Отец Сумерек

— Ну что ты встал, как неродной? — тараторил незнакомец, уже волоча Демиана за рукав к повозке. — Колесо, вишь, слетело, паскуда такая, чека вылетела на ухабе, а колесо — хлоп! — и лежит. А фургон гружёный, я его один не подыму, хоть ты тресни, пупок развяжется. А ты вон какой ладный, молодой, подсобишь — в долгу не останусь! Держи вот слегу, подденем с двух сторон, а я колесо насажу. Ну?

Демиан медлил. Он ждал этого мига — когда человек приглядится. Увидит.

И человек увидел. Капюшон Демиана чуть сполз на ветру, открыв кончик острого уха. Незнакомец глянул — скользнул взглядом раз, другой. Замер на полуслове.

Вот оно, подумал Демиан, и пальцы сами сжались. Сейчас.

А человек сдвинул шляпу на затылок, почесал лоб и сказал:

— О. Нелюдская кровь. Эльфы, что ль, в роду? Или полукровка? — Он склонил голову набок, разглядывая без страха, скорее с живым любопытством. — Полукровка, ага. По росту вижу — не чистый, те дылды. Надо же. Давненько я ваших не встречал. — И, не меняя тона, вдруг снова ткнул ему в руки слегу: — Ну чего встал? Поддевай, говорю, с той стороны! Колесо само себя не наденет, оно у меня учёное, но не настолько!

Демиан стоял с слегой в руках и хлопал глазами.

— Ты… — выговорил он наконец. — Ты не боишься?

— Кого, тебя, что ль? — фыркнул человек. — А чего тебя бояться? Ты ж мне колесо чинить пришёл, а не глотку резать. Или резать? — Он прищурился лукаво. — Не-е, по роже видать — не резать. Рожа у тебя хорошая, честная, хоть и хмурая. Ну так чего?

— Все боятся, — медленно сказал Демиан. — Или ненавидят. Люди. Увидят уши — и всё.

— А-а, это, — отмахнулся человек, будто речь шла о пустяке. — Люди, брат, дураки по большей части. Боятся того, чего не нюхали. Эльф, гном, человек — да хоть зелёный весь в крапинку, — мне-то что за дело, коли ты мне пособишь воз поднять? Я на своём веку, мил человек, кого только не повидал. Поддевай, не тяни, спина у меня не казённая, стоять согнувшись.

И Демиан — в который уже раз за эти недели — почувствовал, как мир снова качается под ногами. Нелюди, что приютили. Мэр, что не плевал. А теперь — этот пёстрый шумный толстяк, которому и впрямь было плевать, какие у Демиана уши, лишь бы руки на месте.

Он поддел слегу под ось. Навалился. Человек подхватил колесо — кряхтя, пыхтя, но ловко, — насадил на ось, вбил новую чеку, которую достал из короба, прихлопнул обухом топорика. Фургон качнулся, встал ровно на все четыре.

— ВО! — заорал человек, выпрямляясь и утирая пот со лба. — Вот это я понимаю! Вот это руки! А я, старый пень, час тут корячился один, аж охрип ругаться! Ну, давай знакомиться, что ли, спаситель мой ушастый.

Он протянул пухлую ладонь, унизанную перстнями.

— Освальд. Освальд Пряжка, честный торговец, а по правде — коробейник, офеня, бродячий барахольщик, как ни назови. Вожу по северным весям всё, что худо лежит и хорошо продаётся: нитки, иглы, ленты, пряжки — отсюда и прозвище, — ножи, гребни, зеркальца, пуговицы, снадобья от хворей, которых не бывает, и амулеты от бед, которые ещё как бывают. От самых гор до самого моря меня каждая собака знает, и каждая вторая — любит! А которая не любит, та просто мне ещё должна денег. Ха! А тебя как звать-величать, добрый человек?

Демиан помедлил. Но пожал протянутую руку — тёплую, мягкую, крепкую.

— Демиан.

— Демиан! — обрадовался Освальд так, будто услышал имя родного сына. — Хорошее имя. Крепкое. Ну, Демиан, слушай сюда: услугу ты мне оказал немалую, а Освальд Пряжка долгов не любит и добро помнит. Куда путь держишь?

— На север. К морю. Дальше — не знаю.

— «Не знаю»! — всплеснул руками коробейник. — Идёт человек на север и сам не знает куда! Красота! Да ты, брат, по адресу заблудился. — Он хохотнул собственной шутке. — Слушай. Я как раз на север качу, к побережью, в Хравнсфьорд — это городишко такой на берегу, вольный порт, торговый. Мне туда товар везти. Лезь в фургон, подвезу. Чего тебе ноги бить, когда колёса есть? А в дороге и поговорим, и поедим — у меня там, в коробе, и хлебушек, и рыбка копчёная, и фляга кое-чего горячительного, от которого на душе теплеет, а в ногах холодеет. А то, гляжу, ты отощал, как мой второй мерин, прости господи. Ну? По рукам?

Демиан смотрел на него — пёстрого, шумного, щедрого, безобидного — и не находил причины сказать «нет». Впервые за долгое время рядом с человеком ему не было страшно.

— По рукам, — сказал он. И впервые за много дней — улыбнулся.

— ВО! — снова возликовал Освальд. — Умный малый! Залезай, залезай. Но-о, клячи ленивые, пошевеливайтесь, нас Хравнсфьорд ждёт!

Фургон катил по вересковой пустоши, поскрипывая, покачиваясь на ухабах. Освальд правил, Демиан сидел рядом на облучке, и коробейник, как и обещал, не умолкал ни на минуту — да Демиан и не возражал. После месяца одиночества, после волка, после вечного молчания этот безудержный людской говор был как тепло костра.

Освальд достал из короба обещанное — краюху ржаного хлеба, увесистый шмат копчёной рыбы, жёлто-золотой, жирной, пахучей, — и флягу. Разломил, разделил всё пополам, не считая, не меряя, сунул Демиану большую часть.

— Ешь, ешь. Тощий больно. На севере тощим нельзя, тут зима злая, жир — он жизнь. Я вон какой гладкий — оттого и живой до седых волос! — Он гулко хлопнул себя по круглому пузу и захохотал.

Ели. Рыба была дивно хороша — Демиан такой отродясь не пробовал. Фляга пошла по кругу — внутри оказалась какая-то крепкая травяная настойка, обжёгшая горло и разлившая по телу тепло. И под еду, под качку, под бескрайнее серое небо — разговорились.

— Так откуда ж ты такой взялся, Демиан? — спросил Освальд, жуя. — По выговору — южанин. Имперец, что ль?

— Из столицы, — сказал Демиан. — Из Клермона. Давно ушёл. Иду вот… — он махнул рукой на север, — куда-нибудь. Где не гонят таких как я.

— Из самого Клермона! — присвистнул коробейник. — Эка тебя занесло. От сердца Империи — да на самый её выселок, где уж и Империи-то толком нет, одни вольные городишки да рыбаки. Ну, тут ты верно рассудил. — Он покосился на уши Демиана, скрытые капюшоном. — От гонителей бежишь, значит.

— Всю жизнь бегу.

Освальд пожевал, помолчал — редкий для него случай. Потом сказал, уже без балагурства:

— А я тебе так скажу, брат. Тут, на севере, оно полегче будет. Не рай, не думай — люди везде люди, и дурней хватает. Но народ тут другой. Викинги, норды, как их ни зови. — Он кивнул вперёд, к невидимому ещё морю. — Они по крови не судят. У них вера такая — боги их сами, вишь, то с великанами роднились, то с эльфами, то ещё с кем. Так чего ж им чужую кровь корить, когда у их богов самих родословная — чёрт ногу сломит? Тут спросят не «чей ты сын», а «что ты можешь». Можешь грести — греби. Можешь драться — дерись. Можешь торговать — торгуй, как я, старый жулик. А уши у тебя или рога — дело десятое.

Демиан слушал жадно.

— Это правда? Или сказки, как про великанов в горах?

— Великаны в горах, промежду прочим, не сказки, — назидательно поднял палец Освальд. — Я одного видал. Издали, хвала богам. С дом ростом, страшон, как смертный грех, и воняет — за версту. Но глупый, как пробка. Я ему покатил под ноги бочонок пустой — он за бочонком, а я ходу. Так и ушёл. Ха! Освальда Пряжку голыми руками не возьмёшь! — Он снова захохотал, довольный собой, но тут же посерьёзнел. — А про север — правда. Сам увидишь, в Хравнсфьорде. Там и нелюдей встретишь — не много, но есть. Гном-корабел один, Торгрим, лучшие кили на всём побережье ставит, его там на руках носят. И эльфа видал как-то — травница, что ли, лекарка. Никто их не трогает. Торгуют, живут, пьют в тех же тавернах. Диво для тебя, поди?

— Диво, — честно сказал Демиан. — Я всю жизнь думал, что люди меня везде убить хотят. А тут… гном меня спас. Мэр поил кофеем. Ты вот подвозишь. — Он покачал головой. — Голова кругом.

— Эх, брат. — Освальд вздохнул, и в весёлых его глазках мелькнуло что-то серьёзное, почти грустное. — Мир не так чёрен, как кажется из-под кулака. Бьют тебя — так ведь не все же. Знаешь, сколько я дорог исходил? Тыщи. И видал всякое — и зверство видал людское, аж волосы дыбом, и доброту такую, что плакать хочется. И понял одну штуку: человек — он не по крови добрый или злой. Он по нутру. Есть добрые люди и злые люди, добрые эльфы и злые эльфы, добрые гномы и — да полно! — злые гномы, скупые да вредные, тьфу. А порода тут ни при чём. Порода — это так, кожура. Яблоко внутри — вот что важно.

Демиан молчал, глядя на бегущую под колёса дорогу. Эти простые слова пёстрого коробейника вдруг легли на душу тяжелее иной учёной мудрости.

— Почему ты мне всё это говоришь? — спросил он тихо. — Ты меня первый раз видишь.

— А чего ж не сказать доброму человеку доброе слово? — пожал плечами Освальд. — Оно денег не стоит, а глядишь — пригодится. Ты мне колесо поднял — я тебе дорогу покажу да словом утешу. Так мир и держится, брат, на мелочах этих. Не на королях да войнах — на колесе, поднятом да на куске рыбы разделённом. Верь старому Освальду, он много чего повидал.

Они ехали. Солнце клонилось к морю — где-то впереди, за холмами, небо начинало рдеть холодным северным закатом. Освальд снова затянул что-то — то ли песню, то ли байку про бабу из Хравнсфьорда, у которой он однажды выменял котёл на три пуговицы и чуть не женился, — и Демиан слушал, грел руки о флягу и впервые за очень, очень долгое время чувствовал себя почти спокойно.

И тогда, под мерный скрип колёс, он решился. Сам не зная почему — может, от настойки, может, от этого тепла, которого так давно не было, — но захотелось вдруг рассказать. Хоть кому-то. Хоть раз.

— Освальд.

— М?

— Со мной одна штука приключилась. Недавно. В горах. — Демиан замялся, подбирая слова. — Я… не знаю, что это было. И не знаю, кому рассказать. А ты вроде… много повидал.

Коробейник покосился на него, и весёлые глазки сделались внимательными.

— Ну, рассказывай, — сказал он уже без балагурства. — Освальд умеет не только болтать. Умеет и слушать, когда надо. Что за штука?

И Демиан начал рассказывать.

Про волка — про белого худого зверя, что вышел из чёрного ельника, про схватку, про то, как клыки сомкнулись на руке и как куртка, подаренная гномом, не дала перегрызть ему жилы. А потом — про то, что было дальше. Про струну, лопнувшую внутри. Про свет, вырвавшийся из ладони. Про то, как зверя отшвырнуло о ствол, будто невидимой рукой. И про камень в доме мэра, что загорелся фиолетовым, когда он взял его, — про то, как старый Гисмунд побелел и сказал: с таким даром ты либо станешь кем-то великим, либо он тебя сожжёт изнутри.

Освальд слушал. И — редкое дело — молчал всю дорогу, не перебивая, только вожжи в руках подрагивали да лошади шли сами. Весёлые глазки сузились, лицо сделалось серьёзным, не балаганным, и Демиан вдруг увидел, что под шутовской пёстрой шкурой коробейника прячется человек куда более старый и умный, чем кажется.

Когда Демиан закончил, повисла тишина. Только колёса скрипели да ветер шёл по вереску.

— Да-а, — протянул наконец Освальд. Снял шляпу, поскрёб седые вихры, нахлобучил обратно. — Вон оно что. То-то я гляжу — есть в тебе что-то. Идёшь — а воздух будто колышется. Я поначалу на настойку грешил, старый дурак. А оно вон как.

— Ты мне веришь? — тихо спросил Демиан. Он почти ждал, что коробейник отмахнётся, засмеётся, объявит всё враками.

— Верю, брат. — Освальд поглядел на него прямо, без тени усмешки. — Повидал я на своём веку чародейства — немного, издали, но повидал. Знаю, как оно бывает. И знаю главное: штука эта страшная. Ты вот говоришь — не хотел, само вышло. Вот это и есть самое поганое. — Он покачал головой. — Сила, которая сама из тебя прёт, когда тебе худо, — она ж не разбирает, кто перед тобой. Нынче волк. А завтра, не приведи боги, со страху да сгоряча — человек. Друг, может. Или дитя какое под руку попадётся. И всё, и не воротишь.

Демиан опустил голову. Освальд сказал вслух ровно то, чего он сам боялся все эти дни.

— Знаю, — глухо сказал он. — Потому и боюсь. Мэр говорил — учитель нужен. Чтоб научил держать это в узде. Да где ж его взять.

Освальд пожевал губами, задумался. Долго молчал — для него небывало долго.

— Слушай-ка, — сказал он наконец. — Болтать попусту не стану, брехать — не Освальдово дело, когда разговор серьёзный. Но слыхал я одну вещь. По северным-то весям чего только не наслушаешься у костра да в таверне. — Он понизил голос, хотя слушать было некому, кроме вереска да лошадей. — Говорят, живёт где-то на побережье, далече, за Хравнсфьордом, в глухих фьордах, не то ведьма, не то ведун. Люди зовут — Вёльва. Это у них, у нордов, так провидиц-колдуний кличут, старое слово. Будто бы она древняя, страсть какая старая, и будто бы силу знает — настоящую, не бабкины наговоры от сглаза, а ту самую, твою. И будто бы — тут уж не поручусь — берёт иной раз учеников. Тех, в ком дар горит. Редко. По выбору. Но берёт.

Демиан поднял голову. Что-то дрогнуло в груди — не надежда ещё, но её тень.

— Это правда? Или сказка?

— А кто ж его знает, — честно развёл руками Освальд. — Я у неё чаю не пил, свечку не держал. Может, и сказка. На севере сказок — что снега зимой. Но дыма без огня не бывает, брат. Раз болтают — значит, кто-то кого-то да видал. В Хравнсфьорде поспрошай. Там народ бывалый, мореходы, рыбаки — кто-нибудь да слыхал про Вёльву больше моего. Может, и дорогу укажут. — Он покосился на Демиана. — Только гляди. Колдуны — они не добрые дядьки с пряниками. За науку плату берут, и плата бывает всякая. Иной раз — пострашнее денег. Так что ты, коли сыщешь её, — семь раз подумай, прежде чем в ученики проситься.

— Я подумаю, — сказал Демиан. Но внутри уже знал: пойдёт. Выбора-то и нет. Либо учиться, либо жить с бомбой под сердцем, которая однажды рванёт в недобрый час.

— Ну и ладно, — кивнул коробейник и, будто стряхнув с себя серьёзность, вдруг снова расплылся в улыбке и хлопнул Демиана по колену. — Чего скуксился? Ну, дар у тебя. Так это ж, брат, не проказа! Иные всю жизнь мечтают — да пустые, как барабан. А в тебе — горит! Другой бы на радостях плясал, а ты сидишь, как на поминках. Выше нос! С таким-то подарком судьбы — да на вольный север — да при живом Освальде Пряжке в провожатых — пропасть тебе никак нельзя, невместно! На, глотни ещё, согрейся, да песню мне подтягивай, а то едем, как на похороны!

И он снова затянул что-то разудалое, перевирая слова и мотив, и так заразительно, так от души, что Демиан, сам не заметив, начал улыбаться. А потом и подпевать — тихо, неумело, не зная слов, — но подпевать. И покатился их пёстрый фургон дальше на север, под рдеющим закатным небом, и два голоса — один зычный и пропитой, другой молодой и несмелый — летели над вересковой пустошью навстречу ветру и морю.

Море они увидели на закате следующего дня.

Сперва Демиан почуял его — задолго до того, как увидел. Воздух налился солью, йодом, запахом водорослей и рыбы, свежим и резким. Ветер переменился, пошёл в лицо, ровный и сильный, несущий крик чаек. А потом фургон выкатил на гребень последнего холма — и внизу, во всю ширь горизонта, развернулось оно.

Студёное северное море.

Серо-стальное, огромное, живое. Оно дышало длинными валами, что катились к берегу и разбивались о чёрные скалы белой пеной. По свинцовой воде бежали барашки, вдали таяла дымка, и в разрыве туч закатное солнце прочертило по волнам багряно-золотую дорожку — холодную, мерцающую. Над водой с криком носились чайки, качались на волнах белыми точками. Демиан, выросший в душных имперских лесах и городах, замер на облучке, не в силах вымолвить ни слова. Он и не знал, что в мире бывает столько простора. Столько серой, дикой, вольной воды.

— Красиво, а? — негромко сказал Освальд, и в голосе его впервые не было ни шутки, ни балагурства — одна тихая, старая любовь. — Я вот сколько лет по северу мотаюсь — а как море увижу, так и обомлею каждый раз, будто впервой. Оно, брат, большое. Рядом с ним все наши беды — тьфу, мелочь. Полезно иногда посмотреть, чтоб нос не задирать.

А чуть правее, там, где в сушу врезался глубокий извилистый залив — фьорд, зажатый меж крутых тёмных склонов, — лепился к берегу город.

Хравнсфьорд.

Он был не похож ни на что, виденное Демианом прежде. Ни имперских каменных стен, ни черепичных крыш, ни церковных шпилей. Город сбегал к воде по склону фьорда россыпью длинных деревянных домов — приземистых, крепких, рубленых из потемневшего бруса, с крутыми крышами, крытыми дёрном и тёсом; на иных крышах росла настоящая трава, и паслись даже, Демиан глазам не поверил, две-три козы. Из дымоходов валил дым, стелился по ветру. Над крышами торчали резные коньки — драконьи да звериные головы, скалящиеся в небо. А внизу, у самой воды, тянулись длинные деревянные причалы, и к ним жались корабли — те самые северные ладьи, драккары, узкие, хищные, с высоко загнутыми резными носами, с полосатыми спущенными парусами и рядами вёсел вдоль бортов. Иные стояли на приколе, иные вытащены на берег для починки, и повсюду копошился народ.

И народ этот был под стать своим кораблям.

Рослые, широкоплечие, светловолосые и рыжебородые мужи в кожаных и шерстяных одеждах, многие при оружии — топоры за поясом, ножи, у иных и мечи. Женщины — высокие, статные, в длинных платьях с передниками на лямках, скреплённых на плечах блестящими фибулами, с ключами и ножами на поясе, ходившие прямо и гордо, не опуская глаз. Сновали дети, лаяли мохнатые псы, кричали торговцы, стучали молоты в кузнях, пахло смолой, рыбой, дымом, солёной кожей и свежим деревом. Жизнь кипела — грубая, шумная, вольная, ничуть не похожая на забитую, пришибленную жизнь имперских деревень.

Фургон покатил вниз, к городским окраинам. И тут Демиан, сжавшись было по старой привычке и натянув капюшон поглубже, стал замечать то, от чего сердце его забилось чаще.

На него смотрели. Конечно, смотрели — чужак в фургоне коробейника. Но смотрели не так. Без ненависти. Без страха. Любопытно, оценивающе, порой равнодушно — но не враждебно. Здоровенный рыжий кузнец, завидев Освальда, махнул ему клещами и гаркнул что-то приветственное. Баба с корзиной рыбы окликнула коробейника по имени. А у одного из причалов Демиан увидел — и впрямь увидел, Освальд не соврал — приземистую кряжистую фигуру с длинной бородой, заплетённой в косы: гном, в кожаном фартуке, распоряжался артелью рослых нордов, что ошкуривали корабельный киль, и те слушали его, кивали, звали, кажется, мастером.

Гном. Среди людей. При деле. В почёте.

А дальше, у дощатого лотка с пучками сушёных трав и кореньев, стояла высокая тонкая фигура в сером плаще с капюшоном, и из-под капюшона — Демиан мог бы поклясться — виднулся кончик длинного, изящного эльфийского уха. И люди подходили к ней, брали травы, клали монеты, перекидывались словом — спокойно, буднично, как с любой другой торговкой.

У Демиана перехватило горло.

Он всю жизнь прятал уши. Всю жизнь ждал удара, плевка, крика «нечисть!». Всю жизнь был один против целого света. А здесь, в этом сером, продутом ветрами городе на краю мира, нелюди стояли у лотков и у кораблей, и никто — никто — не тянулся за вилами.

— Ну вот, брат, — сказал Освальд, правя фургон в путаницу городских улочек, и глаза его хитро блеснули из-под обвисшего пера. — Добро пожаловать в Хравнсфьорд. Вольный город вольных людей. Тут тебя не спросят, чей ты сын да какой крови. Тут спросят только, крепка ли рука да чист ли уговор. — Он покосился на оцепеневшего Демиана, на его приоткрывшиеся губы, на то, как тот неверяще смотрел по сторонам, — и вдруг тепло, совсем по-отечески усмехнулся. — Да сними ты капюшон-то. Сними, сними, не бойся. Ты теперь на севере. Тут можно.

Демиан поднял руку. Помедлил.

И медленно, впервые за месяцы, впервые по доброй воле на людной улице, среди толпы, под открытым небом — откинул капюшон с головы.

Ветер с моря тут же растрепал его чёрные волосы, холодно тронул открывшиеся острые уши. Демиан напрягся, сжался, ожидая — вот сейчас кто-то закричит, ткнёт пальцем, шарахнется.

Мимо прошла женщина с коромыслом. Скользнула по нему взглядом — по ушам, по лицу — и пошла дальше, думая о своём. Пробежал мальчишка, гоня палкой обруч, даже не обернулся. Рыбак у ворот сплюнул под ноги, глянул на чужака в фургоне Пряжки — и кивнул, равнодушно, как кивают любому.

И всё. И ничего. Никто не закричал. Никому не было дела.

Демиан сидел на облучке въезжающего в Хравнсфьорд фургона, с откинутым капюшоном, с открытыми всему свету ушами, — и чувствовал, как по щеке, горячая на холодном ветру, ползёт одна-единственная слеза, которую он не стал вытирать.

Впервые в жизни он был не выродком.

Впервые в жизни он был просто — человеком среди людей.

Над фьордом с криком кружили чайки, стучали молоты в кузнях, пахло морем и дымом, и город — суровый, шумный, вольный — принимал его, не спрашивая, какой он крови.

Он дошёл до севера.

ГЛАВА 5

Хравнсфьорд

Хравнсфьорд пах морем, дымом и рыбой.

Въехавшие в город фургоны гремели по булыжнику, и лошади тянули в гору с натугой. Улицы здесь были узкими, но не тесными: дома стояли друг от друга на расстоянии, оставляя место для водостоков и поленниц. Большинство — рубленые, тёмные, крепкие, с покатыми крышами, прижатыми камнями. Ветер не давал им расшататься и не позволял дыму подниматься прямо вверх: тот стелился над кровлями сизыми полосами, а потом расползался по склонам.

Демиан ехал рядом с Освальдом и всё ещё не мог привыкнуть к тому, что на него не кричат.

Он оставил капюшон откинутым. Уши мёрзли на ветру, волосы лезли в глаза, но он не натягивал ткань обратно. Каждый раз, когда кто-нибудь смотрел в его сторону, Демиан напрягался. И каждый раз взгляд проходил мимо — задерживался на фургоне, на Освальде, на товарах, — но не превращался в обвинение.

Это было страннее, чем если бы его встретили с вилами.

— Ты чего такой, будто тебя на поминки привезли? — спросил Освальд, правя между двумя телегами. — Расслабься. У нас тут, конечно, тоже народ не сахар, но никто тебя не сожрёт. Разве что трактирная похлёбка. Вот она — та ещё тварь.

Демиан посмотрел на него.

— Ты говорил, что тут не судят по крови.

— Ага. Не судят. Но могут обсчитать, если вид у тебя простодушный. Или огреть дверью, если встанешь не там. Или влюбиться в тебя по уши, если ты богатый. Север — он не рай, брат. Просто беды тут другие.

— Успокоил.

— А я умею.

Фургон свернул к рыночной площади. Здесь было шумнее: торговцы выкрикивали цены, спорили грузчики, звенели молоты кузнецов. С моря тянуло холодом. На причалах теснились корабли, и на их мачтах хлопали вымокшие паруса. Между складами проходили люди — в шерстяных плащах, меховых воротниках, кожаных передниках. У многих на поясе висел нож. У некоторых — топор или меч. Но оружие здесь не выглядело угрозой: скорее, привычной частью одежды, как у рыбаков — крючки и верёвки.

Освальд остановил фургон у длинного склада, на двери которого был вырезан чёрный ворон с расправленными крыльями.

— Тут моё торговое место, — объявил он. — Не дворец, конечно, зато крыша не течёт. Обычно.

Пока он принимал товар и ругался с грузчиками из-за двух коробок, которые кто-то поставил не туда, Демиан стоял рядом. Ничего не делал, только смотрел.

К складу подошёл гном в кожаном фартуке и с бородой, заплетённой в четыре короткие косы. Он пожал Освальду руку, что-то спросил, а потом посмотрел на Демиана.

— Новый помощник? — спросил он.

— Новый знакомый, — отозвался Освальд. — Демиан. Путь его длинный, карман пустой, а характер, говорят, пока ещё не испортили.

— Тогда не оставляй его без присмотра, — сказал гном. — Тут таких сразу пристроят. Или на работу, или в долги.

Он произнёс это без злобы и продолжил заниматься грузом.

Демиан перевёл взгляд на Освальда.

— Ты всех тут знаешь?

— Всех — нет. Но со многими знаком. А с теми, кого не знаю, обычно знакомлюсь, когда они мне что-нибудь должны.

— Или ты им?

— Вот потому и не спрашиваю.

Освальд закончил торговаться, получил за товар небольшой мешочек монет и, пересчитав его, спрятал за пазуху.

— Ну что, — сказал он, — теперь надо тебя устроить. Сперва поесть, потом под крышу. И не спорь: голодный человек — плохой собеседник. А я люблю, когда мне отвечают.