Отец Сумерек

— БЬЁРРИ! — взвизгнула Тордис, краснея до корней волос, и запустила в мужа деревянной ложкой. Ложка звонко отскочила от его лба. — При детях! При госте! Ах ты старый ты похабник!

— А чё я? Чё сразу я? — заржал гном, уворачиваясь от второй ложки. — Я ж любя! Эгиль, запоминай, сын: вот это вот всё — и есть семейное счастье! Когда в тебя ложками кидают, а ты живой!

Хильда прыснула в кулачок. Эгиль загоготал. Тордис, пряча улыбку, обозвала мужа «бородатым пнём» и «позорищем рода», но уже беззлобно. И Демиан — сам не заметил как — тоже улыбнулся. А потом и засмеялся. Тихо, непривычно, будто мышцы лица отвыкли от такого, — но засмеялся.

И вся жуть сегодняшнего дня — таверна, кровь, хрипящий Касьян, вой погони за спиной — всё это вдруг отодвинулось куда-то далеко-далеко, за толстые каменные стены, в которые не пролезть ни мужику с вилами, ни отцу Ансельму с его проповедями, ни целому миру, который так дружно хотел Демиана извести.

Вечер прошёл за разговорами. Бьёрри рассказывал байки — про своего деда, что видал последнее подгорное королевство ещё в силе, про то, как сам он тридцать лет назад ушёл из людского города, где ковал мечи для господ, а получал плевки да гроши, про речку, про лес, про то, как учил Эгиля держать молот. Тордис подкладывала Демиану еды — всё приговаривая «ешь, ешь, одни кости» — и штопала у очага ту самую рубаху, что полоскал на речке муж. Дети клевали носами, пока мать не загнала их за занавесь спать, откуда ещё долго слышалось шушуканье и приглушённый смех.

А когда за единственным окошком-бойницей совсем стемнело и в доме остались только отсветы догорающего очага, Бьёрри потянулся, хрустнул спиной и сказал:

— Ну чё, ушастый. На ночь глядя тебя в лес гнать — последнее дело. Волки, да и твои мужички, глядишь, не угомонились. Оставайся. Вон у очага шкуры, ложись, не бойся — камень тёплый, не продует. А утром видно будет.

Демиан хотел отказаться. По привычке. Он не оставался нигде и ни у кого — так было безопаснее, так было правильнее, так он прожил десять лет и остался цел. Но тело уже отказывалось слушаться, глаза слипались, тепло очага тянуло вниз, в сон, и слова благодарности вышли сами собой, тихие и неловкие:

— Спасибо. Вам всем. Я... отплачу. Чем смогу.

— Да иди ты со своим «отплачу», — отмахнулся Бьёрри, гася лучину. — Отплатит он. Спи давай, должник выискался.

Демиан улёгся на шкуры у очага. Под спиной был тёплый камень, в животе — сытость, какой он не помнил уже месяцами, а рядом, за занавесью, тихо дышала во сне чужая семья, которой до него, по всем законам этого мира, не должно было быть никакого дела.

Он лежал, глядя на угли, что медленно гасли в очаге, подёргиваясь серым пеплом, — рыжие, как днём был рыжим свет из той таверны, как десять лет назад был рыжим свет из того трактира. И перед тем как провалиться в сон, он прокрутил в голове весь этот безумный день заново. Сон про дождь и про неё, с которого всё началось утром. Пиво в таверне. Сдёрнутый капюшон. Плевок охотника. «Мать твоя была последней шлюхой». Кинжал, входящий в мягкое под подбородком. Кровь. Хрип. Погоня, крики, камни, лес, речка. И гном на валуне: ну чё встал раком, ушастый?

Столько всего за один день. Смерть — и доброта. Кровь — и тёплая миска варева. Люди, что гнали его с кольями, — и нелюди, что пустили под свой кров и накормили последним.

«Какой же странный мир», — подумал Демиан.

А потом угли подёрнулись пеплом, тепло укрыло его с головой, и он уснул — без снов, впервые за долгое, долгое время.

Проснулся Демиан поздно — солнце уже било в бойницу-окошко жидким золотым лучом, в котором плясала пыль. Очаг прогорел дотла, но камень под спиной ещё хранил тепло. Пахло свежим хлебом и травяным отваром.

Он сел, провёл ладонью по лицу. Спал без снов — впервые за долгое время. Ни дождя, ни канала, ни хрипящего под ножом охотника. Просто темнота, тёплая и глухая, как под толщей воды.

За столом уже возился Бьёрри — чинил какую-то упряжь, щурясь на свет. Тордис хлопотала у очага, дети, видать, убежали во двор — со двора доносился их визг и собачий лай.

— О, встал, покойничек, — хмыкнул гном, не поднимая глаз от работы. — А я уж думал, помер ты у меня тут. Два раза подходил, слушал — дышишь или нет. Дышишь. Ну и слава камню.

— Долго я спал?

— Да полдня проспал, соня. Ну ничё, тебе надо было. — Бьёрри отложил упряжь. — Жри давай. Тордис тебе там оставила.

Демиан поел — каша, хлеб, молоко. А потом поднялся, собрал свой нехитрый скарб — лук, колчан с остатком стрел, ремень, кинжал, отмытый вчера от крови, — и подошёл к столу.

— Спасибо вам. За всё. Я пойду.

Бьёрри прищурился.

— Пойдёшь, значит.

— Пойду. Нечего мне у вас на шее сидеть.

— Угу. Угу. — Гном задумчиво почесал бородищу. А потом хитро глянул из-под кустистых бровей. — А как же «отплачу чем смогу», а? Вчера за столом кто языком молол? Или это пиво моё говорило?

Демиан остановился.

— Говорил.

— Ну вот и славно, — расплылся Бьёрри и хлопнул кулаком по столу. — Потому как ты мне, ушастый, как раз кстати. Дело есть. Телега у меня. Руда в ней — железная, добрая, сам копал, сам дробил. Везть надо в город, на продажу. Дорога — полдня туда. А одному мне несподручно: телега тяжёлая, дорога через лес, а по лесу, сам знаешь, кто ходит. Вдвоём-то оно вернее. Подсобишь — и мы в расчёте. Идёт?

Демиан нахмурился.

— В город?

— В город.

— Бьёрри, я вчера человека зарезал. За мной полдеревни гналось. — Он провёл рукой по волосам, по острой верхушке уха. — Капюшон я потерял. В городе у меня уши — вот они. Любой увидит. Снова всё по кругу: крик, вилы, собак спустят. Не могу я в город.

Гном поглядел на него — долго, спокойно. Потом отмахнулся.

— Да брось. Городишко этот — Остров зовётся, хотя никакой он не остров, прозвали так дурни в старину, уж не помню за что. Махонький. И меня там каждая собака знает. Тридцать годков руду вожу. Да, косятся. Да, не любят. Эльфа, может, и вправду на вилы подняли, а гнома с рудой — не тронут. Руда всем нужна, а гномья руда — вдвойне. Кузнецы по мне плачут, когда я не приезжаю. — Он ухмыльнулся. — А мэр ихний мне вообще друг. Настоящий, не для красного словца. При нём тебя пальцем никто не тронет, слово даю. Поедешь под моей рукой — поедешь как мой человек. А кто спросит — скажем, помощник. Ну?

Демиан колебался. Нутро кричало: уходи, не лезь, город — это смерть. Но был долг. И было что-то ещё — усталость от вечного бегства, от вечного «один».

— Ладно, — сказал он наконец. — Полдня. Отвезём руду — и я ухожу.

— Вот это по-нашему! — Бьёрри хлопнул его по спине так, что Демиан чуть не клюнул носом в стол. — Тордис, я с ушастым в Остров! К ночи буду! Детей не балуй!

— Балуй он мне тут указывает, — проворчала Тордис, но сунула им в дорогу узелок с хлебом и сыром. — Езжайте уж. И не пей там, старый, знаю я тебя!

— Да я ж по чуть-чуть…

— ЗНАЮ Я ТВОЁ «ПО ЧУТЬ-ЧУТЬ»!

Телега и впрямь была тяжёлая — доверху гружёная тёмной, в рыжих прожилках рудой. В неё была впряжена кудлатая низкорослая лошадка, флегматичная, как сам камень. Бьёрри сел на облучок, Демиан — рядом, и они покатили по лесной дороге, разбитой и ухабистой, под скрип колёс и чавканье копыт в подсохшей грязи.

Солнце грело, но не жгло. Лес стоял по бокам зелёной стеной, пахло хвоей и тёплой пылью. Ехали неспешно. И, как водится в дороге, разговорились.

Говорили обо всём. О лесе, о зверье, о том, как ставить силки на зайца и почему гномья сталь лучшая в мире. Бьёрри травил байки, Демиан больше слушал. А потом спросил о том, что давно не давало покоя:

— Бьёрри. Я в лесах уже который год. Новостей не слышу, газет не читаю — да я и грамоте-то едва обучен. Что в мире творится? Что в Империи?

Гном пожевал губами, поглядел на дорогу.

— В мире, ушастый, творится, как всегда, — хрень всякая. Войны на юге, войны на востоке, Империя всё воюет да воюет, ей всё мало. Налоги дерут. Урожай нынче так себе. Ничего нового под солнцем. — Он помолчал, потом оживился. — А вот из столицы слушок пошёл занятный. Из самого Клермона. Говорят, Император-то наш старый совсем стал. Хворает. Поговаривают, скоро власть сыну передаст — наследнику.

— И что наследник?

— А вот тут самое смешное. — Бьёрри хмыкнул в бороду. — Наследник, слышь, молодой, с придурью. Говорят, он за то, чтоб с нелюдьми помягче. Мол, хватит уже резать да жечь, все мы под одним небом ходим, и эльф, и гном, и человек. Болтают даже — не знаю, враки ли, — будто он совет свой хочет собрать, и в совет этот взять по одному от каждой расы. Эльфа. Гнома. Ну и прочих, кто уцелел. Чтоб, значит, все голос имели.

Демиан повернулся к нему.

— Это правда?

— А камень его знает. — Гном пожал могучими плечами. — Может, правда, может, брехня трактирная. Только знаешь, что я тебе скажу, ушастый? — Он понизил голос, будто кто мог подслушать в пустом лесу. — Если оно и правда — то недолго твой наследник процарствует. Это ж он против своих попёр. Вся Империя на том стоит, что люди — наверху, а нелюди — под сапогом. Много веков так. И тут приходит мальчишка и говорит: а давайте эльфа в совет посадим. — Бьёрри провёл ребром ладони по горлу и прицокнул. — Чик — и голова его покатится. Свои же и порешат. Бароны, попы, генералы. Они скорее нового Императора найдут, чем эльфа рядом с троном стерпят. Так что тронулся парень умом, не иначе. Жаль. Хороший, видать, дурак. Но такие долго не живут.

Демиан молчал, глядя на дорогу. Где-то глубоко, под рёбрами, шевельнулось что-то — не надежда даже, а тень надежды, которую он тут же задавил. Слыхал он уже такое. Обещания. Мир жесток, и те, кто обещает его смягчить, умирают первыми.

Но запомнил. На всякий случай — запомнил.

К полудню лес расступился, и впереди, в долине у излучины мелкой реки, показался город.

Остров был невелик — не столица, куда там, — но после лесной глуши и то диво. Обнесён невысоким частоколом с подгнившими кое-где брёвнами; за частоколом — тесная россыпь крыш, черепичных у домов побогаче, соломенных и дранковых — у тех, что победнее. Над всем торчал каменный шпиль церкви с покосившимся флюгером да приземистая башенка ратуши. Улочки узкие, кривые, замощённые, где булыжником, где — ничем. Пахло дымом, навозом, рыбой с реки, свежим хлебом из пекарен и помоями из канав. Жизнь кипела: торговки орали над лотками, кузни звенели, бегали чумазые ребятишки, у коновязей переминались лошади, где-то визжала свинья, которую волокли на убой.

У ворот скучали двое стражников — в потёртых кольчугах, с копьями, один жевал соломинку, другой дремал стоя. Увидев телегу, первый лениво поднял голову.

— О, Камнекрут. Опять руду приволок, борода?

— А то, — отозвался Бьёрри весело. — Кто ж вам ещё железа навезёт, кроме меня, лодырей.

Стражник хохотнул, махнул — проезжай. А потом взгляд его упал на Демиана. На уши. Соломинка замерла у него во рту. Лицо вытянулось, рука дёрнулась было к копью.

— Это… а это кто с тобой? Это ж…

— Помощник мой, — быстро и твёрдо сказал Бьёрри, не давая тому опомниться. — Со мной он. Под мою руку. Чего зенки пучишь, Хрол? Не видал полукровки? Руду мне грузить кто будет, ты, что ль, со своим пузом? Пропусти, не задерживай, у меня товар стынет.

Стражник помялся, пожевал соломину, оглянулся на дремлющего напарника. Связываться с Камнекрутом, которого знали полгорода и которого ждали все кузнецы, ему не хотелось. А полукровка сидел смирно, глаз не поднимал, и был явно при гноме.

— Ну… под твою руку так под твою, — буркнул он наконец, отступая. — Только чтоб тихо. Ежели он чего отчудит — на тебе ответ, борода.

— На мне, на мне. Поехали, ушастый.

И они въехали.

Горожане косились. Кто-то замирал, кто-то шептался, кто-то сплёвывал и крестился, завидев острые уши. Одна баба схватила дитё за руку и утащила с дороги, будто от чумного. Но — и Бьёрри был прав — никто не кинулся, не заорал, не схватился за дреколье. Гнома знали. Гном был свой, привычный, при деле. А раз полукровка при гноме — значит, гномья забота, не наша. Так рассудил город, и Демиан, сжавшись на облучке и глядя в одну точку, был этому несказанно рад.

Руду Бьёрри продал быстро и ловко — у рудного двора, где его встретили как родного, поторговались для порядка, похлопали по плечам. Гном ссыпал в кошель звонкое серебро, прикинул на ладони вес и остался доволен.

— Хорошо вышло, — сказал он, пряча кошель за пазуху. — Ну что, ушастый, дело сделано, ты свой долг отдал. А теперь — пойдём-ка, познакомлю тебя кое с кем. С другом моим.

Ратуша оказалась тем самым приземистым каменным домиком с башенкой. Внутри было прохладно, пахло воском, старой бумагой и кофе.

Мэра звали Гисмунд Телль. Был он человек немолодой — лет шестидесяти, — сухощавый, прямой, с умным усталым лицом, чисто выбритый, в добротном, но не кричащем платье тёмного сукна. Седые волосы зачёсаны назад, у рта — глубокие морщины, у глаз — сетка тонких лучиков. Но главное, что сразу приметил Демиан, — левой руки у мэра не было. Пустой рукав был аккуратно подвёрнут и приколот к плечу.

— Бьёрри! — Мэр поднялся из-за стола, и лицо его потеплело. — Старый ты разбойник. Давно не казал бороды. Садись, садись. А это кто с тобой?

Взгляд Гисмунда скользнул по Демиану. По ушам. На миг — лишь на миг — брови мэра дрогнули. Но тут же лицо его разгладилось, и он не выказал ни страха, ни злобы, ни даже удивления — ничего из того, к чему Демиан привык.

— Спутник мой, — сказал Бьёрри. — Демианом звать. Хороший малый, не смотри, что ушастый.

— Полукровка, — спокойно отметил мэр, будто говорил о погоде. — Эльфийской крови. Редкость в наших краях. Что ж вы стоите у порога? Садитесь. Кофе будете? У меня хороший, с юга привозят, разорение одно, но я себе позволяю. Один из немногих стариковских грехов.

Демиан колебался. Всё в нём было настороже — слишком гладко, слишком вежливо, так не бывает. Но Бьёрри уже плюхнулся на стул, и Демиан, помедлив, сел тоже. На край. Поближе к двери.

Мэр одной рукой ловко — видно, давно приноровился — разлил по чашкам тёмный дымящийся напиток. Демиан пил такое впервые: горько, терпко, незнакомо, но тепло растекалось по телу приятно.

— Ты, парень, не зыркай на меня, как волчонок, — вдруг сказал Гисмунд, усмехнувшись в чашку. — Я тебе зла не желаю. Знаю, непривычно тебе — человек, и вдруг не плюёт в спину. Хочешь знать почему?

Демиан промолчал. Но в глазах был вопрос.

Мэр откинулся на спинку кресла и кивнул на пустой рукав.

— Руку эту я потерял под Вербеной. Молодой был, служил в имперском войске, как и все тогда. Была стычка — не то с мятежниками, не то ещё с кем, нам не объясняли, нам приказывали. Меня зацепило — секирой, по плечу. Кровь хлещет, рука висит на лоскуте, я валяюсь в грязи и помираю. А товарищи мои — кто разбежался, кто сам полёг. И вот лежу я, и подходит ко мне человек. Беру его за своего — ан нет. Эльф. Самый настоящий, высокий, светловолосый, из тех, кого мы тогда и шли вырезать. — Гисмунд отпил кофе. — Я думал, он меня добьёт. А он присел рядом, посмотрел — и руку мне перетянул. Жгут наложил, остановил кровь. Чем-то рану присыпал, травой какой-то, боль унялась. Руку он спасти не смог — отняли потом лекари, — но жизнь спас. А после встал и ушёл. Молча. Я даже имени не спросил, дурак, лежал да глазами хлопал. Враг. Которого я шёл убивать. Спас мне жизнь — и ушёл.

В комнате стало тихо. За окном шумел город.

— С тех пор, — тихо сказал мэр, — я не верю попам, когда они с амвона кричат, что нелюдь — это зверь без души. Я своей душой знаю, что это враньё. Зверь бы меня добил. А он — нет. — Гисмунд посмотрел на Демиана прямо. — Вот почему я не плюю тебе в спину, парень. Один из ваших когда-то не плюнул в мою.

Демиан сидел, не находя слов. Второй раз за два дня мир переворачивался с ног на голову. Нелюди, что приютили. Человек, что не ненавидит. Всё, что он знал о людях, трещало по швам.

Разговор пошёл дальше — уже легче. Гисмунд, оказалось, много читал и много знал, и об эльфах тоже — собирал о них сведения всю жизнь, по крупицам.

— Народ ваш, эльфийский, — говорил он, — был великим народом. Не только воины да чародеи — хотя и это. Музыка, стихи, зодчество, звездочётство — всё у них было тоньше, выше, глубже нашего. Они жили веками и не спешили. Мы, люди, живём быстро, хватаем жадно — а они растили одно дерево сто лет и любовались. Другой у них был лад. — Он вздохнул. — И магия. Вот что главное. Эльфы с магией рождались. Не все, но многие. Для них колдовать было что для нас дышать. А мы, люди, этот дар украли — так в легендах, — украли, да толком не переварили. У людей он редок, слаб и даётся с кровью и мукой. Одарённый человек — один на десятки тысяч, и учатся они годами тому, что эльфу даётся само.

— А полукровки? — вдруг спросил Демиан. Сам не знал, зачем спросил.

Мэр поглядел на него внимательно.

— А вот про полукровок никто толком не знает. Их мало, живут тайно. Одни говорят — дар к ним не переходит вовсе, кровь, мол, разбавлена. Другие — что переходит, да как попало: в ком густо, в ком пусто. — Он помолчал, что-то обдумывая. А потом вдруг оживился. — Слушай-ка. А давай проверим?

— Проверим что? — насторожился Демиан.

Гисмунд поднялся, подошёл к шкафу и достал из запертого ящичка небольшой предмет. Положил на стол перед Демианом.

Это был камень. Небольшой, с голубиное яйцо, гранёный, полупрозрачный, глубокого фиолетового цвета — будто застывшая капля сумерек. Свет из окна проходил сквозь него и ложился на столешницу лиловым пятном.

— Аметрин, — сказал мэр. — Так его зовут знающие люди. Редкий камень, дорогой — я за него отдал когда-то всё жалованье за полгода. Он, видишь ли, чует магию. Пьёт её, как губка воду. Дашь его в руки одарённому — он светится. Дашь пустышке вроде меня — лежит камень камнем. Безобидная штука, не бойся. Хочешь попробовать? Узнаешь наконец, что у тебя в крови.

Демиан смотрел на камень с опаской. Внутри что-то сжалось. Он не хотел знать. Всю жизнь он был «ни там, ни здесь», и ковырять эту рану лишний раз не тянуло. Но Бьёрри рядом азартно подался вперёд:

— Да бери, ушастый, чего ты! Любопытно же! Я сам первый раз такое вижу!

— Ну… ладно, — выдавил Демиан. — Что делать?

— Просто возьми в руку. И всё.

Демиан протянул руку. Помедлил. И взял камень.

Секунду ничего не происходило.

А потом аметрин вспыхнул.

Не слабым огоньком — нет. Он загорелся изнутри глубоким фиолетовым светом, ярким, пульсирующим, живым, будто в ладони Демиана забилось маленькое лиловое сердце. Свет разлился по комнате, заплясал на стенах, на лицах. Камень стал тёплым, почти горячим, и Демиан почувствовал, как от него к руке, к груди протянулось что-то — тонкое, звенящее, похожее на натянутую струну.

Бьёрри выронил чашку. Она разбилась об пол — никто не обратил внимания.

Гисмунд медленно встал. Лицо его побелело.

— Создатель милосердный, — прошептал он. — Я… я видел, как он тлеет у сильных людских чародеев. Чуть-чуть. Еле-еле. Но так… так я его не видел никогда.

Демиан сидел, оцепенев, глядя на пылающий в ладони камень. Сердце колотилось. Струна внутри гудела.

— Положи, — тихо сказал мэр. — Положи, парень, осторожно.

Демиан разжал пальцы. Камень лёг на стол — и свет его стал медленно гаснуть, угасать, пока аметрин снова не сделался тускло-фиолетовым, обычным. Но у всех перед глазами ещё стояло это сияние.

Долго молчали.

— Ну, — выдохнул наконец Бьёрри, подбирая с пола черепки. — Вот тебе и «дар в полукровках не переходит». Это ж он у тебя не переходит, это ж он у тебя через край хлещет, ушастый!

Гисмунд опустился обратно в кресло, глядя на Демиана новыми глазами.

— Парень, — сказал он серьёзно. — Слушай меня внимательно. То, что у тебя в крови, — это не просто дар. Это редчайший дар. Я прожил шестьдесят лет, повидал имперских боевых магов, что города жгли, — и ни у одного этот камень так не горел. Ни у одного. — Он подался вперёд. — Но дар без науки — это топор в руках младенца. Либо себя порежешь, либо других. Тебе нужен учитель. Настоящий, знающий. Найди его — где угодно, чего угодно это будет стоить. Потому что с таким даром ты либо станешь кем-то великим… либо он тебя сожжёт изнутри. Так бывает с нераскрытой силой. Запомни мои слова.

Демиан кивнул, едва слыша. В голове звенело. Всю жизнь он был никем — выродком, ошибкой, ни тем, ни этим. А оказалось, в нём всё это время дремало что-то, чего нет и у сильнейших людских чародеев. Он не знал, радоваться этому или бояться.

Скорее — бояться.

Из ратуши вышли под вечер. Солнце клонилось к частоколу, тени вытянулись, город понемногу затихал.

— Пойдём-ка, — сказал Бьёрри, задумчиво теребя бороду. — В одно место заскочим.

Он привёл Демиана к кузнице на краю города — закопчённой, жаркой, звенящей. Кузнец, здоровенный чумазый детина, увидев гнома, расплылся:

— Камнекрут! Ах ты ж старый чёрт!

Они обнялись, перекинулись парой слов. Бьёрри о чём-то сторговался, отсчитал несколько монет из вырученного за руду серебра. И вернулся к Демиану с охапкой вещей: добротная кожаная куртка — крепкая, на меху по вороту, — и пара хороших ботинок, высоких, на толстой подошве.

— Держи, — сунул он их Демиану.

— Бьёрри, ты что…

— Бери, сказал.

А потом гном полез в свою сумку и достал оттуда ещё одно. Капюшон. Тёмный, плотный, тёплый, аккуратно сшитый, с подкладкой — новенький.

Демиан замер.

— Нет, — сказал он, отступая. — Бьёрри, нет. Это слишком. Ты и так меня накормил, приютил, в город провёз, от стражи отбрехал. Я не могу… я тебе и за это-то не отплатил толком. Не возьму.

— Ушастый, — вздохнул Бьёрри устало, как говорят с упрямым ребёнком. — Ты слушай сюда. Скоро осень. За осенью — зима. А зима в наших краях — это тебе не шутки, это такая сволочь, что без тёплой куртки ты в своём лесу за одну ночь дуба дашь, и найдут тебя по весне синего да окоченелого, волки обглодают, и будет лежать твой ушастый череп под кустом, и никто даже не узнает, что был такой Демиан. А мне оно надо? Я тебя, дурака, из речки вытащил не для того, чтоб ты через месяц замёрз, как сосулька на заборе. Так что бери куртку и не позорь меня своей гордостью, она тебя не согреет.

Демиан молча взял куртку и ботинки. Горло сжалось.

— А капюшон, — добавил Бьёрри уже тише, пряча глаза в бороду, — капюшон тебе Тордис сшила. Утром. Пока ты дрых. Встала затемно, говорит — парень без капюшона, уши прятать нечем, его ж убьют. И сшила. Так что это не от меня даже. Это от неё. Обидишь — откажешься — я ей расскажу, и будет мне дома такой скандал, что проще б тебя в речке и оставить. Бери, не доводи до греха.

Демиан взял капюшон. Пальцы дрожали. Он держал в руках вещь, которую чужая женщина сшила на рассвете для чужого выродка, которого видела один вечер, — просто чтобы его не убили.

— Я… — голос не слушался. — Спасибо. Бьёрри. Тордис. Я не знаю, как… спасибо.

— Да ладно, ладно, — смутился гном, пряча растроганность за ворчанием. — Развёл сырость. Надень лучше, примерь, чтоб сидело.

Демиан накинул капюшон. Сидел как влитой — уши скрылись, тепло легло на плечи. Натянул куртку. Впервые за годы ему было не холодно и не страшно.

Они отошли к коновязи, где ждала телега. Солнце почти село. Бьёрри прислонился к колесу, глядя на темнеющее небо, и заговорил — уже не шутя, серьёзно:

— Слушай, ушастый. Дам тебе один совет. На прощание. А там — сам решай, не маленький. — Он помолчал. — Зачем тебе всю жизнь по лесам шарахаться? От каждого встречного прятаться, капюшон на уши, руку на нож? Так и сдохнешь бирюком под кустом. А ты вон какой — молодой, и дар в тебе вон какой горит оказывается. Грех так жизнь тратить.

— А куда мне? — тихо спросил Демиан. — Везде одно и то же.

— Не везде. — Бьёрри понизил голос. — Иди на север. Далеко-далеко, за горы, где кончаются имперские земли. Там, рассказывают — сам не был, врать не буду, но в тавернах слыхал от бывалых людей, — там другие края. Фьорды, студёное море, снега. Народ там живёт суровый, но прямой. Их боги — это не ваш кроткий Создатель с попами, а воины: Отец Павших, что висел на дереве девять ночей ради мудрости, Громовержец с молотом, Хитрец-обманщик. — Гном усмехнулся. — И вот что главное, ушастый. Там не судят по роже. Там ценят не кровь, а дело. Силён ли ты, храбр ли, держишь ли слово, крепка ли рука — вот что там спрашивают. А эльф ты, человек, гном или полукровка — да хоть тролль, лишь бы в бою не подвёл да за столом не крысятничал. Там твои уши никому не нужны. Там на них плевать.