалось быстро. Я дописала внизу: «Купить. До 9,8. Своих 40 %. Банк на 15 лет, платить как за 7 лет. До 30.11» — и прилепила квитанцию магнитом на холодильник. Свет, кстати, надо было оплатить.

Объявление о продаже квартиры — тоже коммерческое предложение, только пишут его люди, которых этому не учили. Я сама составляю такие тексты и главное правило знаю наизусть: прилагательным закрывают место, где должна стоять цифра. Если пишут «просторная», метраж лучше не называть. Если пишут «светлая», больше похвалить нечего. За два вечера я пролистала на ЦИАНе и Авито двести с лишним объявлений и начала составлять словарь. Потом я включила фильтр. Двухкомнатная, кирпич, не первый этаж и не последний, кухня с дверью, ванна, а не поддон с занавеской. До офиса не больше двадцати минут на машине, цена до девяти восьмисот. Осталось сорок три объявления. Девять из них были одной и той же квартирой под разными фотографиями. В шести трубку взяли люди, которые «эту уже продали, но есть другая, ещё лучше». Остальное я свела в таблицу: адрес, метры, цена, этаж и столбец под названием «перевод».

Со звонками было хуже. По четвёртому номеру мужской голос поинтересовался, с мужем ли я приеду смотреть.

— Я приеду с деньгами. Этого достаточно?

Он подумал и решил, что достаточно, но в голосе осталось сомнение. Я записала на полях: женщина с деньгами и без мужа у этих людей проходит как неполный комплект документов. Риелтора нанимать я не стала. Платить агентству пару сотен тысяч за то, чтобы мне пересказывали объявления с ЦИАНа и открывали чужие двери, я не собиралась. Смотреть я умею сама, а юриста возьму под конкретную квартиру, когда будет что проверять.

В четверг я позвонила Римме Аркадьевне и отказалась. Спасибо, нет, съеду до тридцатого. Она расстроилась искренне.

— Жалко, Василисочка. Я так надеялась, что в хорошие руки.

Квартиру она отдавала, как отдают кота. Я пообещала оставить после себя порядок и чистые окна, и на этом мы попрощались до ноября.

В тот же день я дописала записку для генерального. Крайнов был прав хотя бы в одном: она правильная. Три страницы на втором языке, без единого матерного слова. Лист с пределом существует в одном экземпляре и только на бумаге. Подписи ставятся лично, под запись в журнале. «Карман» в лист не вносится вообще. Исполняющий обязанности не согласует в одиночку. Копий нет: кому надо прочитать, приходит и читает. Я перечитала и представила, сколько раз в день теперь придётся вставать со стула и ходить за подписями. Идея моя. Земля мне пухом.

В пятницу в четыре я отнесла записку Зорину. Обычно я вижу этого человека раз в квартал, а тут второй раз за неделю, и к такой частоте я была не готова. Он прочитал при мне все три страницы, не отрываясь. Потом поднял глаза.

— Вам самой по этим правилам будет удобно работать, Василиса Дмитриевна?

— Нет, Михаил Романович.

— Хорошо. — Он снял очки. — Значит, правила настоящие.

Я вышла из кабинета с ощущением, что меня похвалили и приговорили одним предложением. Копию, как велели, оставила Чернову. Кристина приняла её двумя пальцами и поздоровалась первой.

Переписка тем временем шла своим чередом. В среду утром пришло «Доброе утро». Я не ответила: на «доброе утро» я не отвечаю никому. В четверг пришло другое.

«Утро. Без оценки».

Я смотрела на экран долго. Пупсик не обиделся, не переспросил и не поставил три вопросительных знака. Блядь, до чего дошла: радуюсь, что мужик с утра не ебёт мозг.

«Принято», — ответила я.

В пятницу он спросил по делу.

«Что едят на втором этапе?»

«Грузинское. Ты хотел».

«Я хотел две недели назад».

«Значит, проголодался».

Суббота, одиннадцать, два пакета: у Нины Сергеевны расписание не менялось. Она сверила покупки со списком, признала кефир тем самым и только после этого разрешила мне сесть. В тетрадке с давлением за неделю не было ни одной цифры, к которой я могла бы придраться. Сырники уже стояли на столе.

— Меня из квартиры просят, — сообщила я, когда она убрала творог в холодильник.

— Кто?

— Хозяйка. Продаёт. До первого декабря надо съехать.

Нина Сергеевна сняла очки, протёрла их краем фартука и надела обратно. У неё это вместо паузы.

— И что ты?

— Квартиру покупать буду.

— Давно пора.

— Вы хоть удивитесь для приличия.

— А зачем? — Она подвинула ко мне сметану. — Ты девять лет живёшь так, будто тебя завтра попросят. Вот попросили. Чему тут удивляться?

Я промолчала. Спорят с неправдой, а тут было не с чем.

— Денег хватит? — уточнила она.

— На нормальную хватит. На такую, как сейчас, нет.

— Нормальная — это какая?

— Своя.

— Тогда хорошо, — постановила Нина Сергеевна и положила мне второй сырник.

Я съела его и выложила то, что носила с четверга.

— Куплю — выпишусь от вас. Сразу, как оформлю.

— Это ещё зачем?

— Так положено. Есть у человека своя квартира — он в ней и прописан. А вам освобожу площадь.

— Ты мне её не занимаешь. — Нина Сергеевна посмотрела на меня поверх очков. — У меня тут твоей площади — одна строчка в бумажке. Пусть лежит.

— Нина Сергеевна…

— Сиди где сидишь. Купишь — тогда и поговорим. А может, и тогда не поговорим.

Спорить с ней я умею. Выигрывать — нет. Девять лет я считала её адрес в моём паспорте временным: пока не встану на ноги. Нина Сергеевна, похоже, никаких сроков не назначала.

— Третий будешь?

— Не буду. У меня вечером ужин.

— С тем, у которого хорошие зубы?

— С ним.

— Привет ему по-прежнему не передавай.

— Рано?

— Сначала посмотри, как он ест. Потом расскажешь.

К половине седьмого я была готова. Линзы, тёмно-зелёное платье, духи из тех, что в офис не ходят, и белые кеды. Каблуки остались дома: сегодня платила я, а не мне. Перед выходом я ещё раз посмотрела в зеркало. Охуенная. Платье тоже ничего. Квитанцию с холодильника я сняла и убрала в ящик. При чужих я убираю всё. Пить не собиралась: я была за рулём, и на втором этапе голова нужна ясная.

Пупсик уже сидел за столиком у окна и встал, когда я вошла. Серый джемпер, из-под ворота белая футболка, тёмные джинсы, ни одной надписи. Вещи были как по мерке. У студентов такое бывает: денег мало, поэтому берут одну хорошую вещь вместо пяти плохих и носят её аккуратно.

— Результаты, — потребовала я раньше, чем нам принесли меню.

Он достал телефон, открыл письмо и положил передо мной. Та же печать клиники, что у меня, те же десять строчек. Я прочитала все десять, а не первую и последнюю. Не обнаружено, не обнаружено, отрицательно. Потом подняла глаза к шапке. В шапке анонимного бланка было две строки: номер заказа и «Пациент: Артём П.».