ЭММА

— Вчера их Бог ещё только собирался благословить, — отозвалась мать.

— Вот то-то и оно.

С площади, из-под липы, донёсся первый визг скрипки — кто-то настраивал струны. Следом ухнул бубен, неуверенно, на пробу. Петер подпрыгнул на месте, Ганс уже стоял в дверях, приплясывая от нетерпения. С колышка отец снял шапку, отряхнул её о колено и надел.

— Ну, — сказал он. — Пошли праздновать.

***

Площадь под липой за одно утро переменилась до неузнаваемости.

Вдоль церковной ограды мужики выставили козлы, положили на них доски — и получились столы, длинные, через всю площадь. Староста выкатил из погреба бочку пива и поставил её на чурбак под самой липой, словно трон. Над костром у колодца висел котёл, и в нём булькала баранья похлёбка: Генрих заколол к празднику лучшего барана из своего стада, и по деревне шептались, что заколол на радостях. Женщины несли из домов хлеб, сыр, варёные яйца, миски с кислой капустой. Вдова Димут пришла с корзиной медовых лепёшек, румяных, ещё тёплых, и первым делом, прежде чем поставить корзину на стол, обошла Хофферов и кузнецов, оделяя каждого по лепёшке.

— За вчерашнее, — сказала она коротко и отвернулась, пряча глаза.

Йокль тащил вслед за старостой вторую бочку, пыхтя и отдуваясь. По словам Марты, отец взял его к себе в работники прямо с утра — на место Рупрехтова расчёта.

Отец Ульрих благословил столы, и праздник начался.

Первым делом девушки взялись за Старуху. Последний сноп этого лета оставили нарочно, с самого края старостиной полосы, и теперь он стоял у липы, прислонённый к стволу, толстый, золотой, туго перевязанный. Девушки нарядили его, как нарядили бы невесту: повязали платок, надели передник, сплели из колосьев руки и воткнули в них пучок васильков. Бабка Гертруда пришила сверху лоскут с угольными глазами и красным ртом. Вышла Старуха — толстощёкая, важная, до того похожая на Кунигунду, что женщины прыснули.

Нести её полагалось вокруг липы три раза, с песней, а потом к дверям старосты. А кто нёс — та, по старому поверью, выйдет замуж в тот же год.

Марта ухватила Старуху обеими руками, крутанулась на пятке и сунула её прямо Эмме в объятия.

— Неси!

— Марта!

— Неси, неси! — подхватили девушки. — Эмма несёт! Хофферова несёт!

Бригитта захлопала в ладоши, и от кузнецова стола понеслось на всю площадь:

— К Рождеству сватов жди, девка!

Смех прокатился по столам. Эмма стояла со Старухой в руках, красная до самых ушей, и колючая солома щекотала ей подбородок. Потом вздохнула, прижала сноп покрепче и пошла вокруг липы. Девушки двинулись следом, взявшись за руки, и завели старую песню про серп и про колос — ту, что пели в Эрленбахе на дожинках испокон веку, ещё до прадеда нынешнего старосты. Один круг, другой, третий. Старуха смотрела на Эмму угольными глазами и важно покачивала васильками.

У дверей старостина дома Генрих принял сноп из Эмминых рук, поклонился ему, как гостю, и понёс в дом, под матицу — до будущей жатвы.

Заиграла музыка.

Одноглазый Хайнц, брат бондаря, сидел на пустой бочке и пилил на скрипке, зажмурив свой единственный глаз и притопывая ногой. Рядом мальчишка лет двенадцати дудел в берестяную дудку, пуча щёки. Бубен достался Курту: старик колотил по нему ладонью вразнобой, зато от души, а пёс лежал у его ног и подвывал на высоких нотах.

Сначала пошли хороводом вокруг липы — все, от мала до велика, взявшись за руки, так что круг растянулся на всю площадь. Потом хоровод рассыпался на пары. Топали, кружились, хлопали в ладоши, взвизгивали. Земля под ногами, ещё сырая после дождя, чавкала, и праздничные юбки быстро покрылись брызгами грязи до колен. Эмма увидела, как отец, раскрасневшийся от пива, вытащил в круг мать. Сперва Агнес отмахивалась, упиралась, качала головой — а потом вдруг засмеялась, подхватила юбку и пошла с ним, легко, мелко перебирая ногами, как, наверное, ходила в девках. Петер, увидев это, застыл с открытым ртом, и медовая лепёшка выпала у него из руки.

Торговец приехал, когда солнце покатилось к лесу.

Мул его, пегий, сонный, тащил на спине два огромных тюка, перетянутых ремнями, и позвякивал на каждом шагу. Сам торговец, сухой, жилистый, с обветренным лицом и серебряной серьгой в ухе, снял тюки у церковной ограды, раскинул на траве рогожу и принялся выкладывать товар. Вокруг рогожи тут же сгрудились дети, а следом и бабы.

Чего там только нашлось! Ленты, красные, зелёные, жёлтые, свёрнутые в тугие кольца. Гребни из рога и из кости. Медные пряжки, пуговицы, булавки. Ножи в кожаных ножнах. Мешочек соли и мешочек перца, от которого у Петера сразу засвербело в носу. Стеклянные бусы, синие, как вода в колодце. И на куске чёрного сукна, в ряд, как солдаты, — иглы. Стальные, тонкие, блестящие, с аккуратными ушками.

Эмма дождалась, пока схлынет толпа. Присела на корточки у рогожи.

— Почём игла?

Торговец окинул её взглядом: праздничный платок с выцветшей каймой, загорелые руки, обломанные ногти.

— Три пфеннига, красавица. Штирийская сталь. Век прослужит.

Эмма достала из-за пазухи узелок, развязала. Два медных пфеннига легли на ладонь, тёплые от тела.

— Два.

Торговец посмотрел на монеты, потом на неё. Потёр подбородок.

— Праздник нынче, — сказал он наконец. — Ладно. Бери за два.

Он выбрал иглу, самую длинную, обернул её в клочок мягкой кожи и вложил Эмме в ладонь. Пальцы сомкнулись на свёртке. Игла весила меньше соломинки, но кулак Эмма донесла до самого стола сжатым и только там спрятала свёрток за пазуху, туда, где прежде лежал узелок.

У рогожи тем временем собрались мужики, и торговец, отмеряя соль бондарю, рассказывал новости с дорог.

— На юге, говорят, мор, — бросил он между делом. — В Венеции, в Генуе, по портам. Корабли в гавань пускать перестали.

Бондарь перекрестился.

— Далеко.

— Горы между нами, — отозвался кто-то. — Господь милостив.

— Там всегда мрут, — хмыкнул Вальтер. — От вина да от грехов.

Мужики засмеялись, торговец пожал плечами и завязал мешочек с солью. Разговор свернул на цену железа в Юденбурге.

А Марта уже сидела возле рогожи на пятках, обхватив колени, и смотрела на торговца снизу вверх так, как смотрят в церкви на святых. Спрашивала что-то, торговец отвечал, разводил руками, показывал что-то большое. Эмма поглядела на них издалека, улыбнулась и вернулась к столу, где Петер пытался стащить у Ганса лепёшку.

К вечеру развели костёр посреди площади, и под липой зажгли смоляные факелы. Пиво из второй бочки текло рекой. Курт взгромоздился на скамью и застучал кружкой по столу, требуя внимания.

— Рассказать вам, соседи, как я в Мариацелль ходил?

— Рассказывал уже, Курт! Сто раз!

— Значит, в сто первый послушаете. — Старик отхлебнул пива. — Двадцать лет мне минуло. Пошёл я к Пресвятой Деве в Мариацелль просить жену. Добрую, работящую, тихого нрава. Шёл девять дней. Все ноги сбил. Помолился, свечку поставил в палец толщиной — последний пфенниг на неё отдал. Иду назад. И у самого Брука, в канаве, скулит щенок. Мокрый, тощий, одни уши. — Курт выдержал паузу. — Вот так Богородица мне и ответила. Жену, видно, пожалела. А собаку дала.

Площадь грохнула хохотом.

— Сорок лет с тех пор живу, — заключил Курт, почёсывая пса за ухом. — Правнук того щенка у меня нынче. И скажу вам, соседи: Богородица своё дело знает.

Хайнц заиграл снова, быстрее, веселее, и пары опять пустились в пляс вокруг костра. Эмма стояла у стола, держа на руках сонного Петера, и смотрела, как пляшут. Искры от костра взлетали в тёмное небо и гасли где-то высоко, среди первых звёзд.

Кто-то кашлянул рядом. Эмма обернулась.

В двух шагах стоял Лукас, в чистой рубахе, умытый, с мокрыми ещё волосами, приглаженными пятернёй. Большие руки он вытирал о штаны, раз и другой, хотя отмыл их, видно, до скрипа.

— Пойдёшь? — спросил он и кивнул на круг.

Эмма растерялась. Оглянулась — и тут же рядом возникла Марта, выхватила у неё из рук сонного Петера и подтолкнула в спину.

— Иди уже!

Плясали недолго, всего один раз. Хайнц заиграл прыгучую, с притопом, и пары понеслись по кругу, кружась, меняясь местами, хлопая в ладоши. Руки у Лукаса оказались горячими и твёрдыми, как нагретое дерево, но держал он Эмму осторожно, едва касаясь, словно брал из горна подкову голыми пальцами. На повороте он наклонился к ней и сказал, запыхавшись:

— Графиню-то сегодня звать забыли.

Эмма засмеялась, сбилась с шага, наступила ему на ногу — и засмеялась ещё сильнее. Рассмеялся и Лукас, и тут музыка кончилась.

Руки её он отпустил, неуклюже поклонился — так низко, что Эмма отпрянула, — и ушёл к мужикам, к отцовскому столу. Там его встретил хлопком по спине Вальтер, и Лукас качнулся вперёд на целый шаг. Через всю площадь на Эмму поглядела Бригитта — долгим, оценивающим, вполне довольным взглядом, так смотрят на тёлку на торгу.

К столу Эмма вернулась с горящими щеками. Марта сидела там с Петером на коленях и ухмылялась до ушей.

— Молчи, — сказала Эмма.

— Молчу, — согласилась Марта. — Я только смотрю.

Семья мельника пришла, когда костёр уже прогорел до багровых углей. Рупрехт сел на самом краю, у ограды, и налил себе пива сам, из своей фляги. Рядом в своём высоком чепце устроилась Кунигунда и оглядывала площадь, поджав губы. Фриц постоял, помялся и робко присел к бондаревым сыновьям. Разговоры у ближних столов стихли, потом зазвучали снова, но уже вполголоса.

Бригитта у кузнецова стола выпрямилась. В ответ медленно повернулся к ней высокий чепец. Две женщины посмотрели друг на друга через площадь. Мельничиха наклонилась к соседке, жене Экхарта, и сказала ей что-то на ухо, поглядывая на кузнецов. Соседка прыснула в ладонь. Бригитта побагровела. Рядом с ней Вальтер медленно поставил кружку на стол.

— Эмма! — Мать пробиралась к ней между столами. — Уведи мальчишек. Петер спит, а Ганс вон носом клюёт, того гляди в костёр упадёт.

Ганс и правда сидел на скамье, раскачиваясь, с полузакрытыми глазами, и упорно твердил, что спать ему рано.

Петера Эмма забрала у Марты и взвалила на плечо, тяжёлого, тёплого, пахнущего мёдом и дымом. Ганса ухватила за руку.

— А ты? — спросила она Марту.

— Я останусь. — Марта покосилась через площадь, туда, где Бригитта уже поднималась со скамьи. Глаза у неё блестели в свете факелов. — Тут сейчас самое интересное начнётся. Завтра на стирке всё расскажу!

Эмма повела братьев прочь от липы. У поворота обернулась. В свете факелов белел высокий чепец мельничихи, и Бригитта шла к нему через площадь, уперев руки в бока, а за ней, поднимаясь из-за стола, вырастала огромная фигура кузнеца. Скрипка Хайнца как раз пустилась вскачь.

Потом улица свернула, плетни заслонили площадь, и музыка осталась позади — всё тише, всё глуше, и в конце концов её перекрыл шум полного ручья.

***

В доме стояла темнота, тёплая и густая, как овчина. Пахло остывшим очагом, хлебом и травами: освящённый букет под матицей отдавал в темноте всё, что набрал за день на солнце.

Петера Эмма уложила на овчину у очага, стянула с него праздничную рубаху, укрыла дерюгой. Младший только причмокнул во сне и свернулся калачиком. Ганс ещё бормотал, что спать ему рано, что он сейчас вернётся на площадь, что Лукас обещал показать, как куют подковы, — бормотал всё тише, всё медленнее, и наконец голова его сама собой опустилась на овчину рядом с братом. Через миг он уже сопел.

Эмма присела на корточки перед очагом и разгребла золу щепкой. Под серой шубой ещё тлело: несколько угольков, тёмно-красных, сонных. Она подложила к ним сухую щепу, подула — бережно, долго, — и над золой затеплился маленький огонёк. Света от него хватало ровно на то, чтобы видеть собственные руки.

Из-за пазухи она достала кожаный свёрток и положила на колени. Развернула. Игла лежала на коже тонкой светлой чертой, и огонёк очага бежал по ней от ушка к острию, как капля по стеблю. Эмма смотрела на неё долго. Потом завернула обратно и зажала в кулаке.

Родители вернулись поздно. Сперва за воротами послышалось пение — отец тянул дожиночную песню про серп и колос, фальшиво, от души, путая слова. Потом голос матери, тихий, смеющийся: «Конрад, тише, дети». Потом стукнула калитка, дверь отворилась, и отец ввалился в дом, задев плечом косяк.

— А! — сказал он громким шёпотом, увидев огонёк и дочь у очага. — Сидит! Эмма наша сидит, караулит! Агнес, гляди, караулит нас!

— Вижу, вижу. — Мать мягко подтолкнула его к перегородке. — Ступай, ложись. Святой Флориан, ну и тяжёлый ты, Конрад, когда пива напьёшься.

— Я праздновал, — с достоинством объявил отец и скрылся за перегородкой. Скрипнули доски, зашуршала солома. Отец снова затянул песню, на полуслове сбился, засмеялся сам с собой — и затих.

Мать постояла, прислушиваясь. Потом опустилась на лавку у очага и потянула дочь к себе, усадив рядом. От неё пахло дымом костра, пивом, бараньей похлёбкой и чуть-чуть — травами из Эмминого букета. Она протянула руку и развязала на дочери свой старый свадебный платок, медленно, узел за узлом. Сложила его вчетверо, разгладила ладонью на колене. Потом положила эту ладонь Эмме на волосы и провела по ним — раз, другой, от макушки до конца косы.

Так мать гладила её в детстве, когда Эмма болела. С тех пор прошло много лет.

— Лукас-то, — сказала мать куда-то в сторону очага, будто между делом, — парень работящий.

— Мама…

— А что — мама? Я просто говорю. Работящий. И кузня у них крепкая.

— Мама!

Мать тихонько засмеялась, прикрыв рот ладонью — мальчишки спали, — и Эмма прыснула следом, уткнувшись лбом в её плечо.

Потом Эмма выпрямилась, разжала кулак и протянула матери кожаный свёрток.

— Это тебе.

Мать взяла свёрток, развернула. Игла легла ей на ладонь, и огонёк очага снова пробежал по ней — от ушка к острию. Мать замерла. Долго смотрела на иглу, поворачивая ладонь то к огню, то от огня, и игла вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла. Горло у матери дрогнуло.

— Откуда? — спросила она наконец, тихо, севшим голосом.

— Яйца. Весь июль мельничихе продавала.

Мать подняла на неё глаза. Уголки губ у неё поползли вверх — раз, другой, — и вдруг она беззвучно затряслась от смеха, прижимая к груди ладонь с иглой.

— Мельничихе… — выдохнула она. — Кунигунде… Господи… Значит, Графиня мне иглу купила.

Она смеялась, а по щеке у неё сползала слеза, и мать смахнула её тыльной стороной руки, сердито, будто муху. Потом аккуратно воткнула иглу в край своего п