Последний сеанс

«Пациент поступил в тяжёлом состоянии. Наблюдается полная утрата автобиографической памяти. Не помнит своего имени, места жительства, родственников. Речь сохранна, интеллект не нарушен. Физически здоров. Со слов сопровождающего лица (Верхов П. А.), пациент найден на берегу озера после попытки утопления. Личность установлена по документам, обнаруженным в одежде».

Максим перечитал абзац дважды. И трижды, но слова не менялись. Он поднял глаза на Елену Петровну.

— Это... это официальный документ?

— Да это копия. Оригинал был в архиве доктора Верхова. Но архив... — Она замолчала.

— Что с архивом?

— Его нет… — она тихо повторила, словно пытаясь уложить эту мысль в голове. — Кто‑то забрал его… или уничтожил. Сама не знаю, что думать. Когда я утром зашла в кабинет доктора, дверь оказалась распахнутой, а папки валялись повсюду. Многое исчезло.

Максим откинулся на спинку кресла. Мысли путались, он смотрел на листы в своих руках и пытался сложить из них картину. Артём был найден на берегу озера. После попытки утопления. Но Максим помнил ту ночь. Помнил, как брат ушёл под воду, как он нырял за ним, как искал, как звал. Если Артёма нашли, то кто его нашёл? И почему об этом не сообщили семье?

— Кто привёз его сюда? — спросил он.

— Доктор Верхов, — негромко ответила Елена Петровна.

— Он сам нашёл Артёма… или ему о нём сообщили — точно не скажу.

Я здесь уже двенадцать лет, и, когда я пришла, мальчик уже был пациентом.

Доктор называл это своим личным проектом — говорил, что пытается вернуть Артёму память.— И как? Вернул?

Елена Петровна покачала головой.

— Нет, всё стало только хуже, — она покачала головой. — Поначалу Артём хоть что‑то помнил: обрывочные воспоминания, какие‑то фрагменты. Он знал своё имя, помнил, что у него был брат. Но потом доктор затеял новые эксперименты — уверял, что это пойдёт на пользу. А после них мальчик перестал узнавать даже собственное имя… Он словно ушёл глубоко в себя — и уже не вернулся.

Он закрыл глаза. Перед ним мгновенно вспыхнула та ночь — ночь, которую он пытался забыть все эти годы, но которая возвращалась к нему снова и снова, как навязчивый сон. Озеро, чёрная вода, крик, холод, от которого сводило мышцы. Он помнил, как нырнул, как искал брата в темноте, как руки хватали пустоту. Он нырял снова и снова, пока не кончился воздух, пока не заболели лёгкие, пока не начал терять сознание. Но Артёма не было. Только холод, темнота и тишина.

Он вынырнул в последний раз, хватая ртом воздух, и закричал. Закричал так, что сорвал голос. Но никто не ответил, только эхо прокатилось над водой и стихло. Артём исчез, но он ушёл под воду. И не вернулся.

Максим поплыл к берегу. Выбрался на илистый грунт, упал на колени. Его трясло. Он смотрел на воду — чёрную, гладкую, равнодушную и не мог поверить, что брата больше нет. Он хотел нырнуть снова искать, пока не найдёт. Но тело не слушалось. Руки дрожали и ноги не держали. Он понял, что если не позовёт помощь, то утонет сам.

Он сорвался с места и бросился вперёд.

Путь лежал к дороге, к машине, к телефону — лишь бы скорее позвать на помощь.

Сколько длилась эта гонка, он не смог бы сказать: то ли десять минут, то ли все двадцать.

Когда он примчался обратно вместе со спасателями, те уже ныряли в воду.

Они тщательно прочёсывали дно, не оставляя ни метра без внимания.

Но так и не смогли отыскать тело — течение унесло его в озеро.

Спасатели тихо объяснили, что глубина слишком велика, поиски бессмысленны, и ему пора учиться с этим жить.

Он не смирился. Он возвращался на озеро снова и снова, нырял, искал, пока не заболел воспалением лёгких. Потом он сдался и ушёл из органов. Потом он начал пить и стал просто существовать.

Но тело нашли. Верхов нашёл и забрал. Верхов забрал Артёма, пока вы Максим ходили за помощью.

— Зачем? — спросил Максим вслух. — Зачем ему это было нужно?

Елена Петровна молчала. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то — жалость? вина? страх? Максим не мог понять.

— Доктор Верхов был не просто врачом, — наконец сказала она. — Он был... исследователем. Он изучал память и сознание. Он хотел понять, можно ли переписать человека. Стереть одно, записать другое. Ваш брат был для него... материалом.

— Материалом, — повторил Максим. Слово прозвучало как удар. Как пощёчина. — Он был для него подопытным кроликом.

— Можно сказать и так.

Максим резко поднялся, и кресло с пронзительным скрипом откатилось назад. Он подошёл к окну и вгляделся в промозглую даль. Дождь всё лил и лил, не собираясь стихать. Озеро чернело, словно разлитые чернила, а в его гладкой поверхности угрюмо отражались тяжёлые серые тучи. Где‑то там, в тёмной глубине, навеки застыла та самая ночь — та, что отняла у него брата. И та, что, как выяснилось позже, вовсе не забрала его навсегда.

— Кто ещё здесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Кроме вас и Артёма.

— Есть ещё постояльцы, — ответила Елена Петровна. — Их пятеро. Художник — Игнат. Молодая пара — Алиса и Денис. Женщина — Ольга, администратор. И... Григорий. Он бывший пациент, как и ваш брат.

— Бывший пациент? Он вылечился?

— Нет. Он... особый случай. Доктор Верхов продолжал наблюдать за ним. Говорил, что Григорий — пример успешной терапии. Но я не уверена.

Максим обернулся.

— Успешной терапии? Что это значит?

— Григорий не помнит своего прошлого совсем. Но он... функционирует. Работает, общается, живёт и доктор считал, что это победа. Что он смог создать нового человека. Но мне кажется...

Она замолчала.

— Что? — надавил Максим.

— Мне кажется, что Григорий просто научился притворяться. Он играет роль, но внутри него — пустота. И эта пустота иногда прорывается наружу. Он бывает, агрессивным совсем не помнит, что делает. Доктор говорил, что это побочный эффект. Но я...

Она снова замолчала, и Максим понял, что она боится. Боится не Григория а то того, что может произойти.

— Где все? — спросил он.

— В столовой. Пора ужинать. Доктор Верхов… он скончался ночью, но я не хотела никого тревожить. Утром просто сказала, что он уехал по делам. Пока об этом никто не знает.

— Вы солгали.

— Мне нужно было время — чтобы сообразить, как поступить, и дождаться вас.

— Меня?

— Доктор сам говорил, что вы приедете. Он велел передать вам документы, если с ним что‑то случится. Сказал, что только вы сумеете во всём разобраться.

Максим помрачнел, сдвинув брови.

— С чего он взял, что я пойму?

— Не знаю, он ничего не объяснял. Только повторял: «Если меня не станет, пусть приедет его брат. Он разберётся».

Максим снова уставился на листы, зажатые в руках, будто надеялся прочесть в них ответы. В голове царил хаос. Ничего не складывалось. Слишком много загадок и слишком мало объяснений. Артём жив, но не узнаёт его. Верхов мёртв — и при этом будто заранее знал, что Максим появится здесь. Кто‑то отправил то письмо. Кто‑то выкрал архив. Кто‑то лишил доктора жизни… или же он сам всё подстроил? И что теперь со всем этим делать?

— Я хочу поговорить с остальными, — сказал он.

— Сейчас?

— Да сейчас. Пока они ничего не знают и не успели подготовиться.

Елена Петровна кивнула. Она встала, поправила халат и направилась к двери. Максим последовал за ней. В коридоре было темно, но где-то впереди, за поворотом, виднелась полоска света. Оттуда доносились голоса — приглушённые, неразборчивые. В комнате звучал смех, кто‑то что‑то говорил.

Максим вошёл в столовую и оказался в центре всеобщего внимания. Разговоры стихли. Пять пар глаз уставились на него — с удивлением, с настороженностью, с любопытством. Он оглядел их всех, запоминая лица. Художник — худой, бледный, с длинными пальцами, испачканными краской. Молодая пара — парень и девушка, держащиеся за руки, испуганные. Женщина — красивая, ухоженная, с застывшей улыбкой. И мужчина — крупный, с тяжёлым взглядом, сидевший в углу.

— Кто это? — спросил художник. Голос у него был тихий, чуть надтреснутый.

— Это Максим, — ответила Елена Петровна. — Он... гость приехал сегодня.

— Гость? — Женщина — Ольга — приподняла бровь. — В такую погоду? И без предупреждения?

— Я искал брата, — сказал Максим. Он решил не играть в игры. Не время. — Его зовут Артём и он здесь.

Тишина была густая, как смола. Художник побледнел ещё больше — если это было возможно. Алиса прижалась к Денису. Григорий — тот, что сидел в углу, — медленно повернул голову и посмотрел на Максима. Его глаза были пустыми, как у куклы.

— Артём, — повторил художник. — Вы... вы его брат?

— Да.

Художник опустил глаза. Его руки задрожали. Он что-то пробормотал — Максим не разобрал что. Но Елена Петровна, кажется, поняла. Она подошла к нему и положила руку на плечо.

— Игнат, — сказала она тихо. — Всё в порядке Игнат. Максим вспомнил портрет Артёма в холле. Вспомнил, как вздрогнул, увидев его. И теперь он понял, что Игнат знает больше, чем говорит. Что он как-то связан с Артёмом. Возможно, их связывала дружба. А может, они просто были соседями по палате. Или…

— Я хочу знать всё, — сказал Максим, обращаясь ко всем сразу. — Что здесь происходит. Кто такой Верхов. Почему мой брат здесь. И кто отправил мне письмо.

Он вынул из кармана сложенный лист и положил его на стол. Все уставились на него, как на бомбу.

— Письмо? — переспросила Ольга. — Какое письмо?

— Анонимное. Мне сообщили, что мой брат жив. И что он здесь.

— Это невозможно, — сказала Алиса. — Здесь нет никакого Артёма. Мы бы знали.

— Есть, — сказала Елена Петровна. — Он на втором этаже в комнате номер семь.

Алиса замолчала. Денис посмотрел на неё, потом на Максима.

— Мы здесь уже две недели, — сказал он. — И ни разу не видели никакого Артёма. Нам сказали, что второй этаж закрыт на ремонт.

— Вам соврали, — сказала Елена Петровна.

— Зачем?

— Затем, что доктор Верхов не хотел, чтобы вы знали.

— О чём?

Елена Петровна не ответила. Она посмотрела на Максима, и он понял: она ждёт, что он возьмёт инициативу. Что он задаст правильные вопросы. Что он начнёт распутывать этот клубок.

Максим сделал шаг вперёд. Он чувствовал, как внутри него просыпается что-то, что он давно считал мёртвым. Что-то холодное, твёрдое, безжалостное. То, что когда-то делало его хорошим следователем. То, что он похоронил вместе с братом.

— Я — Максим Корнеев, — твёрдо произнёс он. — Раньше служил следователем. И сейчас я здесь с одной целью — докопаться до правды. Кто‑то расправился с доктором Верховым. Кто‑то похитил его архив. Кто‑то всеми силами старается замести следы того, что творилось в этих стенах. Я выясню, кто это. Но без вашей помощи мне не справиться. Мне нужна помощь каждого из вас.

Он медленно обвёл взглядом собравшихся. Игнат не поднимал глаз, упорно глядя в столешницу. Алиса и Денис украдкой переглядывались, будто пытаясь прочесть друг в друге ответ. Ольга смотрела на Максима пристально, и в её взгляде мешались любопытство и насторожённость. Григорий по-прежнему сидел в углу — его отрешённый, пустой взгляд ничего не выражал.

— Кто расскажет первым, что здесь происходит? — голос Максима прозвучал в тишине особенно чётко.

Наступила долгая пауза. Только дождь монотонно барабанил по крыше. Где‑то наверху, в комнате номер семь на втором этаже, сидел человек, забывший собственное имя. Человек, который был его братом. Тот, кого Максим потерял десять лет назад, а теперь нашёл — и обнаружил, что перед ним будто чужой.

Максим застыл в ожидании.

И постепенно эта гнетущая тишина начала давать трещины.

Глава 3. Столовая

Первым заговорил Игнат. Он сделал это тихо, почти шёпотом, но в наступившей тишине его голос прозвучал как выстрел.

— Я знал его, — сказал художник, не поднимая глаз. Пальцы его правой руки нервно теребили край скатерти — мяли, крутили, отпускали. — Артёма. Я... я видел его.

Максим шагнул к столу, но садиться не стал. Он остался стоять — высокий, прямой, словно нависая над остальными, и устремил взгляд на Игната. В этом не было грубой угрозы, никакого нарочитого давления — просто спокойная, твёрдая позиция. Но и этого хватило, чтобы художник невольно съёжился, будто пытаясь стать меньше.

— Где? — спросил Максим. — Когда?

— Здесь на втором этаже. Иногда доктор Верхов водил его вниз, в сад. Но чаще он сидел в своей комнате. — Я рисовал его несколько раз — доктор сам об этом просил.— Зачем?

Игнат пожал плечами. Плечи у него были узкие, костлявые, как у подростка, хотя на вид ему было не меньше сорока. Он выглядел человеком, который давно перестал заботиться о себе — небритый, с тусклыми глазами, в свитере с застарелыми пятнами краски.

— Не знаю. Он говорил, что хочет сохранить лицо. Что память может уйти, но лицо останется. — Я не задавал вопросов — мне платили, вот я и рисовал.

— И где эти портреты?

— Некоторые картины были в холле, остальные доктор забрал — куда, я не знаю.

Максим вспомнил портрет в холле — Артём в полный рост, с той самой кривой улыбкой. Он был написан талантливо, даже слишком талантливо. В нём было что-то живое, что-то, что не соответствовало пустому взгляду человека в комнате номер семь.

— Вы знали, что он не помнит себя? — спросил Максим.

Игнат кивнул.

— Все об этом знали, доктор никому не позволял поднимать эту тему.

Он уверял, что ситуация временная и он как раз работает над решением.

Говорил, что совсем скоро Артём всё вспомнит.

— И вы верили?

Игнат наконец поднял глаза. В них было что-то — не страх, не вина, а что-то третье, чему Максим не сразу нашёл название. Отчаяние? Пустота? Смирение?

— Я верил во что угодно, — сказал он. — Мне нужно было во что-то верить. Иначе... — Он не договорил. Только покачал головой и снова опустил взгляд.

Максим не стал давить. Он перевёл взгляд на Ольгу.

— Вы администратор. Вы знали о том, что здесь происходит?

Ольга сидела прямо, положив руки на стол. Она была красивой женщиной — лет сорока, с тёмными волосами, убранными в аккуратную причёску, с правильными чертами лица. Но в этой красоте было что-то застывшее, как у фарфоровой куклы. Улыбка, которую она носила, казалась приклеенной.

— Я знала столько, сколько мне позволял доктор Верхов, — сказала она ровно. — Я занималась документами, расписанием, приёмом гостей. В клинические дела я не вмешивалась.

— Вы были его любовницей.

Это было не вопросом. Ольга не вздрогнула. Только её улыбка стала чуть тоньше.

— Да, — сказала она. — Была. Это имеет значение?

— Имеет. Вы могли знать больше, чем говорите.

— Я знаю то, что знаю. Если вы хотите услышать больше — задавайте конкретные вопросы.

Максим кивнул. Он отметил её спокойствие — слишком ровное, слишком контролируемое. Она не боялась, или хорошо скрывала страх. В любом случае, это стоило запомнить.

Он повернулся к Алисе и Денису. Они сидели, прижавшись друг к другу, как два испуганных зверька. Алиса — бледная, с заплаканными глазами, с руками, которые не находили места. Денис — крупный, широкоплечий, но с лицом человека, который давно потерял почву под ногами.

— Вы сказали, что ищете дочь, — начал Максим. — Расскажите.

Алиса вздрогнула. Денис сжал её руку.

— Её звали Маша, — сказала Алиса. Голос у неё был тонкий, надтреснутый. — Ей было четырнадцать. Она... она попала сюда прошлой осенью. Доктор Верхов сказал, что у неё депрессия. Что он поможет. Мы... мы поверили.

— Почему вы её отдали?

— Она сама захотела. Сказала, что ей нужно побыть одной. Что она устала от нас. Мы... — Алиса запнулась. — Мы не знали, что делать. Она почти перестала с нами разговаривать и всё время сидела взаперти в своей комнате. Врачи списывали это на подростковый возраст и уверяли, что со временем всё наладится, но лучше не становилось. Позже она сама отыскала в интернете тот пансионат. Доктор Верхов показался ей добрым и понимающим — он умел с ней говорить, будто по-настоящему её слышал. В конце концов она твёрдо сказала, что хочет туда поехать.

— И вы отпустили.

— Да. — Алиса закрыла глаза. — Мы отпустили. А через месяц она перестала отвечать на звонки. Мы приехали, но нас не пустили на территорию. Доктор объяснил, что она сейчас на курсе лечения и нам стоит подождать. Мы не сдались — вернулись спустя время. На этот раз он заявил, что она уехала, но отказался говорить, куда именно. Тогда мы обратились в полицию… Но дальше она не стала продолжать и вдруг умолкла.

— Но что?

— Полиция так ничего и не нашла. Сказали, скорее всего, она сбежала — мол, для подростков это обычное дело. Уверяли, что скоро вернётся, но она так и не появилась.

Максим помрачнел, сдвинув брови.

— Значит, вы решили приехать сюда сами.

— Да, — тихо ответил Денис. — Мы хотели поговорить с Верховым, узнать наконец правду. Но когда добрались до места… — он стиснул кулаки, будто пытаясь удержать вспыхнувшую внутри ярость. — Он сказал, что Маша мертва.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Казалось, даже дождь за окном на миг притих.

— Мертва? — глухо переспросил Максим, словно не в силах сразу принять эти слова.

— Он заявил, что она покончила с собой. Сказал, что это случилось в декабре, и её уже похоронили. Но мы… — Денис оборвал себя, его дыхание стало тяжёлым, рваным. — Мы не можем в это поверить. Мы не видели ни тела, ни каких‑либо документов. Он просто бросил эти слова — и на этом всё. Ни единого доказательства, ни вразумительного объяснения.

— Вы думаете, он врал?

— Мы уверены, что он что‑то скрывает, — тихо произнесла Алиса. — Потому и остались здесь — хотели докопаться до правды. Но доктор ничего не давал нам узнать. Только твердил, что нам надо уехать, что здесь нам не место. А мы не уехали.

Максим вгляделся в их лица. Он ясно видел эту боль — глубокую, неподдельную, без капли притворства. И страх, сквозивший в каждом движении. А ещё — что‑то невысказанное, тяжёлое, будто они держали часть правды взаперти где‑то внутри.

— Вы говорили, что приехали две недели назад, — негромко сказал он. — За это время вам удалось что‑нибудь отыскать?

Алиса и Денис медленно переглянулись — так, словно каждый просил у другого молчаливого разрешения говорить.

— Мы нашли её вещи, — наконец призналась Алиса. — В подвале. Там был её дневник, её одежда. Доктор уверял, что всё это выбросили после… после её смерти. Но мы нашли.

— Где именно? — уточнил Максим.

— В старой кладовой, за котельной. Мы пробрались туда ночью. Там полно всякого: старые вещи, какие‑то документы… Мы не успели всё просмотреть. Но дневник… — Голос Алисы дрогнул, и слёзы покатились по её щекам. — В нём она писала, что ей страшно. Что доктор делает с ней что‑то непонятное. Что она не помнит, что было вчера. Что она… теряет себя.

Холодок пробежал по спине Максима. «Теряет себя». Эти слова эхом отозвались в памяти — то же самое говорила Елена Петровна про Артёма. Похоже, это происходило со всеми, кто попадал в этот пансионат.

— Где дневник сейчас? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— У нас, в комнате. Мы можем его показать.

— Покажете. Позже.

Он повернулся к Григорию. Тот всё это время сидел в углу, не двигаясь, не говоря ни слова. Его тяжёлый взгляд был устремлён куда-то в пространство, и казалось, что он вообще не слушает.

— Григорий, — позвал Максим.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на Максима без выражения. Как у собаки, которая давно перестала ждать от людей чего-то хорошего.

— Вы бывший пациент?

— Да, — сказал Григорий. Голос у него был низкий, скрипучий, как несмазанная дверь.

— Что вы помните о своём лечении?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Как вас зовут?

— Григорий.

— Фамилия?

Григорий замолчал. Он смотрел на Максима, и в его глазах что-то шевелилось — медленно, тяжело, как рыба подо льдом.

— Не помню, — сказал он наконец.

— Сколько вам лет?

— Не знаю.

— Где вы родились?

— Не помню.

Максим сделал шаг ближе. Григорий не отшатнулся. Он просто сидел, и его руки, лежавшие на коленях, медленно сжимались в кулаки.

— Что вы помните? — спросил Максим мягче. — Хоть что-то.

Григорий долго молчал. Потом сказал:

— Помню тот момент, когда я очнулся, — тихо начал Григорий. — Это было здесь, в этой палате, среди белых стен и тусклого света.

Доктор стоял прямо надо мной, его лицо было серьёзным, почти бесстрастным.

Он спокойно произнёс: «Тебя зовут Григорий. Ты болен. Но я тебя вылечу».

Я не знал, кто я, не помнил ни своего имени, ни лица, ни единого мгновения из прошлого.

И потому поверил ему — просто потому, что больше нечему было верить.

— А что было потом? — тихо спросил Максим, не отрывая взгляда от Григория.

— Потом… — Григорий на секунду запнулся, лоб его прорезала глубокая морщина. — Потом начались таблетки.

Их было много — целые горсти, которые я глотал каждый день, запивая тёплой водой.

А ещё были бесконечные разговоры: доктор задавал вопросы, будто пытался выудить из меня хоть крупицу памяти.

Он спрашивал о прошлом, о семье, о детстве — о том, чего я не мог вспомнить.

— И ты ничего не мог ответить?

— Нет, — Григорий покачал головой. — Я не помнил ничего.

Доктор уверял, что это нормально, что память постепенно вернётся.

Но дни шли, а прошлое так и не возвращалось.

Вместо него ко мне приходили странные видения — картинки, лица, голоса, которых я не знал.

Они казались такими настоящими, будто когда‑то были частью моей жизни.

Доктор настаивал, что это и есть мои воспоминания, просто забытые, спрятанные где‑то глубоко.

Но внутри меня росло другое чувство — твёрдое, холодное убеждение, что всё это не моё.

Что эти образы, эти голоса и лица — чужие, навязанные, словно кто‑то вложил их в мою голову.

Максим нахмурился.

— Чужое?

— Да, — тихо произнёс Григорий, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Это было похоже на то, будто в мою голову вложили что‑то совершенно чужое, не моё.

Я пытался объяснить это доктору, старался подобрать нужные слова, чтобы он понял, насколько всё это чуждо мне.

Он лишь кивал и говорил, что это сопротивление психики, обычное явление в таких случаях.

Уверял, что так бывает у многих, и мне просто нужно принять новую реальность.

Говорил, что, когда я перестану противиться, станет легче.

— И стало легче? — Максим смотрел на него пристально, не отводя взгляда.

Григорий медленно поднял глаза, и в них не было ни боли, ни злости — только глубокая, почти бездонная пустота.

— Нет, — выдохнул он. — Легче не стало. Наоборот, становилось только хуже.

С каждым днём я всё сильнее терял опору, переставал понимать, где нахожусь и кто я такой.

Бывали моменты, когда я просыпался и не мог вспомнить, как оказался в этой комнате.

А иногда я делал что‑то, совершал какие‑то действия, а потом совершенно не помнил, что и зачем делал.

Доктор спокойно объяснял, что это побочный эффект лечения, временное явление.

Твердил, что со временем всё пройдёт, нужно только набраться терпения.

Но дни сменялись неделями, а ничего не менялось.

— Вы когда‑нибудь… причиняли кому‑нибудь вред? — голос Максима прозвучал тихо, но твёрдо.

Григорий снова замолчал, и его кулаки сжались так сильно, что на предплечье вздулись вены, словно внутри него боролись страх и попытка удержать себя в руках.

— Не помню, — тихо произнёс Григорий, и в его голосе сквозила не просто растерянность, а какая‑то глухая беспомощность.