Багряная Ласточка

Пирисиль Конвальд

Мать и две дочери. Девочки, которые никогда не станут взрослыми. Им повезёт, если их не настигнет одна из тех форм сумасшествия, что так присущи обращённым детям: отчаянное желание покончить с собой или с миром вокруг.

Оставив неказистую подпись, Риш неуверенно проговорила:

— Госпожа… Конвальд, следуйте, пожалуйста, за мной, я провожу вас. Мы с Барлингом…

Она выразительно глянула на друга: не время теряться! Точно уж не тому, кто втянул её в эту работу. Это ведь ему нравилось быть курицей-наседкой! Он любил получать ключи с номерком и провожать новичков в пыльную комнату. Он обожал выдавать свежее постельное бельё и запас псевдокрови на первое время. Он был в восторге от экскурсий по кухням, ванным и прачечным, по этажу и двору, от знакомства с соседями. Он был до безумия счастлив демонстрировать дорожки и мусорные баки. А уж в сотый раз завести старый проектор и показать ту симидесятилетней давности плёнку о жизни в Резервации было для него сущим экстазом.

Барлинг дёрнулся, будто скидывая с себя корку льда.

— Ветрище-то какой! Вот-вот гроза начнётся! Пойдёмте скорее в дом! — затараторил он, аккуратно подталкивая госпожу Конвальд в спину.

Женщину же такое самоуправство возмутило. Она отшатнулась, девочки сильнее ухватились за материнскую юбку.

— Не трожьте меня! — Голос её задрожал, а лицо исказила гримаса отвращения. — Вы… оба, чудовища!

— Эй, — вырвалось у Ришель, — не надо тут хамить! Мы вообще-то тоже обращё…

— Ой, да вы, наверное, устали с дороги! — не дал ей взорваться Барлинг. — Сейчас устроим вас, и девочек ваших угостим чем-нибудь вкусным. Что насчёт сладко-кровавого пудинга? Звучит неплохо, да, малютки? Повышенный сахар опасен для людей, но мы-то с вами не люди!

Но ненависть не отпускала бледные черты госпожи Конвальд, отчего и Ришель захлестнул гнев. Да, она прекрасно понимала чувства этой женщины: в конце концов, судьбы их схожи. Но сравнение с чудищем сводило с ума. В Риш от человека оставалось больше, чем во многих настоящих людях! Её распирало от желания хорошенько это объяснить, но вмешался Барлинг, не оставлявший попыток наладить контакт.

— Меня звать Ломаш Барлинг. Живу на седьмом. А это Ришка, с третьего. Да понимаю, выглядит несговорчивой, но поверьте мне на слово, это она выпендривается, душа у неё широченная. Вас, я думаю, на первый поселят, там комнатушки побольше, как раз для семейных. Сейчас пойдём и у Ромеллы, нашей комендантши, всё и узнаем. Славные у вас девчонки! Ну просто красавицы! Я, знаете, тоже когда-то был отцом двух прекрасных малюток… так что чувства ваши мне понятны. Кстати, у нас вон там, перед домом, и детская площадка имеется. Добротная: качели, карусели, кое-что я и сам смастерил. Большую такую мачту, чуть попозже покажу, если дождь не пойдёт.

Закончив обильную тираду, Барлинг широко улыбнулся, выставив напоказ острые длинные зубы. Одна из девочек мигом захныкала. Громко. Очень громко. У Риш затрещало в голове. Она дала Полаше время успокоить ребёнка и процедила суше прежнего:

— Идёмте.

И хоть госпожа Конвальд вновь злобно на неё зыркнула, но будто бы даже смирилась со своей участью, гордо выпрямив спину и взяв дочерей за руки. Ещё немного, и можно будет сбежать к себе в комнату, понадеялась Риш. Только этому не суждено было сбыться: порывистый ветер, обещавший мерзкий холодный мартовский дождь, вместо капель донёс до них оклик. Буквы складывались в слоги:

— ПО-ЛА-ША!

Кричал мужчина. Запыхавшийся, с красными щеками и испариной на лбу, с перекрученным воротом рубашки, он стоял за забором, выкрикивая имя. Тяжёлая клетчатая сумка сползла с плеча госпожи Конвальд и упала. Полаша «ожила» на глазах, лицо её, ещё секунду назад запуганное, затравленное, озлобленное, преобразилось. Поднялись уголки губ, просиял взгляд, и даже щёки, хоть это было и невозможно, будто бы порозовели.

— Папа! Папа! Папочка! — заголосила одна из девочек и бросилась к мужчине. А за ней и мать, и сестра.

— Эй! Нельзя! Забор посеребрённый! — только и успела крикнуть Ришель.

— Тихо. Тихо, — мягко, почти трепетно произнёс Барлинг. — Дай голубкам помиловаться. Им и попрощаться, поди, не дали.

— Чего это не дали? — буркнула Риш. — Не знаю, как было в твоё время, но сейчас времени дают предостаточно.

— Эх, Ришка. Было бы мне с кем прощаться… да и… ты не понимаешь… Прощания — дело такое, сколько ни прощайся, не напрощаешься.

Ей вспомнились слёзы матери, сдержанное лицо отца, причитания старшего брата и недовольство младшей сестры. Семейство Мартлет было не очень хорошо в прощаниях.

— Нет уж, пойдём отлепим её от забора. А то мне влетит от Ромеллы. Я же встречающая.

Пнув одинокий, неизвестно как попавший на асфальт камушек, Ришель сделала широкий шаг. Ладонь Барлинга грузно опустилась ей на плечо, сжав то.

— Ришка, я, кажись, понял.

— Чего понял? — насторожилась она.

— Чего тебе надо. Ну, против твоих этих кошмаров.

— Творец! Опять ты об этом?! Ну что, что мне надо?!

— Влюбиться тебе надо, Ришка.

Ришель дёрнула плечом, смахивая с себя широченную ладонь.

— Ой, да завались ты.

По небу прокатился гром, на нос упала первая капля дождя. Где-то недалеко закричал юный Зонек:

— Отойдите от забора, немедленно! Он посеребрённый!

Чаще всего Барлинг оказывался прав, с этим сложно было спорить. Но вот сейчас заблуждался. Чтобы избавиться от кошмаров, Ришель нужна не любовь: ей нужно встретиться с монстром лицом к лицу.

Глава 2. Контролируемая экспозиция

— Ри-и-и-шель! — нараспев раздалось её имя.

Игривый тон, беззаботное настроение — в кухню вошёл Бошек. Замерший было в дверях, он качнулся с пятки на носок и двинулся в её сторону. Выглядел так, будто где-то намечалась вечеринка, хотя вечеринкой обычно был он сам.

— Собрался куда?

— В город, куда же ещё?

— Ну не знаю, вдруг… в Нижние Мошкавцы? — пошутила она.

Бошек встал рядом, у самой плиты.

— У тебя кровь свернулась.

— Ничего она не свернулась. Так и должно быть, это ведь пудинг.

— Это был пудинг, а теперь это блин.

Извечная ухмылка обращала лицо Бошека в по-хитрому «лисье», а встрёпанные вихры тёмных волос придавали ему особого озорства. Из-за всего этого ни одно его слово никогда и никем не воспринималось всерьёз. Не поверила ему и Ришель, но в кастрюлю всё же заглянула: кровь не просто свернулась! Приклеилась ко дну, напоминая подошву!

— Вот блин…

— Я и говорю, блин.

— Это ты меня отвлёк! — запротестовала она, прекрасно, впрочем, понимая, что виновата сама.

— Жаль того несчастного, кому придётся это есть. Ты ведь не себе готовила? Кровь настоящая. Или постой… наша Ришель начала нормально питаться? — притворно удивился он.

Злобно зыркнув, Риш одним махом выключила плиту, в три шага дошла до крючка и, сняв фартук, повесила его на место.

— Это для Пирисиль и Марильки. Барлинг попросил.

— Барлинг… Барлинг… В три сотни лет уже можно понять, что не любая женщина умеет готовить. Как он тебя заставил?

— Просто попросил. Я что, кажусь такой несговорчивой?

Друг задумчиво глянул на лампочку в потолке (та давно потеряла плафон), коснулся серьги в ухе и, вновь качнувшись на пятках, ответил:

— Ну типа.

— Типа?

— Типа… да.

— А… неважно, — отмахнулась она. — Хотел чего?

— Да так, поздороваться, — принял Бошек невинный вид. — Спускался да учуял тебя.

«Учуял». Ришель скривилась. Пока высшие вампиры умели кучу всего, низшие были кто во что горазд. Бошека вот природа наградила необычайным нюхом. Вынюхивать окружающих — разве же это не отвратительно? Риш благодарила Творца, что ей такой способности не досталось. Впрочем, она вообще ничего не умела: для такого нужно было пить кровь.

— Э-э-э, мерзость, — высунула она язык.

— А вот и нет. Я же говорил, ты пахнешь очень приятно. Как мокрая трава после дождя, как влажная земля, знаешь, такой чернозём, что рассыпается в пальцах.

От Ришель должен был исходить запах пота и кожи, шампуня и мыла, быть может, пыли и несвежих носков, но Бошек свой нюх описывал иначе: Барлинг для него был морем и солью; Марцелина — жвачкой, где на глянцевых вкладышах печатали комиксы о любви; Ромелла — накрахмаленными воротничками и любимым парфюмом всех женщин за пятьдесят. Вполне понятные вещи. Почему же Ришель пахла своим бесконечным кошмаром?

— Это некрасиво, нюхать людей!

— Хорошо, хорошо, — примирительно поднял ладони друг. — Пошёл-ка я, а то больно ты нервная.

Риш сердито дёрнула головой: пусть валит прожигать свою бесконечную жизнь! И так последнее время совсем на неё забил! Друг называется! Бошек в ответ только развёл руками, крутанулся на пятках и отправился восвояси. Перед глазами заплясал мультяшный вампирёныш. Он раскачивался из стороны в сторону вместе со своими этими дурацкими глазами, и будто бы именно он напомнил Ришель о кое-чём особенно важном.

— Бошек, постой! — резко бросила она.

Вампирёныш замер, предвкушая её стыд. А когда скрылся, появилось любопытное лицо Бошека.

— Стою…

— А-а-а…

— А-а-а?

Со дня, как они с Барлингом встречали семейство Конвальд, миновало два месяца, но у Риш никак не выходил из головы тот разговор. Нет, не о любви, конечно. Любовь — лишняя трата нервных клеток. Думала она о том, что ей и правда стоит занять себя чем-то новым. Так что она перешла по ссылке с оборота письма и выяснила, что Департамент предлагал несчастным низшим вампирам закончить образование, прерванное в момент обращения. И хоть инициатива попахивала очередным пустым популизмом, всё же Риш день ото дня уверялась: это её шанс.

— Ты же… в клуб? — собравшись с духом, спросила она.

— В клуб, — с подозрением ответил Бошек.

— В тот большой, в центре?

— Именно в него.

— Отлично! Постой тут, я переоденусь и иду с тобой!

— Ты? Со мной? Подожди… Ришель Мартлет и Бошек Монгре идут вместе… в клуб? Ты ничего не перепутала?

Удивление Бошека казалось искренним: ехидство исчезло, оставляя место замешательству.

— А что не так? Я не могу в клуб сходить?

— Ришель, при всей моей к тебе любви, но ты домашняя девочка, а там… ну, знаешь, средоточие похоти и порока.

— А вот и нет, я не домашняя девочка! Я самая обычная девочка. И в клубах уже бывала.

— Дай угадаю, тебе не понравилось?

— Мне не понравилось, — не стала врать она.

— Ладно, давай ты сейчас мне всё объяснишь, а потом мы решим, возьму ли я тебя с собой? А то я ничего не понимаю.

— Всё просто, — приняла Ришель важный вид. — Я хочу восстановиться в институте по новой программе Департамента.

— Это ещё зачем? Деньги нужны? Но ведь… работать по профессии всё равно не сможешь, нам ведь нельзя… Попроси Миршу научить тебя красить ногти.

— Нет, я… мне это… а-а-а! Неважно, зачем мне это! Я так хочу!

— Ну… дело, конечно, твоё, только причём тут клуб? Хочешь отметить там своё… э-м-м… восстановление? Может, мы лучше в столовку зайдём, к Грогару?

— Нет. Ты не понимаешь. Конкурс огромный. Берут не всех. Нужно доказать, что тебе это надо больше, чем остальным! А моя специальность — журналистика, и там требуют вступительную работу! Мне надо написать статью о ночной жизни в городе. А где у нас ночная жизнь, если не в том клубе, ты же сам так говорил?! — строгость в её голосе сменялась волнением. Переживания и планы, что несколько месяцев зрели в голове, потоком хлынули на ничего не понимающего друга.

Бошек вновь коснулся мочки уха, теребя серёжку.

— Э-э-э… хорошо, раз тебе так надо, в клуб проведу, — ответил он чуть погодя. — Мне от этого не убудет, так что погнали. Только, слушай, не упоминай меня в этой своей статейке, у меня и так отбоя от поклонниц нет.

— Договорились, не буду, — усмехнулась она.

***

Наверно, у каждого вампира хоть разок, а бывало: выйдешь за забор и чувствуешь себя закоренелым преступником. Сверка документов, запись в журнале входа и выхода, опасливые взгляды гемоников-практикантов — всё это придавало законному действию запашок некоего правонарушения. И если другие вампиры посещали город чуть ли не каждый день, то Ришель, наоборот, редко пересекала проходную.

В Мошкавец она ездила в основном по делам: раз в месяц отметиться в УРК, получить талоны на питание; раз в неделю посетить «кровавую кухню», обменять талон на семь пакетов псевдокрови. Без подработки только такая еда и доступна.

Вдобавок к этому Ришель, как и всем остальным, разрешалось бывать дома, в её случае у мамы и папы. Департамент отводил на это двенадцать часов ежемесячно. Видите ли, не положено вампиру проживать с людьми. Вне квартиры проводите время вместе сколько пожелаете, а вот внутри «ни-ни». Только Риш всеми своими часами не пользовалась. Разговоры с матерью непременно ходили по кругу. Вот и последний раз — тоже самое:

— Ну неужели ни одного достойного кавалера твоего возраста? — вздыхала мама.

— Моего возраста? Так непонятно, кто моего, а кому на двести лет больше… — перебирала Ришель сахар-рафинад от скуки. Тот лежал в красивенькой полупрозрачной розетке (у Кассии Мартлет на кухне вообще всё было очень красивое), а помимо неё под носом стоял и бокал, полный крови. «Папа достал на работе», — отвечала мать каждый раз, стоило Ришель спросить, откуда та взялась.

Сейчас же на материнском, усыпанном веснушками лице появилось лёгкое замешательство. Но и оно почти сразу обернулось светлой улыбкой. Этот приём назывался: «Сделать вид, что странности жизни дочери-вампира не ставят в тупик».

— Ах, — махнула рукой мама, — главное ведь не возраст, главное душа.

— Вот незадача, говорят, у вампиров нет души, — раскололся кубик сахара в пальцах.

— Да кто же это такое говорит?!

— Церковь?

Признаться честно, Ришель и краем глаза не касалась святых книг. Но где-то прочла, будто в них сказано, что в теле вампира обитает бес.

— Глупости какие! Дураки несут бред, а люди подхватывают. В первописании такого нет. Это уже потом придумали. И даже в новописании говорится о любви к ближнему своему! Как же у тебя не может быть души, если ты любишь меня, папу, Лиру и Морека? Будь ты нечистым духом, ты бы не могла любить!

— Да это же не важно, кто и что говорит, мам… — не ожидала она столь бурной реакции.

Мать на секунду притихла, будто сильно задумавшись. Ришель облизнула подушечку пальца. Сахар, как и многие другие растворимые приправы, в теле вампира не усваивался, но и не вредил, при этом позволяя ощутить всю гамму вкуса.

— Ты права, — вновь улыбнулась мама. — Какая нам разница, что другие говорят? Ох… и о чём же я? А… точно! Главное в мужчине… ну раз не душа, так назовём это… характер? Вот твой отец, он по характеру очень заботливый, на такого первым делом стоит обращать внимание.

Да, папа был очень заботлив, даже если лицо его оставалось сдержанным, а выражать чувства он не умел вовсе. Никак, кроме того, чтобы сливать свою кровь в пакет, который мать ставила в холодильник к приходу Ришель. И именно из-за этой дурацкой заботы Риш никак не могла сказать, что делать это не нужно. Всё равно ведь пить эту гадость не будет и выльет в раковину сразу, как мать отвернётся.

— Поняла тебя, мам. Займусь поисками подходящего кандидата, это будет просто, заботливых людей в мире пруд пруди.

Матушка не была бы ей матушкой, если бы вмиг не считала сарказм в голосе дочери.

— Ришель. Не паясничай! Я ведь серьёзно. Заботу многие воспринимают за мягкотелость, но это не так! Там, где есть место заботе, будет место и большой счастливой семье.

С этой женщиной затевать спор бесполезно. Она выслушает и останется при своём. Не получив от Ришель ответа, мать неожиданно зарделась:

— Есть, конечно, и ещё кое-что важное в выборе партнёра… красивый мужчина — услада для глаз, — налились её щёки румянцем. — Видела бы ты своего отца в молодости. Эта улыбка… ямочки…

— Мам, я тебе прямо скажу. В наше время столько требований — перебор… в интернете пишут, что если мужчина моется, так это уже отлично.

— Что ты такое говоришь?

— Ну, требования к моему потенциальному парню, — начала загибать пальцы Ришель. — Молодой, заботливый, красивый, может, ещё богатый? А чего мелочиться?

Мать растерянно заморгала.

— Богатый тоже хорошо, — сказала она и вдруг зашептала, словно собравшись выдать постыдный секрет. — Но если выбирать, то красивый лучше. Может, нехорошо так говорить, но красивым деткам приятнее живётся.

— Деткам?

— Ну да, будущим деткам, — кивнула мать. Для неё завести разговор в подобное русло было так же легко, как дышать. И Ришель прекрасно понимала, почему его ведут именно с ней. Морек уехал в Нориш. У Лиры впереди учёба, а вот Ришель… она не могла переехать, не могла построить карьеру. Мир её ограничивался этим городом и простым трудом, которым дозволено заниматься вампирам. Все пути для неё закрыты, а это значит, что пора выйти замуж.

— Мам, у вампиров не бывает детей, — отодвинула сахарницу в центр стола, где она и стояла изначально, Ришель.

— Нет, бывают, — с удивительной настойчивостью заявила мать. О чём, о чём, а об этом она не забыла прочесть в интернете.

— Ну… это только к высшим относится. Не забивай голову.

— Не только к высшим.

Ришель поджала губы. Она что, серьёзно? Именно об этом хотела поговорить с дочерью, которую видит так редко? Но мать и не думала отступать. Риш закатила глаза и процедила:

— Да, у высшего с низшим могут быть дети.

— Вот, об этом я и говорю! — победоносно объявила женщина. — А ты нет, да нет. И не говори при мне вот это вот: «низший». Что за слово такое?

— Обычное слово, так в документах пишут. Но это не важно, важно то, что ты должна понять: высших вампиров мало, и в Резервации они держатся особняком. Таких, как я, они и за вампиров не считают. Ну, а кто считает, так они или странные, или дряхлые.

— Не считают за вампиров? Это как?

— Ну, так же как и у людей? Кто-то лучше просто потому, что таким родился.

Взгляд матери затуманился, упав куда-то на горы, изображённые на фотообоях, рушились последние надежды Кассии Мартлет на маленьких и совсем не розовощёких внуков. И хоть разговор этот Ришель не нравился, на маму она не злилась. Та была старых правил, и жизнь её крутилась вокруг вполне обыденных забот. Пройдёт время, и она отстанет, отпустив попытки превратить жизнь дочери-вампира в подобие людской.

***

В город из Резервации вела только одна дорога, и пару раз за ночь по ней непременно ездил автобус. Он был бесплатен для вампиров, но на этом его плюсы заканчивались. Световой день, а вместе с тем и снятие комендантского часа непостоянны, чего уж говорить о поломках в автопарке. Так что расписание гуляло как хотело. И если бездушной машине опоздания прощались, то вампиру — нет. Либо вызывай такси по цене в половину ежемесячного пособия, либо ночуй в городе. Не у кого остановиться? Добро пожаловать в «ночлежку». Место малоприятное: бетонный мешок с парой-тройкой кроватей, решёткой и мрачным гемоником у входа. Походило скорее на тюрьму, нежели на ситуативную гостиницу.

— Риш, — окликнул её Бошек.

Ришель моргнула, возвращаясь в реальность: мягкий свет, заливавший салон, окунал в ностальгию по поздним вечерам, когда она ребёнком ехала с дачи. Автобус был в точности такой же — очень старый. Только не было в нём того безопасного чувства, когда знаешь: даже во тьме с тобой ничего не случится, ведь рядом сильная отцовская рука.

— Что?

— Я вот щас подумал, это ничего, что ты девчонок без пудинга оставила?

— Я написала Барлингу, что с готовкой не сложилась.

— М-м-м… — понимающе кивнул Бошек. — Ну так даже лучше. Пусть попросит Шошо, её стряпня их хотя бы порадует. Твоя бы... их травмировала. А им этого не надо. Они и так всего боятся.

— Ты бы на их месте тоже боялся. Новый дом, новые люди, а вместо привычных сладостей — кровь с сахаром.

— П-ф-ф... я с детства ничо не боюсь!

— Много о себе не думай, ты не пережил и части того, чего пережили они. На фотографиях с места преступления столько крови… Я в жизни столько не видела! — воскликнула Риш эмоционально, подавшись к Бошеку. — Ты же слышал, да? Где всё случилось? На их даче, там, под Нижними Мошкавцами, — махнула она рукой в сторону.

— Я не вникал… — попятился он, — постой, фото… графиях? Ты где их нарыла, а главное, зачем?

— Так на форум слили… где всякий криминал обсуждают… туда всегда всё сливают.

— Ну и дура ты, Ришель, что такое смотришь.

— Может, и дура, но… понимаешь… не могу не смотреть.

— Не понимаю, вот ваще не понимаю. Нападавшего хоть поймали?

— Что ты, конечно нет! — нервно усмехнулась Риш. — Когда они кого ловили?

Бошек откинулся к спинке кресла.

— Да уже и без разницы, да? Поймают или нет. Повзрослеть-то девчонки от этого не повзрослеют? Я тебе отвечаю, я бы умом тронулся, если б меня заперли в теле семилетки. Не сразу, конечно… потом, как...

— Они не сойдут с ума, им помогут, — пресекла размышления друга Ришель. — … отправят в интернат для обращённых детей, и там они смогут принять себя. А как подрастут, их мама снова будет жить с отцом.

— Не… последнее вот чо ты сказала, не-е-е. Сколько ты знаешь таких семей?

Ришель призадумалась: «Ни одной». Союзы человека и вампира, полноценно одобренные Департаментом, — великая редкость.

— Ну да, говорят, это разрешение как выигрыш в лотерею: у кого-то оно и есть, но у кого?

— Вот почему я никогда не западаю на человеческих девчонок. Это была бы такая драма! Хоть кино снимай!

— Да ты и на вампирш не западёшь. Когда с тобой такое случалось, чтобы ты в кого-то влюбился? Вот прям по-настоящему?

Бошек закинул голову назад, уставившись на люк в крыше автобуса:

— Ну-у-у… лет тридцать назад?

— То есть Марцелина?

— Да, но тогда она ещё не придумала себе это дурацкое имя и позволяла звать как мама родила, — усмехнулся он.

Беззаботность его движений и слов в тысячный раз заставляла задуматься, как это странно иметь друга старше собственной матери и при этом не ощущать его возраста. Некоторые вампиры будто останавливались в развитии.

— Ты, кстати, очень вовремя в клуб собралась… — задумчиво произнёс Бошек.

— Вовремя?

— Да-а-а... я и забыл… мы вроде как последние деньки доживаем, скоро — всё.

— Что всё?

— Клуб всё.

— Ну-у-у… без разницы? Просто напишу, что он закрывается.

— Э-э-э-й, а хоть каплю сострадания можно? — стрельнул он в неё глазами. — Не так много мест в городе, где есть вариант расслабиться без того, чтобы гемоники заглядывали тебе в зад.

— Хорошо. Давай я сделаю вид, что мне не всё равно.

— Вот-вот, будьте так добры, сделайте вид. Пожалуйста.

— Что там случилось, почему его закрывают?

— Ты чего? — наклонился он к ней, заглядывая в лицо. — Забыла про указ? О расселении аристократии? Постой… ты о нём даже не слышала? У вас там в ришеляндии за новостями не следят? — щёлкнул он пальцами перед её носом.

Риш поморщилась, отпрянула, сфокусировав взгляд на спинке сиденья, что было спереди. Мысли перекатывались, словно огромные валуны. Она много о чём читала в интернете, но интересы её ограничивались преступлениями, сериалами про преступления и простенькими играми, где надо было распутывать преступления.

— Да нет… вроде слышала, — наткнулась она на воспоминания о треске соседского телевизора. — Но где тут связь?

Бошек сочувственно улыбнулся:

— Стоило догадаться, что ты не поймёшь. Клуб принадлежит клану Сальве, их младшему сыну — Флориану.

— Сальве? Са-льве… — всё ещё туго соображала Ришель. Высшие вампиры, их кланы и прочее падшее дворянство — не её история. Да, телом она больше не человек, но душа-то знала, кем родилась.

— И ты ещё хотела стать журналисткой? Чем ты на учёбе занималась?

— Ну уж точно не учила семейные древа вампирских аристократов!

— А зря, раз собралась писать про «Ласточку», надо было сделать домашку.

— Э-э-э, «Ласточку»?

— Ласточку, ласточку. Название клуба. Щедро дарю тебе эту инфу.

— Ну... спасибо за щедрость.

— Вот тебе ещё: клан Сальве, они типа очень влиятельные, и когда Флориана сошлют, ни один вампир не сможет выкупить клуб, и тогда-то плакали все развлечения, которые мог покрывать богатенький аристократ.

— Покрывать? Там занимаются чем-то незаконным? Если так, тогда я точно не вижу ничего плохого в закрытии этой дыры.

Бошек тяжело вздохнул, плечи его поникли.

— Э-э-э-х… не понимаю я, чего ты в клуб попёрлась… написала бы… не знаю… про местную комиссионку… я там, кстати, смори, чо урвал...

***

Клуб, чья судьба так занимала Бошека, врастал в угол улицы напротив остановки «Дом культуры». Всякий раз, проезжая мимо, Ришель вспоминала, что при свете дня эти высокие окна и белокаменные колонны вводили в заблуждение приезжих, заставляя думать, будто перед ними музей. Ночь исправляла путаницу: неоновый крест на фасаде здания говорил сам за себя. Такими помечали все заведения, под крышей которых можно встретить вампира, с той только разницей, что обычно кресты эти всё же были оранжевые, а не ярко-алые. Красный, видимо, должен был подчеркнуть вульгарный формат скрывающегося внутри притона, но Ришель воспринимала его как сигнал об опасности, табличку «Вход воспрещён!».