Вася в квадрате, или Иногда планы идут не по плану

— Это список документов на квартиру. Понадобится, когда окончательно выберете объект: оценка, страховка, бумаги продавца. Здесь всё перечислено.

Я пробежала глазами по строчкам. Правоустанавливающие документы, выписка из реестра, расширенная выписка из домовой книги.

— Расширенная — это какая?

— Архивная. Обычная показывает, кто зарегистрирован сейчас, а в этой — прежние жильцы и сведения о том, куда они выбыли.

— А зачем вам те, кто уже съехал?

Юлия убрала прядь за ухо и улыбнулась.

— Это юристы смотрят. Я продаю кредиты, Василиса Дмитриевна. Домовые книги у нас читают на третьем этаже.

Знакомая улыбка. У меня такая же, когда покупатель требует объяснить состав клея на скотче. Продать могу, сварить — извините. Я достала ручку, записала на полях «расширенная» и обвела. Юлия обещала решение по заявке в течение пяти рабочих дней. На прощание я пожелала ей горячего кофе.

— Спасибо. Попробую ещё раз.

За перегородкой уже звонил телефон. Удачи тебе, девочка.

На обед осталось семь минут и слойка из кофейни внизу. Оксана увидела слойку, ничего не сказала и ушла к себе. Через минуту на моём столе стояла крышка от её контейнера, в крышке — половина котлеты с макаронами. Я съела. С Оксаной не спорят, с котлетой тем более.

В три я вышла на площадку и сразу поняла, что обсуждают меня. Марина, Илья, Денис и Жанна замолчали разом, на полуслове.

— Продолжайте, — усмехнулась я и достала сигарету. — Послушаю, под сколько мне дали.

— Под четырнадцать с половиной, — сообщил Денис. — Марина сказала.

— А на сколько лет, Марина не сказала?

— На пятнадцать. — Марина даже не смутилась. — Это уже кадры.

Заебись. К вечеру будут знать размер платежа. Илья дал мне прикурить.

— Мы шестой год платим, — сказал он. — Нормально. Страшно первые полгода. Потом это просто строчка в расходах.

— А мы в прошлом году закрыли, — негромко сказала Жанна. — Брали на пятнадцать, отдали за десять. Муж в тот день напился. Первый раз за десять лет.

— С горя? — спросил Денис.

— От свободы. Не знал, что с ней делать.

Все помолчали. Потом Денис спросил, сколько надо иметь, чтобы банк вообще стал разговаривать. На первый взнос он копит третий год и про цифры спрашивает, как про диагноз. Я ответила. Он посчитал в уме, и лицо у него вытянулось.

— Денис, ты не туда считаешь. Ты считаешь, сколько не хватает. А надо — сколько ты продашь до Нового года.

— Это мотивация?

— Это план. Он у тебя на экране висит.

Дверь открылась, вышел Палыч. Послушал полминуты и вздохнул.

— А я снимаю. Мне уже не дадут.

— Почему? — спросила Жанна.

— Пятьдесят два года. Банк посчитал, до какого возраста мне платить, и расстроился.

Никто не засмеялся. Я докурила и подумала, что мне тридцать один и что до своих пятидесяти двух надо успеть не только взять, но и отдать. Отдохнула, называется.

В отделе меня ждало письмо от закупщика «Паскер ЛТД». Сергей прислал расход упаковки за последние три месяца и предложил посчитать.

Я открыла таблицу, придвинула клавиатуру и убрала со стола пустую чашку. Вот это уже интереснее разговоров о том, в каком возрасте банк перестаёт верить в твоё будущее.

«Паскер» торговал автозапчастями, и коробки им требовались в количествах, от которых хотелось сесть поближе к монитору. Канцелярию и хозяйственные мелочи я им тоже предлагала, но сюда лезла ради гофры. Ручки у них могли закончиться нескоро. А отправлять детали покупателям без упаковки было затруднительно, даже если очень красиво написать адрес прямо на запчасти.

Я проверила единицы измерения и набрала Сергея.

— Получила вашу таблицу. В последнем столбце расход за месяц?

— Да. Только смотрите все три. Бывают пики.

— Вижу. Вы это как забираете — понемногу или сразу машиной?

— Сразу. Обычно раз в месяц, при большой загрузке — чаще. Сможете дать цену?

— Смогу. Мне ещё нужны требования к упаковке: размеры, картон, что в какие коробки кладёте. Чтобы потом не выяснилось, что я вам выгодно продала красивую макулатуру.

— Пришлю спецификацию. По образцам отдельно договоримся.

Я открыла закупочные цены. Даже по нашим нынешним условиям получалось хорошо. Если завод согласится пересмотреть их под такой объём, выйдет совсем приятно.

— И сразу по доставке, — продолжил Сергей. — Гофру принимаем ночью.

— Во сколько?

Он назвал время. Я записала.

— Дневной приёмки нет?

— Для такой машины — нет. Канцелярию можете привозить днём, там другой порядок. А с коробками надо подстраиваться под склад. Вас это устроит?

— Если сойдёмся по остальному — устроит.

— Тогда ещё один совет. Познакомьтесь с нашим старшим ночной смены.

Я перестала печатать.

— До первой поставки?

— Желательно. Созвонитесь, обсудите, как маркировать, как укладывать. Ему потом всё это принимать. Мы с вами можем сколько угодно договариваться о стоимости, но если на разгрузке начнутся проблемы, никакая скидка не спасёт.

— Что обычно идёт не так?

— Привозят вперемешку. В документах одно, на этикетках другое. Или машина приехала, возник вопрос, а менеджер до утра недоступен. Разбирайтесь как хотите.

— На первую приеду сама.

— Вот это правильно. Только лучше не на первую, а на каждую. У нас люди годами работают. Когда понимают, что поставщик отвечает за своё, держатся за него.

С этим спорить было трудно. По телефону все ответственные. Особенно пока ещё ничего не купили.

— Заказы потом можно будет оформлять через наш отдел обслуживания, — пояснила я. — Но поставки оставлю у себя под контролем. Контакт мой у вас будет.

— И на ночь телефон не выключите?

— Если у меня едет фура, я его и без вас не выключу.

Сергей негромко засмеялся.

— Хорошо. Номер пришлю. Мужик он толковый, вы с ним сработаетесь. Только не надо приезжать, командовать и уезжать. Пообщайтесь нормально. Они там всю ночь вкалывают, а вспоминают о них обычно, когда что-нибудь потерялось.

Я записала рядом с временем: «Созвониться со складом».

— Чай у них есть?

— В смысле?

— Чайник. Пока машину ждём, хоть согреться можно?

— Есть, конечно.

— Уже прекрасно.

Мы договорились, что после уточнения условий я пришлю предложение. Я положила трубку и ещё раз посмотрела на объёмы.

Ради такого заказа вполне можно было раз в месяц выехать ночью. При необходимости — два. Пока я спала, денег мне никто не начислял. Проверено за тридцать один год.

С распечаткой я отправилась к Лапшину. Он сидел боком к столу и разговаривал по телефону, придерживая плечом трубку. Увидев меня, показал на свободный край столешницы. Я положила лист и ткнула пальцем в итог.

Алексей посмотрел, вернулся глазами к началу таблицы и сел прямо.

— Я тебе перезвоню, — пообещал он собеседнику. — Нет, ничего не случилось.

Трубка легла на место.

— Это на какой период?

— На месяц.

Он ещё раз пробежал по строкам.

— Хорошие цифры.

— Поэтому я здесь, а не сижу у себя красивая.

— Брянск?

— Думаю, да. Посчитай у «Брянского картона». Машину напрямую клиенту, без нашего склада. Приёмка ночная, время укажу в заявке. И поговори с ними о цене на общий объём.

Лапшин потянул к себе калькулятор. Мы у этого завода уже закупались. С заказами «Паскера» месячный объём вырастал настолько, что можно было обсуждать другие условия и для остальной гофротары. Заводу — регулярная загрузка, нам — более выгодная закупка. Одного покупателя я ещё даже не завела, а польза от него намечалась по всему этому направлению.

— Они уже готовы работать? — уточнил Алексей.

— Если устроят условия и образцы.

— Значит, пока считаем одну машину. На постоянный объём я цену запрошу отдельно.

— Именно. Чужие обещания в прибыль не записываем.

Сказала я это уверенно. Сама уже успела прикинуть, сколько из заработанного отправлю на досрочное погашение. Умная женщина. Особенно когда учит других.

Ирина Павловна вышла из-за соседнего стола и заглянула в расчёт.

— Что принесли?

Лапшин развернул к ней бумагу. Она прочитала, взяла ручку и обвела итог.

— Вот с этой цифрой и разговаривайте. Но пусть письменно укажут, какой объём нужен для следующей цены. А то потом окажется, что мы друг друга неправильно поняли.

— И доставку отдельно, — добавила я. — Чтобы ночное прибытие не возникло у перевозчика сюрпризом.

— Сопровождать кто будет?

— Я.

Ирина Павловна подняла глаза.

— Ночью?

— Угу.

— А отдел утром?

— На месте. Я тоже.

Она посмотрела на меня ещё секунду, но воспитывать не стала. Вернула лист Алексею.

— Запроси сегодня, пока у них рабочий день не закончился.

Дальше пришлось заняться тем, чего за словами «заключить договор» обычно не видно. Сергей дослал требования, в двух позициях не хватало размеров, а у перевозчика понятие «приедем ночью» охватывало слишком большой кусок суток. Я выясняла, во сколько машину должны поставить под разгрузку, передавала уточнения в снабжение и между звонками успевала отвечать своим.

К пяти завод прислал предварительный расчёт. Я свела его с доставкой, перепроверила итог и только потом посчитала свой процент.

Посидела. Ещё раз нажала на калькуляторе. За такие деньги я вам, ребята, не только чай привезу. Ещё и к чаю. И печенье выберу нормальное, которое в рот кладут без предварительного замачивания.

Сумма получалась ощутимая даже с учётом того, что никакой дополнительной скидки нам пока не дали. При регулярных отгрузках можно было заметно быстрее уменьшать будущий долг. Впервые за день я смотрела на расчёт ипотеки без желания закурить. Для начала, правда, предстояло довести до ума предложение.

Я вписала порядок поставки. Завод грузит машину, перевозчик везёт прямо на склад «Паскера», к приёмке приезжаю я. Забираю у водителя предназначенные нам экземпляры заводских документов, передаю покупателю наши накладные. Пока ребята разгружают, сверяем маркировку и количество. Если что-то не сходится, разбираемся на месте, пока товар перед глазами и никого не приходится разыскивать. Поехать мне в любом случае было проще, чем наутро восстанавливать события по трём телефонным версиям.

Ближе к шести Сергей прислал номер старшего смены. Я сохранила контакт, поставила напоминание созвониться и дописала в блокноте: «Уточнить пропуск и въезд». Чуть ниже — «Чай, печенье». Посмотрела на список и добавила конфеты. Там всё-таки целая смена. Приеду знакомиться — не буду сидеть у них с одной пачкой на всех, как завуч на родительском собрании.

Предварительные расчёты остались у снабжения на проверку. После уточнений предстояло собрать подписи, согласовать образцы и получить первый заказ. Работы было достаточно, но наконец хотелось за неё взяться. Я закрыла таблицу. Плечи затекли, чашка так и стояла пустая на краю стола. За окнами уже включались огни, в отделе стало тише. День прошёл, а я даже не заметила.

Обещанные риелтором документы на квартиру пришли в восемнадцать сорок, когда я уже встала из-за стола и взяла сумку. Мельников написал: «Василиса, добрый вечер. Во вложении шесть документов, перечень ниже. Оригиналы покажу при встрече, время выберите сами». Я снова села и открыла вложения. У каждого файла человеческое название, а не «скан0047». Уже приятно: не придётся гадать, где свидетельство о собственности, а где чья-то прописка вверх ногами. Я переслала письмо на домашнюю почту и поехала разбираться, что собираюсь купить.

Дома я поела стоя, вымыла руки и только потом села. Свидетельство о праве собственности: бланк с гербом, две тысячи шестой год, одна фамилия. Договор передачи от того же года: город отдал квартиру в собственность одному человеку, бесплатно, как отдавал тогда всем, кто дошёл до окошка. Выписка из реестра, свежая, от вторника: правообладатель один, ограничений не зарегистрировано, арестов нет, судебных споров не заявлено. Выписка из домовой книги: одна строка, Наталья Борисовна. Копия лицевого счёта: долга нет, есть переплата в триста двенадцать рублей. Поэтажный план без единой красной линии: стены стоят там, где их поставили. Я прочитала всё дважды. Потом третий раз, с карандашом. Придраться было не к чему, и это меня, сука, не успокаивало. Когда я сама собираю пакет для трудного клиента, он выглядит точно так же: шесть бумаг, все настоящие, и каждая отвечает ровно на один вопрос. Вопросы при этом выбираю я.

Так. Стоп, Василиса. Ищи не ошибку. Ищи, чего нет.

Нашлось быстро. В воскресенье Наталья Борисовна сказала: «Мы здесь очень давно». Соседи, по словам Мельникова, живут с постройки дома. Допустим, дом заселяли в начале семидесятых. Договор передачи — две тысячи шестой. Между этими датами тридцать с лишним лет, а по бумагам выходило, что в двух комнатах всё это время жила одна женщина, которой при заселении было лет десять. Десятилетним девочкам квартир не давали даже при советской власти. Значит, были ещё люди. Родители — наверняка. Может, муж. Куда-то они делись, и в этом ничего странного: люди умирают, разводятся, уезжают. Странно, что в пакете о них ни слова. Я достала из сумки банковский список и нашла обведённое. Расширенная. Та, где все, кто раньше.

В десять вечера я написала Мельникову: «Игорь Иванович, спасибо, всё получила. Не хватает расширенной выписки из домовой книги, банк её запросит. И оригиналы хочу посмотреть завтра». Писать людям после девяти я считаю хамством, но время он предложил выбрать сам. Ответ пришёл через шесть минут: «Добрый вечер. Завтра в 18:30 вам удобно? Назовите место, я подъеду. Привезу всё». Ни «зачем вам», ни «обычно этого достаточно». Я назвала кофейню на Лесной и легла. Заснула не сразу. Лежала и считала, сколько лет было Наталье Борисовне в начале семидесятых. Нашла, чем заняться в полночь.

В четверг я впервые увидела свою мебель живьём. Сергей Андреевич ещё в понедельник прислал приглашение: второй салон открывается семнадцатого, в полдень, приезжайте посмотреть, за что мы вам платим. Обычно я знаю свой товар по спецификации: артикул, количество, цена, срок. Как он потом живёт у клиента, продажнику показывают редко. Стойку администратора я узнала раньше, чем директора. Три недели она числилась у меня в расчёте строкой сорок один, и Антон пересчитывал её трижды. Вживую строка сорок один оказалась светлой, длинной и, сука, красивой. За ней сидела девочка в фирменной блузке и боялась на стойку дышать.

Ленточку резал собственник: невысокий, загорелый, в синем галстуке. Потом Сергей Андреевич подвёл его ко мне.

— Это вы не подвинулись? — спросил собственник.

— Я.

— Правильно. — Он пожал мне руку обеими руками. — Я бы перестал уважать.

Я пробыла там двадцать минут. Посидела на стуле для посетителей, который сама же и продала. Удобный. Себе бы такой, да ставить некуда: у меня пока и квартиры нет.

В отдел я вернулась к половине второго. Серёжа сидел над расчётом для тех, к кому ездил в понедельник, и грыз ручку.

— Ты обещал им ответ к четвергу. Сегодня что?

— Четверг.

— Вот и я о том же.

— Вась, я хочу ещё раз проверить доставку.

— Проверяй. До трёх. В три ты нажимаешь «отправить», даже если доставка тебе приснится.

Отправил он без четверти три и ходил после этого гордый, будто сам отвёз.

В половине седьмого я вошла в кофейню на Лесной. Мельников уже сидел за столиком у стены. Перед ним стояли вода без газа и синяя папка на кнопке. Он поднялся, когда я подошла, и сел только после меня. Спросил, какой кофе, заказал и больше не спрашивал ни о чём. Открыл папку и стал выкладывать оригиналы по одному, в том порядке, в каком шли файлы в письме.

Я сверяла. Номер бланка, дата, печать, подпись регистратора. Договор передачи был прошит, на обороте штамп о регистрации. Сходилось до запятой. Мельников не торопил и ничего не объяснял. Пил воду и смотрел в окно.

— Вы просили расширенную. — Он достал последний лист, большой, сложенный вдвое. — Её я привожу на встречу, вместе с оригиналами.

Привозит. То есть не присылает, пока не попросят. Гладко. У меня самой таких объяснений полный ящик, на каждое «почему не прислали сразу». Я развернула лист. Строк было четыре. Первая — мужчина двадцать девятого года рождения: зарегистрирован в семьдесят первом, снят с учёта в девяносто девятом, умер. Вторая — женщина тридцать четвёртого года: с семьдесят первого по две тысячи одиннадцатый, умерла. Третья — Наталья Борисовна. В четвёртой стояли та же фамилия и то же отчество.

Алексей Борисович, шестьдесят шестого года рождения. Зарегистрирован в семьдесят первом. Снят с регистрационного учёта четырнадцатого октября две тысячи четырнадцатого года. Графа «причина» пустая. Графа «куда выбыл» пустая. Я поставила чашку мимо блюдца. Поправила. Прочитала строку ещё раз, пальцем, как первоклассница. Отец, мать, дочь и сын. Обычная семья из четырёх человек в двух комнатах. Двое умерли, одна продаёт. Четвёртый одиннадцать месяцев назад перестал здесь числиться, и куда он делся, бумага не знала. Ну здравствуй, Алексей Борисович.

— Игорь Иванович, это кто?

— Брат Натальи Борисовны, — ответил он ровно. Тем же тоном, каким в лифте говорил про проводку.

— В две тысячи шестом здесь были прописаны трое. В договоре передачи одна.

— Мать и брат в приватизации не участвовали. Оба отказались в пользу Натальи Борисовны, нотариально. Отказы лежат в приватизационном деле.

— Мать умерла. А брат где?

— Насколько я знаю, давно уехал.

— Давно — это когда?

— Наталья Борисовна знает наверняка, я уточню и напишу вам.

Он не отвёл глаз и не потянулся к воде, ни одного лишнего движения.

— А почему я узнаю о нём только сегодня?

— Потому что сегодня вы спросили. — Он сказал это без вызова. — Он не собственник и сейчас здесь не зарегистрирован. В свидетельстве о собственности и в свежей выписке из реестра его нет.

Каждое слово было правдой: обе бумаги я только что держала в руках. И тут до меня дошло. В воскресенье я спросила, кто в квартире зарегистрирован, и он ответил: «Сейчас только Наталья Борисовна». Слово «сейчас» я тогда пропустила, а оно там стояло. Блядь. Я же сама так разговариваю каждый день. Обвинять его было не в чем. Родственник, который отказался от доли и уехал, — это ещё не беда. Пол-Москвы приватизировало именно так. Мне не понравилось другое: четвёртую строку пришлось доставать самой.

— Можно я сфотографирую?

— Конечно. Копию для банка я сделаю отдельно.

Я положила выписку на стол и включила вспышку. Вспомнила, как Пупсик снимал угол за шкафом: у меня на экране была сплошная темнота, а у него — все разводы как на ладони. Учитель хороший. Главное, не сообщать ему об этом слишком часто: он и без того собой очень доволен. Снимок получился с первого раза. Я увеличила его, проверила, читаются ли фамилии и даты, и вернула лист Мельникову.

Мельников аккуратно сложил оригиналы в папку, сохранив прежний порядок, и застегнул кнопку.

— Василиса, я понимаю, как это выглядит, но я сразу назвал вам всё, что в квартире плохо. Проводку, кухню, пианино. Брат Натальи Борисовны в этот список не входит, в квартире его нет.

— Тогда вам нетрудно будет это показать.

— Согласен.

За кофе он заплатил сам. Я не спорила: это был его показ, а не мой ужин. На улице попрощались за руку. Рукопожатие осталось прежним, спокойным, только теперь я внимательнее слушала, как он строит фразы.

Домой я приехала в начале девятого. Распечатала фотографию выписки, положила к остальным бумагам и долго смотрела на четвёртую строку. Человеку сорок девять лет. Сорок три из них он был прописан в квартире, где я уже мысленно расставила мебель. Я знаю о нём два слова, и оба мне сказал тот, кто эту квартиру продаёт. Охуенная осведомлённость.

В девять ноль две звякнул телефон.

«Девять. Сообщаю на всякий случай: я свободен».

Четверг. Неделю назад в это время Пупсик стоял у меня на пороге с пахлавой. Сегодня я не звонила, а он не спрашивал почему. Просто доложил обстановку. Ну надо же.

«Сегодня я читаю», — написала я.

«Что?»

«Чужую домовую книгу».

«Интересно?»

«Там появился новый персонаж».

«Хороший?»

«Пока только прописанный».

«Тогда читай. Расскажешь, чем кончилось».

Я хмыкнула и пошла ставить чайник в хорошем настроении. С какой стати, спрашивается. Человек написал несколько слов, а я хожу по кухне довольная. Звонить не стала. Но спать пошла минут на десять позже обычного: ждала, не напишет ли ещё.

Шестигранник со вторника лежал на подоконнике, на видном месте, рядом с инструкцией. Я посмотрела на него и убрала в ящик. Рано. Кресло пока постоит здесь.

В пятницу я приехала в офис пораньше и первым делом открыла почту. Мельников обещал расспросить Наталью Борисовну. На всякий случай я решила снабдить его списком, чтобы из всей беседы мне опять не досталось одно «давно». В продажах это прекрасное слово: вроде сообщил человеку что-то, а предъявить тебе нечего. Меня интересовало, когда Алексей Борисович съехал, куда перебрался, на каком основании его сняли с регистрационного учёта в октябре две тысячи четырнадцатого и почему он отказался от участия в приватизации. Всё это я изложила письменно, оставив под каждым пунктом место для ответа. Если завтра появится другая версия, не придётся вспоминать, кто кого неправильно понял. Положим рядом и полюбуемся.