Отец Сумерек

— Полукровка, — тихо сказала она. — Давно я не встречала нашей крови в этих краях. А уж наполовину — тем паче. — Она подошла ближе, и от неё повеяло травами и чем-то ещё, тонким и свежим. — Садись, полукровка. Дай посмотреть, что с тобой сделали.

Демиан сел на указанный табурет и совершенно потерялся. Он не знал, куда девать руки, куда смотреть. Он — он, который зарезал охотника, дрался с волком, перешёл горы, — сидел пунцовый, как мальчишка, и не мог выдавить ни слова. То ли от её красоты, от которой кружилась голова хуже, чем от травяного духа. То ли оттого, что впервые в жизни видел так близко своего — пусть наполовину, пусть не такого, как он, но своего, той же крови, что текла в нём и делала его изгоем везде, кроме вот этого тёплого, пахнущего травами домика.

Лаэтис приподняла его подбородок — так же, как недавно Торгрим, но пальцы у неё были прохладные, лёгкие, — повернула лицо к свету, осмотрела бровь, скулу, губу. Демиан замер, боясь дышать.

— Ничего страшного, — сказала она. — Бровь рассекли, но неглубоко. Скула поболит, да пройдёт. Сейчас уйму кровь и наложу мазь, чтоб не загноилось.

Она отошла, взяла с полки склянку, чистую тряпицу, горшочек с чем-то зелёным и пахучим. Вернулась, присела напротив и принялась обрабатывать рану — осторожно, умело. Прохладное что-то защипало бровь, потом разлилось приятным холодком. Демиан сидел, украдкой разглядывая её лицо так близко, и всё не мог поверить, что это наяву.

— Что молчишь-то? — усмехнулась Лаэтис, не отрываясь от работы. — Язык отшибли заодно с бровью?

— Н-нет, — выдавил Демиан. — Я... просто. Спасибо.

Торгрим в углу хмыкнул в бороду.

— Ну, я пойду, — объявил гном. — Корабль ждёт, туман уходит. А ты, ушастый, в надёжных руках, не боись. Лаэтис тебя не укусит. Разве что за дело. — Он хохотнул собственной шутке и, уже в дверях, обернулся: — А за драку — спасибо, Демиан. Свидимся ещё. Заходи, как рожа заживёт, пивом угощу.

И ушёл, оставив их вдвоём.

Какое-то время было тихо — только булькал котелок да звенели снаружи колокольчики. Лаэтис накладывала мазь, Демиан сидел смирно.

— Так откуда ты, полукровка? — спросила она наконец. — Нашего народа тут почти не встретишь. А ты и вовсе дитя двух кровей. Редкость.

— Из Империи, — сказал Демиан, чуть осмелев. — Из столицы. Из Клермона. Давно ушёл. Шёл сюда, на север. Через горы.

— Через горы. Пешком. — Она чуть приподняла тонкую бровь. — Долгий путь для человеческой жизни. Зачем?

Демиан помедлил. Но было в ней что-то, чему хотелось довериться, — та же кровь, что ли.

— Ищу одну колдунью. Вёльву. Говорят, она учит тех, у кого есть дар. А у меня... — он запнулся, — у меня, кажется, есть. Магический. Проснулся недавно. Я им не владею, он сам из меня рвётся, когда страшно. Мне нужен учитель, иначе... — он вспомнил слова мэра, Хальвара про сгоревшего брата, — иначе он меня погубит. Вот и ищу. Вёльва живёт где-то на краю севера, за Чёрным Зубом. Говорят, путь к ней — несколько месяцев. Далеко.

Лаэтис остановилась. Посмотрела на него по-новому — внимательно, серьёзно.

— Магический дар, — медленно повторила она. — У полукровки. Это и вправду редкость. В нас, чистокровных, он спит не так часто, а уж в детях двух кровей... — Она покачала головой. — А ведь это объясняет. Я почувствовала что-то, едва ты вошёл. Воздух вокруг тебя... звенит. Тихо, но звенит. Я думала — показалось.

— Ты тоже это чувствуешь? — Демиан подался вперёд. — Освальд говорил, воздух будто колышется.

— Чувствую. У меня самой есть малая толика дара, оттого и чувствую чужой. — Она отложила тряпицу. — Я ведь не просто травница, полукровка. Я была в учении. Мой наставник — он живёт в Конунгсгарде, в столичном городе здешних конунгов, что стоит на берегу большого фьорда к северу отсюда. Человек, как ни странно. Старый лекарь и травник, великой учёности. Но не только травник. Он ещё и маг — слабый, правда, из тех людей, кому дар достался скупо, по капле. Но знает он о магии больше, чем кто-либо из тех, кого я встречала. Он и меня учил — и травам, и тому немногому из магии, что я способна удержать.

Демиан слушал, затаив дыхание.

— А он... он мог бы научить? Такого, как я?

Лаэтис чуть улыбнулась — грустно.

— Не знаю. Он слаб в самой силе — он больше знает, чем может. Но знает он много. Если твой дар так велик, как я чувствую, тебе нужен кто-то сильный. Вёльва, о которой ты говоришь, — коли слухи не врут, — может, и сильнее моего наставника во сто крат. Но и опаснее. Северные ведьмы берут за науку страшную цену. — Она помолчала. — Я бы на твоём месте сперва пошла к ней, раз уж решил. А не выйдет — что ж, до Конунгсгарда путь не близок, много недель пути вдоль побережья, но мой наставник хотя бы не потребует с тебя душу в уплату. Только травы собирать да книги переписывать.

— Я так и думаю, — кивнул Демиан. — Сперва к Вёльве. А не выйдет — в Конунгсгард.

Он осёкся. И вдруг заметил, что всё это время, говоря о таких важных вещах, нет-нет да и залипал взглядом на её лице. И она это заметила тоже.

Лаэтис склонила голову набок, и в зелёных глазах заплясали лукавые золотые искры.

— А скажи-ка мне, полукровка, — протянула она с мягкой усмешкой, — чего ты краснеешь всякий раз, как я на тебя гляну? И глаза отводишь, и мямлишь. Я тебе приглянулась, что ли?

Демиан вспыхнул до самых ушей. Кровь бросилась в лицо так, что рассечённая бровь заныла.

— Я... нет... то есть... — забормотал он, глядя в пол, запинаясь на каждом слове. — Я просто... ты очень... я не хотел... я никогда не видел... своих... близко... и ты...

Он совсем запутался и замолчал, пунцовый, несчастный.

Лаэтис звонко рассмеялась — тепло, без всякой злости, — и смех её был как те колокольчики над дверью.

— Ох, полукровка, полукровка. — Она утёрла уголок глаза. — Какой же ты ещё мальчишка. Милый, но мальчишка. — Она покачала головой. — Ты мне в правнуки годишься, дитя. Мне сто лет.

Демиан поднял на неё изумлённые глаза.

— Сколько?..

— Сто. С небольшим. — Она усмехнулась, видя его лицо. — Что, не похоже? Для вас, живущих быстро, я и впрямь выгляжу на лет двадцать. А для нашего народа я ещё почти дитя. Юность. — Она присела напротив, и голос её сделался мягче, наставительнее — будто рассказывала то, чего он, полукровка, выросший среди людей, никогда и не знал. — Слушай, раз уж ты нашей крови, а не знаешь ничего о себе. Мы, эльфы, живём иначе, чем люди. Долго. В среднем по три-четыре века, а иные и вообще могут дожить и до пятисот лет. И потому и взрослеем медленно. До тридцати мы — дети. К пятидесяти — юнцы, вот как ты сейчас по людским меркам. А настоящая зрелость, расцвет, приходит к нам годам к ста пятидесяти — и держится потом веками. Мне сто. Я только-только вступаю в пору, когда вы, люди, уже лежите в земле и внуки ваши седеют. Так что для меня ты, — она улыбнулась, не обидно, — совсем, совсем маленький. Дитя дитём.

Демиан сидел, оглушённый. Он знал, что эльфы живут долго, — все это знали, — но вот так, лицом к лицу, услышать, что сидящая перед ним девушка старше его деда, старше всех, кого он знал, вместе взятых...

— А я? — вырвалось у него. — Я ведь... наполовину. Сколько я проживу, не знаешь?

Лаэтис посмотрела на него — внимательно, оценивающе. Протянула руку, снова коснулась его лица — на этот раз словно вглядываясь во что-то глубже кожи.

— Долго, — сказала она наконец. — Не как мы. Но долго. Кровь в тебе смешана, и людская тянет тебя вниз, к быстрой жизни, а наша — вверх, к медленной. Где-то посредине ты и ляжешь. — Она подумала. — Думаю, лет двести проживёшь. Может, и больше, коли не убьют, что при твоей дороге немудрено. Не четыре века, как чистокровный. Но и не жалкие шесть десятков, как человек. Ты будешь жить, полукровка, когда все, кого ты знал среди людей, давно обратятся в прах. И твой коробейник. И тот гном, что тебя привёл, — даже он, хоть гномы и живучи. Ты их всех переживёшь. — Голос её чуть погрустнел. — Это и дар, и проклятие нашей крови, дитя. Долгая жизнь — это долгое одиночество. Привыкай. Или учись не привязываться к другим. Хотя, — она усмехнулась, — последнему никто из нас так и не научился.

Демиан молчал, оглушённый этим знанием. Двести лет. Он никогда об этом не думал — он и до завтра-то не всегда знал, доживёт ли. А оказалось, в нём, в его смешанной крови, заложены века. Века, в которые уйдут один за другим все, кто был к нему добр. Бьёрри. Тордис. Освальд. Мэр. Даже эта насмешливая прекрасная эльфийка — нет, она-то останется, она его переживёт...

— Ну-ну, не кисни, — мягко сказала Лаэтис, видя, как он сник. — Я тебя не напугать хотела, а чтоб ты знал, кто ты есть. Знание — оно всегда лучше незнания, хоть и горчит. — Она поднялась, вытерла руки о передник. — Ну вот. Кровь я тебе уняла, мазь наложила. Через седмицу и следа не останется — заживает на вас, эльфийской крови, всё быстро, ещё одно наше свойство, кстати говоря. Держи вот, — она сунула ему в руку маленький горшочек, — мазь. В дороге пригодится, ты, я гляжу, из тех, кто без синяков и дня не проживёт. Мажь раны — не загноятся.