Отец Сумерек

— Ты и без ответов не замолкаешь.

— Вот видишь. А с ответами будет ещё лучше.

Они повели фургон к постоялому двору у нижней части города. Вывеска над дверью изображала огромную рыбью кость, похожую на корабельный хребет. Под ней было выведено: «Китовая Кость».

— Надёжное место, — сказал Освальд. — Кровати твёрдые, пиво слабое, зато хозяюшка добрая. Ну, почти. Если не трогать её кота.

— А если тронуть?

— Тогда лучше сразу уходи. Кот тут главный. Хозяйка просто собирает деньги.

Внутри было тепло и людно. В очаге потрескивали дрова, на стенах висели весла, сети и потемневшие от копоти щиты. Вдоль окон стояли столы, а у стойки спорили трое моряков. Запахло жареной рыбой и луком — так сильно, что у Демиана снова свело живот.

За стойкой хозяйничала высокая женщина с тяжёлой светлой косой, перекинутой через плечо. На вид ей было за сорок; на предплечье виднелась старая татуировка — корабль с поднятыми парусами. Освальд поздоровался с ней как с давней знакомой.

— Сигрун! Я привёл тебе гостя.

— Ты каждый раз приводишь гостя, Освальд, — ответила она. — Иногда даже платёжеспособного.

— Вот именно. Значит, иногда.

Она глянула на Демиана. Взгляд задержался на ушах, потом поднялся к лицу.

— Кровь эльфийская?

— Да, — ответил он.

— Понятно. Комната нужна?

Демиан замер, не уверенный, что правильно понял вопрос.

— Если можно.

— Можно. На ночь — шесть медяков. Еда отдельно. Не устраивай драк, не води девок, не таскай в комнату оружие с кровью и не выпускай кота за дверь. За кота плата особая.

— А если он сам выйдет?

— Тогда ты его поймаешь.

Сигрун поставила перед ним миску густой похлёбки, отрезала ломоть чёрного хлеба и указала на стол возле очага. Никаких вопросов о том, откуда он пришёл, кто его отец и зачем он здесь. Только цена и правила.

Демиан сел. Освальд плюхнулся напротив и тут же принялся рассказывать Сигрун, как однажды спас её двоюродного брата от утопления.

— Ты его не спасал, — сказала она, наливая ему пиво. — Ты его из лодки вытолкнул, потому что сам плавать не умеешь.

— Мелочи. Главное — выжил же.

— Потому что сам доплыл до берега.

— Вот! А я ему шанс дал.

Демиан ел молча, понемногу, стараясь не наброситься на пищу. Похлёбка была горячая, с кусками рыбы, картофеля и чего-то пряного. Он чувствовал, как тепло расползается от желудка к плечам. Вокруг гудели разговоры, звенела посуда, кто-то смеялся. Никто не требовал от него оправданий.

Только иногда он ловил на себе взгляды. Не враждебные, но любопытные. Для большинства он был незнакомцем, и этого хватало.

Когда с едой было покончено, Освальд отвёл его наверх и показал небольшую комнату под самой крышей. Там стояла узкая кровать, сундук, табурет и умывальник с кувшином. В щели между ставнями свистел ветер.

— Дворец, — сказал Освальд. — Особенно если сравнить с канавой.

Демиан положил котомку у стены.

— У меня нет денег на комнату.

— А у меня есть. Я плачу за доставку, за помощь с колесом и за то, что ты слушал мои байки, не бросившись с обрыва. Это, брат, дорогая услуга.

— Я верну.

— Вернёшь, если захочешь. Не захочешь — буду рассказывать, что ты мне должен. Так даже веселей.

Освальд спустился в зал, пообещав вернуться через час: ему надо было «решить пару торговых дел», что, по его словам, означало выпить пива с тремя знакомыми и узнать у каждого, кто кому сколько должен.

Демиан остался один.

Он снял куртку, сел на кровать и впервые за долгие недели просто оглядел место, в котором собирался провести ночь. Не заросли, не каменная расщелина, не холодная земля. Крыша. Стены. Дверь, которую можно закрыть.

От этой мысли ему стало тревожно.

Внизу кто-то громко рассмеялся. Демиан вздрогнул, потом сам над собой усмехнулся. Он всё ещё ждал, что любой смех обернётся криком, любой взгляд — плевком, любое спокойствие — ловушкой.

Он встал и спустился в зал.

Освальд сидел за столом с двумя моряками и уже успел заказать себе ещё одну кружку. Увидев Демиана, он помахал рукой.

— А вот и он! Садись. Тебе надо найти, куда дальше идти, а мне — узнать, кто из этих двоих врёт. Они спорят, чей корабль быстрее. Оба старые, оба дырявые. Значит, оба врут.

Моряк с перевязанной кистью хмыкнул:

— В Хравнсфьорде врать умеет каждый. Просто Освальд берёт за это деньги.

— Я за правду беру, — возразил коробейник. — За враньё у меня отдельный тариф.

Демиан сел. Разговор покатился о морских бурях, ценах на соль и о судне, пропавшем у северных островов. Один из моряков рассказывал, что его команда вытащила из воды обломок резной фигуры — не человеческой, с длинными рогами и лицом, похожим на череп. Другой утверждал, что корабль пропал не из-за шторма, а потому что капитан взял на борт «плохую примету».

— Капитан взял на борт плохую примету? — переспросил Освальд. — Вот это беда. А я думал, он взял на борт тебя.

Моряки захохотали.

Демиан слушал вполуха. Он всё ещё думал о рассказе Освальда — о Вёльве, живущей где-то в дальних фьордах. Но не хотел спрашивать сразу: имя колдуньи казалось слишком важным, чтобы бросать его в разговор между шутками о кораблях.

Потом, когда моряки ушли к стойке, он всё же решился.

— Ты говорил, что люди в городе могут что-то знать о Вёльве.

Освальд пожал плечами.

— Могут. Только спрашивать надо не у тех, кто громче всех орёт. У моряков новости бывают, но за каждую у них своя цена. Обычно кружка. Иногда две.

— А если я хочу найти её?

— Тогда тебе сперва надо узнать, где она живёт. А потом — почему ей вообще вздумается с тобой говорить. — Освальд потёр подбородок. — Но тут есть один человек, который может подсказать. Старый Хальвар, у причалов. Он водит суда между островами и знает все фьорды, куда не всякая карта дорисована. Правда, он вредный, как вошь в шерстяных штанах.

— Ты его знаешь?

— Конечно. Он мне должен две серебряные монеты и одну услугу.

— А ты ему?

— Тоже две монеты. Но это совсем другая история.

Демиан посмотрел на него с сомнением.

— И он поможет?

— Не знаю. Но расскажет. любит рассказывать. Особенно если слушатель платит за пиво.

Освальд допил свою кружку и поднялся.

— Пойдём. Пока он не уплыл, не уснул или не вспомнил, что я ему что-то должен.

Они вышли к причалам, когда город уже темнел. Закат погас за холмами, но у воды ещё держался сумеречный свет. Фонари качались на ветру, бросая жёлтые пятна на доски. Корабли скрипели у причалов, привязанные канатами, а под настилами плескалась чёрная вода.

Хальвар нашёлся у конца дальнего пирса. Сухой, костлявый старик с выцветшей бородой и шрамом через щёку сидел на перевёрнутой бочке и чинил сеть. Он не поднял головы, когда Освальд подошёл.

— Я тебе ничего не должен, — сказал он.

— Вот так всегда, — вздохнул Освальд. — Здоровался бы сперва, а потом врал.

Старик сплюнул за борт.

— Чего надо?

— Это Демиан. Ищет Вёльву. Ты про неё чего-нибудь слышал?

Хальвар перестал чинить сеть. Посмотрел на Демиана — сначала на лицо, потом на уши, затем задержал взгляд на его правой руке.

— Слышал, — сказал он. — Но это не значит, что знаю, где она. А знать — не значит, что поведу тебя.

— Почему? — спросил Демиан.

— Потому что к ней не идут за тем, чтобы узнать погоду. И не возвращаются от неё теми же, какими пришли.

— А что она делает?

— Если бы я знал, парень, то, может, и сам бы к ней сходил. — Хальвар вернулся к сети. — Говорят, живёт за Чёрным Зубом, в верхнем фьорде. Говорят, умеет смотреть в будущее. Говорят, умеет говорить с мёртвыми. Говорят, берёт учеников, если видит в них силу. Слов много. Дорога одна — тяжёлая.

Демиан почувствовал, как по спине прошёл холодок — и не от ветра.

— Ты видел её?

— Нет.

— А кто видел?

Хальвар хмыкнул.

— Тот, кто видел, не любит об этом говорить.

Освальд наклонился к Демиану и шепнул:

— У него всегда так. Даже когда он видел собственный завтрак, он не любит об этом говорить.

Старик услышал.

— А ты всегда много болтаешь.

— Это потому, что молчание дорого стоит. Ты же за него берёшь.

Хальвар фыркнул, но в уголке его рта мелькнула улыбка. Он отложил сеть и посмотрел на Демиана внимательнее.

— Если твоя сила проснулась недавно, не лезь к ней один. И не испытывай её на людях. Дары иногда берут больше, чем отдают. У меня брат так сгорел изнутри. Не пламенем — просто в один день не проснулся. Перед тем как уснуть, говорил, будто в голове у него звенит колокол. — Старик перевёл взгляд на Освальда. — А ты, коробейник, не таскай мальца по трактирам, будто он твой новый товар.

— Да я его берегу лучше, чем собственные колени, — возмутился Освальд. — А колени у меня бесценные.

Демиан поблагодарил Хальвара. Тот пожал плечами и снова взялся за сеть. Больше он ничего не сказал.

На обратном пути Освальд не шутил. Шли молча, слушая, как ветер тянет над водой и как за спиной скрипит пустой причал.

— Всё равно пойду искать её, — сказал наконец Демиан.

— Я так и думал, — ответил Освальд. — Только не завтра. Завтра ты выспишься, сходишь на рынок, найдёшь еду получше дорожных сухарей. И погуляешь по городу. Посмотришь, куда попал.

— Я не привык оставаться на месте.

— Вот и привыкнешь понемногу. Не всё же бежать. Иногда полезно постоять и посмотреть, кто вокруг.

Вернувшись в «Китовую Кость», Демиан поднялся к себе. За окном шумело море. Где-то внизу Освальд снова громко рассказывал историю — теперь, кажется, про то, как его однажды приняли за королевского посла, хотя он всего лишь хотел продать набор ложек.

Демиан лёг, не снимая рубахи, и прислушался к городу.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, найдёт ли Вёльву и научится ли владеть даром. Не знал даже, надолго ли останется в Хравнсфьорде.

Но никто не гнал его из города. Никто не требовал скрыть уши. Никто не называл его выродком.

Пока этого было достаточно.

За стеной прокатился раскат смеха. Демиан прикрыл глаза. И впервые за долгое время уснул под человеческие голоса — не прислушиваясь к шагам у двери.

ГЛАВА 6

Кровь и травы

Демиан проснулся до рассвета.

Он и сам не понял, что его разбудило — то ли привычка, вбитая годами лесных ночёвок, когда спать долго означало умереть, то ли непривычная тишина комнаты. За окном было ещё темно, только небо на востоке, над морем, едва начинало сереть. В «Китовой Кости» спали все — даже Освальд, чей храп глухо доносился из соседней комнаты, мерный и басистый, как прибой.

Демиан полежал немного, глядя в тёмный скат крыши. Потом встал, оделся, натянул куртку. Капюшон взял в руку, помедлил — и оставил на плечах, не накидывая. Он всё ещё не привык к этой свободе и, может, потому и хотел проверить её ещё раз, пока город спит и некого бояться.

Он тихо спустился, вышел на улицу.

Хравнсфьорд на рассвете был другим. Без дневного гвалта, без торговцев и молотов — тихий, серый, продутый ветром. Туман лежал в нижней части города, у воды, и в нём тонули причалы и ближние корабли, так что мачты торчали из белёсой мглы, будто голые деревья. Где-то кричала одинокая чайка. Пахло солью, мокрым деревом и остывшими за ночь очагами. Над крышами, крытыми дёрном, курились первые дымки — кто-то из хозяек уже встал растапливать печь.

Демиан побрёл вниз, к воде. Просто так, без цели. Ему нравилось идти по спящему городу и чувствовать под подошвами влажные доски настила, слушать, как плещет внизу чёрная вода. Он прошёл мимо спящих лодок, мимо развешанных сетей, покрытых каплями, мимо сложенных штабелями бочек. Ветер холодил открытые уши, но он не прятал их. Впервые в жизни холод казался ему не врагом, а чем-то честным.

Стук он услышал издали.

Ровный, упрямый, деревянный — тук… тук-тук… тук… Кто-то работал. В такую рань, в тумане, один. Демиан пошёл на звук и у дальнего края берега, там, где на подпорках лежал вытащенный из воды корабельный остов, увидел гнома.

Того самого. Он приметил его ещё вчера, с фургона, — приземистого кряжистого мастера с бородой, заплетённой в косы, что распоряжался артелью рослых нордов. Теперь гном был один. В кожаном фартуке поверх рубахи, с засученными рукавами, обнажавшими могучие волосатые руки, он сидел на корточках у борта недостроенной ладьи и загонял деревянным молотком паклю в шов меж досками — конопатил, как это называли корабелы. Рядом стоял горшок с чем-то смолистым и чёрным, тут же лежали инструменты — тесла, долота, свёрла.

Демиан остановился в нескольких шагах. Гном не обернулся, но буркнул, не отрываясь от работы:

— Чего встал за спиной, как привидение голодное? Либо подходи, либо иди, куда шёл. А то стоишь, дышишь в затылок — у меня аж мурашки по хребту, а я мурашек не люблю, я их в детстве весь запас извёл.

— Прости, — сказал Демиан, подходя. — Не хотел мешать. Просто услышал стук.

Гном поднял голову. Глянул снизу вверх — острые тёмные глазки из зарослей бороды пробежались по лицу Демиана, по ушам, по чёрным волосам. Брови — густые, с проседью — поползли вверх.

— О. Полукровка. — Он сказал это без злобы, скорее с деловым интересом, как сказал бы «о, дождь собирается». — Эльфьё, да не всё. Тебя, что ль, вчера Пряжка приволок на своей гремучей колымаге? Весь город уже знает. У нас новость бежит быстрее, чем Освальд от кредиторов, а он, скажу я тебе, бегает шустро для своего пуза.

Демиан не сдержал усмешки.

— Меня зовут Демиан.

— Торгрим, — буркнул гном и снова застучал молотком. — Торгрим Железнобородый, из рода Железнобородых, корабельный мастер, каких на всём этом мокром побережье больше нет и не будет, покуда я жив, а живу я долго, так что не скоро. — Тук, тук. — Чего надо-то? По роже вижу — не просто поглазеть пришёл. У тебя на лбу написано «хочу чего-то спросить, да мнусь». Спрашивай, не мнись, как баба, я мнущихся не люблю ещё пуще мурашек.

Демиан помолчал, собираясь с духом.

— Я ищу одного человека. Женщину. Её тут зовут Вёльвой. Колдунья, живёт где-то в дальних фьордах. Говорят, учит тех, в ком есть… дар. Ты про неё что-нибудь знаешь?

Торгрим перестал стучать. Поглядел на Демиана ещё раз — уже внимательнее, с прищуром. Потом хмыкнул и покачал головой.

— Не-а. Ничего не знаю, и знать не хочу. — Он мотнул бородой в сторону моря. — Я, парень, с ведьмами дел не имею. У меня с ними уговор: они не лезут в моё дерево, а я не лезу в их бабьи заклятья. Я по честному ремеслу: дерево, смола, железо, да руки вот эти. Что потрогать можно — то и моё. А всякое колдовство — тьфу, не люблю. От него у меня в бороде зудит, а борода у меня честная, ей зудеть не положено. — Он снова застучал. — Так что не туда пришёл, ушастый. Ищи знающих. Хальвара вон спроси, лодочника, он по фьордам шастает, может, чего и слыхал. А я кораблями занят, мне до ведьм дела нет.

— Я уже спрашивал Хальвара, — сказал Демиан. — Вчера.

— Ну и? Что старый сыч сказал?

— Что живёт за Чёрным Зубом. И что к ней не возвращаются такими, какими пришли.

— Во-от, — удовлетворённо кивнул Торгрим, загоняя очередной клок пакли. — Умный старик, хоть и вредный. Я ж говорю — не связывайся. Строй лучше корабли. От корабля вреда никакого, одна польза: поплыл да уплыл, куда хошь. — Он глянул на Демиана и, видно, что-то углядев в его лице, добавил чуть мягче: — Да ты не кисни. Не знаю — так не знаю, чего убиваться. Город большой, народу много, кто-нибудь да скажет. А пока — иди, не стой над душой, дай мастеру поработать, покуда туман держится да дерево мягкое…

Он не договорил.

Со стороны складов по дощатому настилу загремели тяжёлые шаги. Из тумана вынырнули двое — рослые, широкоплечие норды, оба на голову выше Демиана и вдвое шире. Один — рыжебородый, с заплетённой в кольца бородой, в кожаной безрукавке на голое тело, несмотря на холод; второй — темнее, со сломанным носом и маленькими злыми глазами. Оба по виду — портовые работники, из тех, что таскают грузы да ворочают брёвна. И оба шли к Торгриму с видом, не предвещавшим ничего доброго.

— Торгрим! — рявкнул рыжий, останавливаясь над гномом и упирая кулаки в бока. — Вот ты где, борода. Прячешься, что ли?

Гном не поднял головы.

— Прячусь. От дураков. Да видать, плохо прячусь, раз вы меня нашли.

— Ты нам должен, — прогудел второй со сломанным носом. — За смену. Три дня мы тебе брёвна таскали, к воде спускали, остов вон этот ворочали. Уговор был — серебро по концу. Конец пришёл. Гони монету.

— Уговор был — по концу работы, — спокойно сказал Торгрим, продолжая конопатить. — А работа не кончена. Вы мне вчера полдня прохлаждались да пиво жрали за углом, думали, не вижу. Думали, борода слепая? Борода всё видит. Доделаете, что не доделали, — получите своё до медяка. А за безделье я не плачу. Не из той я породы.

Рыжий побагровел.

— Ах ты пень замшелый! — Он наклонился и сгрёб гнома за ворот фартука, рванул, заставляя подняться. — Да я тебя сейчас, сука, в воду башкой окуну, бородёнку твою отмочу! Гони серебро, покуда цел, падла подгорная!

Вот тут Демиан и понял, что сейчас будет драка.

Он мог бы уйти. Это было не его дело — чужой гном, чужой спор о чужом серебре. Старая осторожность кричала: отступи, не лезь, тебе чужие беды ни к чему, тем более дар твой дикий, рванёт не ко времени — беда будет. Но Торгрим только что, пусть ворчливо, пытался ему помочь. А двое на одного, да ещё коротышку, — этого Демиан, сам всю жизнь битый двое-на-одного, вынести не мог.

— Отпусти его, — сказал он, выступая вперёд.

Норды повернулись. Оглядели его — тощего, в сравнении с ними, да ещё и ушастого, — и рыжий заржал.

— О! Эльфёныш! А ты ещё кто? Защитничек выискался? А ну брысь, покуда и тебе не прилетело, ушастый, не лезь в людской разговор!

— Он сказал, вы не доделали работу, — ровно ответил Демиан. — Значит, не доделали. Доделаете — получите. А руки от него уберите.

— Ах ты ж!..

Рыжий отпустил гнома и кинулся на Демиана.

Дрался норд по-бычьи — размахнулся огромным кулаком от самого плеча, с ходу, вкладывая всю тушу. Будь на месте Демиана человек попроще — снёс бы голову. Но Демиан годы жил среди тех, кто бил первым, и тело его знало, что делать, раньше головы. Он поднырнул под кулак, ушёл вбок — и коротко, зло ударил норда под дых, в солнечное сплетение, куда бил всегда, потому что рослых только туда и проймёшь. Рыжий ухнул, сложился пополам, хватая воздух.

А второй уже навалился сбоку.

Сломанный нос оказался хитрее и быстрее. Он не стал махать — он просто врезался в Демиана плечом, сбивая с ног, и, падая вместе с ним на доски, успел дважды ударить — коротко, жёстко, в лицо. Первый удар Демиан принял скулой, второй — бровью, и мир вспыхнул белым, во рту стало солоно, из рассечённой брови хлынула кровь, заливая глаз.

И тут в драку вступил Торгрим.

Гном оказался стремителен и страшен, как сорвавшийся с горы камень. Он с рёвом ухватил сломанного носа за ногу, дёрнул — тот опрокинулся навзничь, — и обрушил сверху кулак-кувалду, прямо в челюсть, так, что хрустнуло. Норд обмяк.

— ВОТ ТЕБЕ, СУКА! — рычал Торгрим, молотя. — Вот тебе серебро! Вот тебе брёвна! Будешь знать, как бороду мастеру мять, образина!

Рыжий, кое-как отдышавшись, снова полез — на Демиана, который как раз поднимался, отплёвываясь кровью. Демиан встретил его прямым в разбитый уже дых, а когда тот качнулся — добавил локтем в ухо, резко, со всей накопленной за годы злостью. Рыжий покачнулся, оступился на мокрых досках — и с воплем и плеском улетел с края настила прямо в холодную чёрную воду фьорда.

Вынырнул он тут же, отфыркиваясь, матерясь, но лезть обратно уже не торопился. Второй, сломанный нос, стоял на карачках, мотая гудящей головой, и тоже драться больше не рвался.

— Пшли вон, — рыкнул Торгрим, отдуваясь и поправляя смятый фартук. — И чтоб доделали, что начали, тогда и приходите за серебром. А ещё раз руку поднимете — утоплю обоих, как котят, и совесть моя будет чище родниковой воды! Пшли!

Норды, матерясь и отплёвываясь, убрались в туман — рыжий, мокрый насквозь, и его помятый дружок. Торгрим проводил их взглядом, сплюнул им вслед и повернулся к Демиану.

И тут же крякнул.

— Эк тебя разукрасили, ушастый. Погоди-ка. — Он ухватил Демиана за подбородок своей мозолистой лапой, повернул лицо к свету. — Бровь рассекли, скула вон вздувается, губа лопнула. Ну, жить будешь, не помрёшь, но рожа у тебя сейчас — как у меня после свадьбы брата, а свадьба у гномов — это, парень, война с пивом вместо оружия. — Он отпустил его. — Так. Стоять тут и кровью капать на моё честное дерево — не дам. Пошли.

— Куда? — Демиан прижал рукав к брови, пытаясь остановить кровь.

— К Лаэтис. Травнице нашей. Эльфийка, из ваших. У неё руки золотые — что по травам, что по ранам. Залатает тебя, кровь уймёт, чтоб ты мне тут порт не пачкал. — Торгрим уже подталкивал его в спину, прочь от воды, в гору. — И не спорь. Ты за меня дрался, двое на одного полез, хоть мог бы и мимо пройти. Долг за мной. Гном долгов не забывает — ни добрых, ни худых. Пошли, говорю.

Демиан не стал спорить.

Лавка травницы стояла чуть в стороне от рыночной площади — маленький деревянный домик, прижавшийся к склону, с низкой дверью и пучками сушёных трав, развешанными под навесом. От него пахло — ещё издали — лавандой, мятой, чабрецом, дымом каких-то курений и чем-то горьковатым, незнакомым. Над дверью покачивалась связка колокольчиков, которые тихо звенели на ветру.

Торгрим толкнул дверь.

— Лаэтис! Принимай гостя! Тут парню рожу начистили, залатай, будь добра!

Внутри было тепло, сумрачно и тесно от трав. Пучки сухих растений свисали с балок под потолком; по стенам тянулись полки, заставленные глиняными горшочками, склянками, мешочками. В глубине, у очага, что-то тихо булькало в котелке. Пахло так густо и сложно, что у Демиана слегка закружилась голова.

А потом из-за занавеси вышла она.

И Демиан забыл, как дышать.

Эльфийка. Настоящая, чистокровная — высокая, выше его на полголовы, стройная и прямая, как молодая берёза. Волосы — цвета лунного серебра, почти белые, с лёгким пепельным отливом, заплетённые в длинную косу, перекинутую через плечо; выбившиеся пряди обрамляли лицо. А лицо... Демиан за всю жизнь не видел ничего прекраснее. Тонкое, безупречно правильное, с высокими скулами, с прямым изящным носом, с губами, тронутыми бледной розоватостью. Кожа — светлая, гладкая, без единого изъяна, будто выточенная из того самого лунного камня. Длинные острые уши — изящные, точёные, не чета его обрубкам, — выглядывали из серебряных прядей. А глаза — огромные, миндалевидные, цвета весенней листвы, зелёные с золотыми искрами, — глядели спокойно, умно и чуть насмешливо.

Одета она была просто — в длинное платье тёмно-зелёного сукна, перехваченное в талии кожаным поясом, с передником, на котором виднелись пятна от трав и зелий; рукава закатаны, обнажая тонкие, но сильные руки. Но и в этой простой одежде она была так хороша, что Демиан, привыкший видеть в зеркале лужи собственное получеловечье лицо, вдруг остро устыдился и своей разбитой рожи, и грязной куртки, и всего себя.

— Ох, Торгрим, — сказала она, и голос у неё был под стать всему — низкий для женщины, мягкий, певучий, с лёгким незнакомым выговором. — Опять ты кого-то притащил избитого. В прошлый раз это был ты сам.

— В прошлый раз было за дело, — проворчал гном. — А нынче вот — парень. За меня вступился, двое на одного, да и схлопотал. Залатай его, Лаэтис, по-доброму. Хороший малый, хоть и ушастый. Из ваших наполовину.

Лаэтис перевела взгляд на Демиана. И взгляд этот изменился — скользнул по его ушам, по чёрным волосам, по лицу, и в зелёных глазах мелькнуло что-то новое. Удивление. Интерес.