Последний сеанс

— Но время от времени… — он запнулся, будто боялся произнести следующие слова.

— Иногда он замечал на руках и одежде тёмные пятна, похожие на засохшую кровь, и никак не мог вспомнить, откуда они взялись.

Доктор спокойно говорил, что я, вероятно, где‑то поранился.

Но я не помню ни падения, ни удара, ни того, как царапался.

Ни единого мгновения, когда могла появиться эта кровь.

Максим слушал, и по спине у него медленно пробежал тот самый леденящий холодок — будто кто‑то провёл по коже ледяной иглой.

Он невольно перевёл взгляд на Елену Петровну.

Она по‑прежнему стояла у двери, крепко скрестив руки на груди.

Её лицо оставалось почти неподвижным, но в глазах мелькало что‑то сложное, многослойное.

Максим пытался расшифровать это выражение.

Страх? Жалость? Или нечто куда более тёмное, спрятанное глубоко под маской спокойствия?

— Доктор Верхов умер прошлой ночью, — произнёс Максим, обращаясь сразу ко всем, и голос его прозвучал непривычно жёстко, будто он намеренно хотел пробить эту вязкую тишину.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

Вязкая, плотная тишина обволокла всё вокруг — не пошевелиться, не проговорить ни звука.

Первым отозвался Игнат: его и без того бледное лицо вдруг стало почти серым.

Казалось, он побелел ещё сильнее — хотя Максим уже думал, что дальше некуда.

Ольга застыла, будто её приковали к стулу невидимыми цепями.

Алиса не выдержала — она резко вскрикнула и тут же прижала ладонь ко рту, словно хотела затолкнуть этот звук обратно.

Денис молча сжал её плечо, и этот жест был единственным движением в оцепеневшей комнате.

Григорий же не шевельнулся вовсе. Он смотрел куда‑то вперёд, в одну точку, будто слова Максима до него просто не долетели.

— Умер? — эхом повторила Ольга, и на этот раз в её голосе впервые проскользнула дрожь.

— Как это случилось? Расскажите.

— Остановка сердца, — ровным, почти будничным тоном ответила Елена Петровна.

— Это произошло ночью. А утром я обнаружила его.

— Почему вы никому не сказали? — Ольга резко поднялась из‑за стола, и стул чуть не опрокинулся за её спиной.

— Почему не разбудили нас всех? Мы имели право знать сразу.

— Я хотела сперва разобраться, что делать дальше, — спокойно пояснила Елена Петровна, не меняя позы.

— Связи здесь нет, а до ближайшей станции далеко. Полиция не сможет приехать раньше чем через два дня.

Я не хотела сеять панику раньше времени.

— Панику? — в голосе Ольги зазвенел горький сарказм.

— Вы скрывали смерть человека, который был здесь главным, который всем заправлял.

Вы вообще понимаете, что это значит для всех нас?

— Понимаю, — так же ровно ответила Елена Петровна, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на усталость.

— Именно поэтому я и решила сначала всё обдумать.

Максим наблюдал за этой сценой, словно изучал сложный, болезненно живой механизм.

Он ловил каждое движение: как чьи‑то руки судорожно ищут опору на столе, как глаза бегают по комнате, избегая встречаться друг с другом.

Кто‑то из этих людей знал больше, чем говорил.

А кто‑то, возможно, был причастен к самой смерти доктора.

И сейчас этот человек сидел или стоял здесь, смотрел на Максима и лихорадочно соображал, как лучше замести следы.

— Я хочу осмотреть его кабинет, — сказал Максим. — И комнату, где он умер.

— Я вас провожу, — сказала Елена Петровна.

— Нет. Я пойду один все остальные останутся здесь.

Он медленно обвёл взглядом присутствующих.

Никто не произнёс ни слова в возражение.

Даже Ольга, у которой на лице читалось явное желание что‑то сказать, в итоге сдержалась и промолчала.

Максим молча вышел из столовой, оставив за спиной напряжённую тишину.

Коридор встретил его полумраком — свет был лишь у лестницы.

Одинокая лампа отбрасывала длинные, причудливо изогнутые тени на стены и пол.

Он уверенно поднялся на второй этаж, шаги его звучали глухо.

В конце коридора виднелась комната Верхова — та самая, в которой горел свет, когда Максим подъезжал к дому.

Дверь оказалась прикрытой, но не запертой, будто кто‑то недавно входил или собирался выйти.

Он тихо толкнул дверь и переступил порог.

Комната впечатляла размерами и продуманной обстановкой.

Тяжёлый письменный стол, солидное кожаное кресло, стеллажи с книгами, поднимавшиеся почти до самого потолка, — всё выглядело дорого и основательно.

Но на столе царил откровенный беспорядок: разбросанные бумаги, раскрытые папки, перевёрнутая чернильница.

Было ясно: здесь кто‑то рылся, и делал это в большой спешке.

Максим приблизился к столу, но не стал ничего трогать — только внимательно смотрел, фиксируя в памяти расположение вещей.

Затем он неспешно обошёл комнату, изучая стены, пол и окно.

Окно оказалось приоткрытым, а на подоконнике виднелись отчётливые следы грязи.

«Кто‑то входил через него… или выходил?» — промелькнула у Максима тревожная мысль.

Вернувшись к столу, он присел на корточки возле ножки.

Там, у самого основания, белел какой‑то небольшой предмет.

Максим наклонился, присмотрелся и осторожно поднял находку.

Это был крошечный смятый клочок бумаги — такой, будто его выронили впопыхах.

Он бережно развернул листок, вглядываясь в едва заметные строки.

На клочке было написано всего два слова, набранных на печатной машинке:

«Он знает».

Максим перевернул бумажку. С другой стороны — ничего. Он сунул её в карман и выпрямился.

Он не знал, что это значит. Не знал, кто написал. Это было только начало.

Максим вышел из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь.

В коридоре стояла непривычная тишина — слишком густая, почти звенящая.

Он бросил взгляд в сторону комнаты номер семь: дверь оставалась плотно закрытой.

За этой дверью сидел человек, который был ему братом.

Человек, в глазах которого не было ни намёка на узнавание.

Максим устало прислонился к холодной стене и на мгновение закрыл глаза.

Его одолевали усталость и глухой, тяжёлый страх.

Он не знал, какой шаг сделать дальше — все пути казались одинаково тёмными.

Но одно он понимал твёрдо: уезжать нельзя.

Не сейчас, пока так много вопросов остаются без ответов.

Он снова открыл глаза и устремил взгляд на дверь комнаты номер семь.

— Я вернусь, — прошептал он едва слышно. — Я тебя вытащу обещаю.

С этими словами он развернулся и медленно пошёл вниз по лестнице.

Глава 4. Тело

Максим спустился в холл и остановился. Свет в столовой ещё горел, оттуда доносились приглушённые голоса — кто-то переговаривался, кто-то, кажется, плакал. Он не пошёл к ним вместо этого он направился к Елене Петровне, которая стояла у лестницы, словно ждала его.

— Где тело? — спросил он тихо.

Елена Петровна посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — то ли одобрение, то ли тревога. Она кивнула и повела его за собой, вглубь первого этажа, мимо столовой, мимо кухни, в узкий коридор, который заканчивался дверью с табличкой «Медицинский кабинет».

— Здесь, — сказала она.

— Я перенесла его сюда. Не хотела оставлять в спальне. Там был беспорядок: разбитый стакан, рассыпанные таблетки. Я решила, что нужно убрать.

Максим нахмурился. «Оговорилась».

Елена Петровна открыла дверь и пропустила его вперёд. Медицинский кабинет был небольшим, но хорошо оборудованным: кушетка, шкаф с лекарствами, стол, аппарат для измерения давления, старая лампа на штативе. На кушетке, накрытое простынёй, лежало тело.

Максим подошёл ближе. Он не боялся мертвецов — за годы работы в органах он видел всякое. Но сейчас его сердце билось быстрее обычного. Не из-за страха из-за чего-то другого. Из-за ощущения, что он стоит на пороге чего-то важного.

Он откинул простыню.

Доктор Пётр Аркадьевич Верхов выглядел старше, чем Максим ожидал. Худое лицо, седые волосы, длинный нос, тонкие губы. Глаза были закрыты, и на лице застыло выражение, которое Максим не смог расшифровать. Спокойствие? Удивление? Или просто пустота?

— Вы сказали, остановилось сердце, — сказал Максим, осматривая тело. — Это заключение врача?

— Я не врач. Я медсестра. Но я видела достаточно смертей, чтобы понять, когда человек мёртв.

— И что именно вы увидели?

Елена Петровна помолчала.

— Он лежал на полу. Рядом — разбитый стакан. Запах... запах был странный. Не могу описать, что-то среднее между миндалём и... и чем-то ещё.

— Миндаль, — повторил Максим. — Вы знаете, что это может означать?

— Цианид? — предположила она. — Но я не уверена я же не химик.

Максим снова посмотрел на тело. Он наклонился, вглядываясь в лицо. Кожа была бледной, но без характерных для отравления пятен. Губы слегка посинели — признак недостатка кислорода. Но это могло быть и следствием остановки сердца.

Он осторожно взял руку Верхова. Пальцы были холодными, окоченение ещё не наступило — значит, смерть наступила не так давно. Может быть, шесть-восемь часов назад. Может быть, больше.

— Вы трогали что-нибудь? — спросил Максим. — Переставляли?

— Нет. Только перенесла тело. И убрала осколки. Но всё остальное — как было.

Максим отпустил руку и выпрямился. Он обвёл взглядом кабинет. Шкаф с лекарствами был приоткрыт — несколько пузырьков стояли не на своих местах. На столе лежала история болезни — раскрытая на середине. Максим подошёл, заглянул. Почерк был мелкий, неразборчивый. Он разобрал только несколько слов: «...пациент... нестабилен... риск...».

— Чья это история? — спросил он.

Елена Петровна подошла ближе.

— Не знаю, я не читала. Доктор мне не позволял.

Максим закрыл папку и сунул её под мышку. Потом посмотрел на Елену Петровну.

— Вы сказали, что утром нашли его в спальне. Где спальня?

— На втором этаже. Рядом с кабинетом дверь напротив.

— Почему вы не сказали мне об этом сразу?

— Вы не спросили.

Максим кивнул. Справедливо. Он вышел из кабинета и направился обратно к лестнице. Елена Петровна шла за ним, но он остановил её жестом.

— Я пойду один.

— Хорошо.

Он поднялся на второй этаж. Коридор был тёмным, но теперь он знал, куда идти. Спальня Верхова находилась напротив кабинета — дверь была прикрыта, но не заперта. Максим толкнул её и вошёл.

Комната была небольшой, но уютной. Кровать, тумбочка, шкаф, кресло у окна. На полу — тёмное пятно, которое Елена Петровна, вероятно, попыталась оттереть, но не до конца. Пятно было не от крови. Скорее от жидкости — разлитого лекарства или чего-то ещё.

Максим присел на корточки. Он провёл пальцем по краю пятна, понюхал. Запах был слабым, почти неуловимым. Но он его узнал. Горький миндаль. Тот самый запах, о котором говорила Елена Петровна.

Цианид. Или что-то очень похожее.

Он поднялся и осмотрел комнату дальше. На тумбочке — книга, очки, стакан с водой. Вода была чистой. В шкафу — одежда, аккуратно развешанная. Ничего необычного. Но Максим чувствовал, что что-то упускает.

Он вернулся к пятну. Оно было странной формы — не круглое, как от упавшего стакана, а вытянутое, словно жидкость разлилась, когда человек пытался её смахнуть. Или когда он падал.

Максим закрыл глаза и попытался восстановить картину. Верхов стоит у кровати. Пьёт лекарство и внезапно чувствует себя плохо, стакан падает. Он хватается за что-то — за тумбочку? за кресло? — и падает на пол. Умирает.

Но если он пил лекарство сам, откуда цианид? В его собственном лекарстве? Или кто-то подсыпал?

Максим открыл глаза. Он посмотрел на стакан с водой на тумбочке. Вода была чистой. Но осадок от цианида мог быть невидимым. Он не мог проверить здесь, без лаборатории. Но он мог запомнить.

Он вышел из спальни и вернулся в кабинет. Там он сел за стол Верхова и открыл папку, которую взял с собой. История болезни. Почерк был действительно неразборчивым, но Максим разбирал слово за словом. Это была история пациента — мужчины, сорока двух лет. Диагноз: «Диссоциативная амнезия». Лечение: «Экспериментальная терапия». Результат: «Частичное восстановление. Нестабильно».

Имя пациента было стёрто. Точнее, замазано чёрными чернилами. Максим поднёс лист к свету, но не смог разобрать ничего, кроме первой буквы. «Г».

Григорий.

Максим отложил папку, и в голове у него медленно прояснялись мрачные детали.

Выходило, что доктор Верхов вёл подробные записи о Григории — о ходе лечения, о так называемом «частичном восстановлении».

Судя по сухим строчкам и пометкам на полях, это восстановление было крайне нестабильным.

Настолько нестабильным, что сам доктор считал состояние пациента рискованным.

Максим откинулся на спинку кресла, позволяя мыслям течь свободно.

Постепенно в сознании складывалась пугающая картина.

Верхов явно ставил эксперименты с человеческой памятью.

Артём был одним из его пациентов.

Григорий — другим.

Маша, дочь Алисы и Дениса, — третьей.

Что именно с ними делали в этих стенах?

Что они всё-таки помнили, а что было стёрто или подменено?

И что в конце концов случилось с самим Верховым?

В памяти всплыл тот самый клочок бумаги, найденный под столом: «Он знает».

Два коротких слова, отпечатанные на машинке, теперь казались зловещей загадкой.

Кто этот «он»? Что он знает? И почему записку оставили именно здесь?

Максим достал бумажку из кармана и снова вгляделся в буквы.

Рядом стояла старая пишущая машинка — с потёртыми клавишами и чуть перекошенным корпусом.

Он подошёл, вставил чистый лист и аккуратно набрал те же два слова.

Сравнивая строки, он убедился: шрифт полностью совпадал.

Значит, записку напечатали прямо в этом кабинете.

Кто‑то сидел за этой машинкой, стучал по клавишам и знал нечто важное.

И этот кто‑то, возможно, всё ещё был где‑то рядом.

Максим вынул лист из машинки и скомкал его. Потом положил оба клочка в карман.

Он вышел из кабинета и направился к комнате номер семь. Дверь была закрыта. Он постоял перед ней, собираясь с духом. Потом постучал.

Ответа не было.

Он постучал снова.

— Артём? — позвал он. — Это я. Максим.

В комнате повисла глухая тишина.

Потом донёсся едва уловимый шорох, будто кто‑то осторожно ступал по полу.

Раздались тихие шаги, и дверь медленно приоткрылась.

На пороге стоял Артём — всё такой же хрупкий и бледный, с длинными прядями волос, падающими на лицо.

В его взгляде не мелькнуло и тени узнавания — он смотрел на Максима, словно видел его впервые.

— Вы опять здесь, — произнёс он без эмоций.

— Да, — ответил Максим. — Можно зайти?

Артём молча пожал плечами и чуть отступил, освобождая проход.

Максим переступил порог и огляделся: комната была тесной и почти лишённой уюта.

У стены стояла узкая кровать, рядом — простой стул и маленькая тумбочка.

Стены оставались голыми, а на окне виднелась решётка — не массивная, но достаточно прочная, чтобы удержать человека внутри.

— Ты хоть что‑нибудь вспоминаешь? — тихо спросил Максим.

— Нет, — коротко бросил Артём.

Он опустился на кровать и уставился в пол.

Его пальцы, лежавшие на коленях, то сжимались, то разжимались, будто он пытался нащупать что‑то ускользающее.

— Иногда… — прошептал он после долгой паузы. — Иногда перед глазами мелькают какие‑то образы. Словно обрывки сна. Только я не понимаю, что это за картинки.

— Расскажи, что видишь, — настаивал Максим.

— Там вода, очень много воды, и такой пронизывающий холод. И ещё… будто кто‑то зовёт меня. Но я не могу разобрать имени — слышу только голос.

Максим почувствовал, как к горлу подкатил тяжёлый комок, а внутри всё сжалось.

Он сразу узнал эти обрывки видений — то было озеро, та самая роковая ночь.

Это он звал Артёма, когда тот уходил под воду, выкрикивал его имя, надрывая голос.

— Это был я, — тихо, но твёрдо произнёс Максим. — Это я тебя звал. Там, на озере.

Артём медленно поднял глаза. В них на долю секунды мелькнуло что‑то — лёгкая тень, едва уловимый отголосок далёкого воспоминания. Но тут же растаяло, словно его и не было.

— Вы? — переспросил он, будто пытаясь ухватиться за эту мысль. — Почему именно вы?

— Потому что ты мой брат, — ответил Максим. — Я пытался тебя спасти.

Долгое молчание повисло между ними. Артём вглядывался в лицо Максима, и черты его постепенно менялись. Не вспыхнуло узнавание — этого так и не случилось. Но появилось другое: растерянность, смешанная со страхом, будто перед ним разверзалась бездна.

— У меня нет брата, — наконец выговорил он, голос звучал ровно, почти безжизненно. — Мне так говорили. Доктор говорил. У меня вообще никого нет.

— Доктор врал, — твёрдо сказал Максим, не отводя взгляда.

— Зачем? — в голосе Артёма прозвучала искренняя, почти детская растерянность.

— Не знаю, — честно признался Максим. — Но я выясню и я найду ответ.

Артём покачал головой и снова опустил глаза, будто не в силах выдерживать этот разговор.

— Я не помню вас, — тихо произнёс он. — Вообще ничего не помню. Не знаю, кто я, не понимаю, зачем я здесь. Я просто… существую и это всё, что у меня есть.

Максим шагнул ближе и сел на стул возле кровати, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Я понимаю, — сказал он. — Понимаю, как это невыносимо тяжело, но я хочу помочь. Хочу вернуть тебя.

— Вернуть? — Артём горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Меня некуда возвращать, ведь меня просто нет.

— Ты есть, — настойчиво проговорил Максим. — Ты здесь, ты живой.

— Живой, — эхом повторил Артём, пробуя слово на вкус. — Но это уже не я.

Максим замер, не зная, какие слова подобрать. Он смотрел на брата, и сердце будто рвалось на части. Ему хотелось обнять его, встряхнуть, закричать, что всё обязательно наладится. Но он понимал: это была бы ложь. Он не мог обещать, что всё будет хорошо. Он не знал, получится ли вернуть Артёма. Не знал даже, с какой стороны подступиться к этой пропасти, поглотившей память и личность брата.

Он протянул руку и коснулся плеча Артёма. Тот вздрогнул, но не отстранился.

— Я останусь здесь, — сказал Максим. — Я не уеду, буду приходить к тебе каждый день. И я буду говорить с тобой, может быть, что-то вспомнится. Но я не оставлю тебя.

Артём посмотрел на него. В его глазах не было благодарности и не существовало надежды. Но было что-то другое, что-то, что Максим не мог назвать. Может быть, удивление или любопытство. Возможно, это первые проблески доверия..

— Хорошо, — сказал Артём. — Приходите.

Максим кивнул. Он встал и пошёл к двери. У порога он обернулся.

— Артём.

— Что?

— Ты помнишь, как тебя зовут?

Артём молчал. Потом сказал:

— Артём. Мне говорили, что меня зовут Артём.

— Это правда. Тебя зовут Артём и ты мой брат.

Он вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце болело не физически — глубже. Там, где когда-то была любовь, теперь была рана. И эта рана кровоточила.

Он постоял так минуту. Потом выпрямился и пошёл вниз.

В столовой его ждали. Все пятеро сидели за столом, и когда он вошёл, они подняли головы. В их глазах был вопрос.

— Я осмотрел тело, — сказал Максим. — У меня есть вопросы. Но сначала я хочу увидеть дневник Маши.

Алиса вздрогнула. Денис сжал её руку.

— Сейчас?

— Да сейчас.

Они переглянулись. Потом Алиса кивнула и встала. Она вышла из столовой и вернулась через минуту с тонкой тетрадью в руках. Тетрадь была потрёпанной, с загнутыми уголками, с рисунками на обложке — цветы, солнце, что-то ещё.

Максим взял её. Он открыл первую страницу. Почерк был детский, неровный, но разборчивый.

«Меня зовут Маша. Мне 14 лет. Я не знаю, что со мной происходит. Мама и папа думают, что я больна. Но я не больна. Я просто... не такая, как все. Доктор Верхов говорит, что поможет. Я ему верю. Он добрый».

Максим перевернул страницу. Дальше — записи, датированные разными днями. Он читал быстро, но внимательно. Маша писала о том, как ей страшно, как она не понимает, что с ней делают, как таблетки стирают её мысли. Она писала о других пациентах — о мальчике, который не помнил своего имени, о мужчине, который иногда кричал по ночам. Она писала о докторе — о том, как он становится другим, когда злится, как он говорит странные вещи.

И потом — запись, от которой у Максима похолодели руки:

«Сегодня я видела, как доктор разговаривал с человеком. Они не знали, что я слышу. Доктор сказал: "Он почти готов. Ещё один сеанс, и он забудет всё". А человек ответил: "Хорошо. Заказчик ждёт". Я не знаю, что это значит. Но мне страшно».

Максим закрыл тетрадь. Он посмотрел на Алису.

— Вы читали это?

— Да, — сказала она. — Всё.

— Что ещё вы нашли?

Алиса и Денис переглянулись.

— Мы нашли ещё кое-что, — сказал Денис. — В подвале там в кладовой. Там много документов. Мы не всё успели посмотреть. Но там есть папки с именами и фотографиями. Там есть Артём, Григорий ... и Маша.

Максим встал.

— Покажите мне.

Глава 5. Подвал

Подвал встретил их холодом и запахом сырости. Максим спускался первым, держа фонарь, который дала ему Елена Петровна. За ним шли Алиса и Денис, прижимаясь друг к другу, как будто темнота могла их разделить. Лестница была крутой и скользкой, ступени скрипели под ногами, и каждый звук отдавался эхом в узком каменном колодце.

— Осторожно, — сказал Денис. — Здесь последняя ступень шатается.

Максим нащупал ногой твёрдую поверхность и шагнул вниз. Фонарь выхватил из темноты длинный коридор с низким потолком, трубами вдоль стен и лужами на полу. Где-то капала вода — мерно, ритмично, как метроном.

— В конце коридора, — сказала Алиса. — Кладовая за котельной.

Они пошли. Максим считал двери — их было три, все запертые. Четвёртая, в самом конце, была приоткрыта. Из-за неё пробивалась полоска света — тусклая, желтоватая. Кто-то оставил здесь лампу.

Максим толкнул дверь.

Кладовая оказалась больше, чем он ожидал. Это была просторная комната с бетонными стенами, заставленная стеллажами и картонными коробками. В углу стоял старый письменный стол, на нём — керосиновая лампа, которая и давала этот тусклый свет. Рядом — стопка папок, разбросанных, перепутанных. Кто-то уже был здесь. Кто-то искал.

— Мы не трогали, — сказала Алиса, словно прочитав его мысли. — Всё так и было.

Максим подошёл к столу. Папки были старые, с выцветшими корешками. На некоторых — даты. Он взял верхнюю. На ней было написано от руки: «Корнеев А. С. — история болезни».

Он открыл её. Внутри — те же машинописные листы, что и в кабинете Верхова. Те же записи. Но здесь было больше. Гораздо больше. Максим пролистал страницы, вчитываясь в строчки.

«Пациент доставлен 14 октября 2014 года. Состояние тяжёлое. Полная амнезия. Физических повреждений нет. Кожные покровы бледные. Реакция на внешние раздражители снижена».

«20 октября. Пациент приходит в себя. Называет себя Артёмом. Помнит отдельные фрагменты прошлого: имя брата, название города, где жил. Не помнит обстоятельств, приведших к потере памяти».

«5 ноября. Первый сеанс гипнотической регрессии. Пациент вспоминает озеро. Сильный эмоциональный отклик. Плач. Прерывание сеанса».