Стон земли

- Нет, девочку месяц не допускали до занятий, а потом разрешили. Остальных же просто отругали.

- Ты как вернешься, скажи им, что будут плохо себя вести, приеду и разберусь.

- Скажу, скажу, - засмеялся Висха, - хотя вряд ли они поверят, ведь что б приехать, надо целое богатство отдать этим надсмотрщикам, - последнее слово он произнес, презрительно скривив губы.

- Так вот как ты выбил у комендатуры разрешение покинуть район.

- Деньги, - пожал плечами молодой чеченец, - как всегда.

- Прости меня, Висха, я все о своих спрашиваю, рассказывай теперь, какими судьбами ты в нашем селе?

- Догадаться не сложно, ищу родственников.

- А кого конкретно? Может я знаю. Здесь живут чеченцы. А если я не знаю, скоро мой друг подойдет, Туган, он точно всех знает.

- Свою мать я ищу. Долго искал. И вот узнал, что она здесь живет. Мартагаз ее зовут. Мартагаз дочь Оси.

- Нет, не знаю такую.

- Ничего, я точно знаю, что она здесь, я найду ее.

Умар помолчал, хоть он очень хотел узнать историю Висхи, но все же, не стал расспрашивать из вежливости.

- Ладно, мне надо идти, пусть Бог будет доволен твоим домом, - Висха встал.

- Куда ты пойдешь сейчас? – отозвался Умар, - оставайся у меня, я у тебя в долгу.

- Да, правда, оставайтесь – сказала Тамари, улыбаясь, - мы будем только рады гостю.

- Да зачем мне, тут же мать моя живет, пока совсем не свечерело, найду ее, там и заночую.

- Ну что ж, Бог в помощь.

- Повезло ему, - сказала в след Тамари, - маму нашел свою. А моей давно нет.

- Радуйся за человека.

- Да я радуюсь, как не радоваться.

Умар, как обычно, решил прогуляться по окрестностям. Хрумкая сапогами по сухому, как порошок, снегу, он обходил село по кругу. Прогуливаясь, он увидел стоящего прямо посреди небольшой тропки, проделанной такими же как он ходоками, Алсбик-Хаджи, который стоял тут, видимо, о чем-то задумавшись.

- Добрый вечер, дядя, что-то случилось? – подошел он к старику.

Алсбик как будто его не слышал какое-то время. А затем, вернувшись откуда-то, ответил:

- Что? Чего тебе мальчик?

Умар повторил свой вопрос.

- А ты не видишь? Горы, - неопределенно махнул рукой пожилой мужчина.

Умар нахмурился. Неужели один из последних выживших старцев, помутился в рассудке. Гор-то здесь на сотни километров не видно.

- Нет их, мальчик. Нет гор. Степи одни.

Умар с облегчением вздохнул. По крайней мере, воккха саг понимает, что говорит.

- Степи эти, не могу смотреть. Привык я к горам. Глазам больно их не видеть. Как будто одиноки мы. Глупцами мы были, мальчик. Не знали, что Бог нас горами берег. Как родные руки матери они нас окружали. Понимаешь меня? Куда тебе понять. Что ты вообще знаешь? Если бы ты знал, как я эти горы любил. И все равно не понимал до конца, какая великая в них ценность. Какими прекрасными они были. Я вот каждое утро поднимался на Мят-Лоам. Садился на росистую траву на вершине, и осматривал округу. Был ты на Мят-Лоам?

- Был, дядя. Очень красиво.

Старик замолчал, то ли оскорбленный столь плоской характеристикой горы, то ли вспоминая.

- Когда там нет туманов, дух захватывает, даже если ты туда в десятый, сотый раз поднимаешься. А когда туманы, бродишь там, как в сказочной стране, как будто вернулись времена великанов и ведьм, как в историях наших бабушек. Иногда в тумане выступает черный силуэт лошади, я, когда первый раз увидел, совсем маленьким, испугался, тем более не ржут они там, а кричат тонко. А потом привыкаешь, гладишь их, узнаешь уже. И пахнет там. Никогда не мог я надышаться этим запахом. Запахом душицы, я ее рвал, знаешь как она выглядит.

- Знаю, дядя, розовые такие цветочки…

Алсбик кивнул.

- Рвал ее и домой нес. Вешали мы ее дома, чтобы дух стоял приятный. Моя мать знала в этом толк. Много трав я ей оттуда носил. И там есть храм Мят-Сели. Туда люди ходили, дождь у Дялы просить…

Старик вздохнул.

- Это же язычество, дядя.

Старик кивнул.

- Ты знаешь, - продолжил он, - что говорили раньше про Мят-Лоам? Что это печать. Бог сотворил землю, и настолько она была прекрасной, что Он решил отметить ее своей меткой.

- Как тавро?

- Да. Или печатью. Я по-разному слышал. И вот опустил Он свою Руку и прижал ее к земле. А земля потянулась за Рукой, выше, к небу, и так появилась гора.

- Усман-Хаджи учил нас, дядя, что Бог не подобен ничему. То есть, нельзя сказать, что у него рука есть.

- Все правильно сказал Усман-Хаджи. Он лучше меня знает. Я просто пересказывал тебе легенду.

- Мне кажется, дядя, как будто вы скучаете по тем временам. Но мы же язычниками были.

- Я скучаю по временам, когда я был молод, - сказал Алсбик, и невесело усмехнулся, - не по язычеству. Ложные клятвы, убийства тех, кого взяли в опеку, грабежи – многим промышляли наши отцы, пока не пришла вера. Многое мы не оставили, не раскаялись еще, поэтому-то говорят, Бог и сослал нас сюда.

- Ложные клятвы? – спрашивая, он уже вел старца к его дому.

- Да, раньше в ходу были такие хитрости. Сейчас уже меньше. Не застал ты. Хоронили оружие в могиле матери, например, а потом, если являлись власти, клялись, что нет у них оружия, если только не в могиле матери. Гневали Бога своими уловками.

Умар покачал головой, он уже не первый раз слышал от старших подобное, и поражался их способности находить во всем свою вину. С другой стороны, в их словах он не умел сомневаться.

- Не знали мы, как нас горы берегут. Вон, родню мою по матери, орстхойцев, как их раскидало-то. Где они теперь? То тут, то – там. В моей крови, в твоей крови. Все стали галгаями. А нас – горы сберегли. Мы остались. Без гор – мы никто.

- А как же мухаджиры, дядя?

- Не хочу их осуждать. Большая часть моих двоюродных братьев ушла к Султану. А как отец просил их остаться. Ушли, и лишили меня родни.

- Многие же вернулись. Видимо, плохо им там было.

- Плохо было, да не всем, мои не вернулись – горько заметил Алсбик, - станут там турками, или еще кем-нибудь. Ингушами они не будут, ингуши – это там, где горы. Где язык наш.

- А что же мы тогда?

Дрожь прошла по лицу старика. Он закрыл глаза, потом медленно открыл и с тоской взглянул на Умара:

- Наше дело худо, мальчик. Не вернемся, не быть нам.

Умару довел Алсбик-Хаджи до дома и попрощался.

Ночью пошел снег. Сильный ветер стал завывать, хлопьями бросая холодные пригоршни к окнам дома. Тамари баюкала сына, крепко прижимая к своему худому телу, и напевала тихим голосом:

Олий, к1ориг дижала,

Болий, к1ориг дижала

К1орига дада ц1авенав

Наьха бови яьдалахь9[9]

Умар сидел тут же в комнате, на полу, подстелив себе кхакх - черную баранью шкуру, и медленно водил пальцем по пожелтевшим листкам старого Корана, доставшегося ему от отца.

- Прочитай мальчику молитву, - попросила жена, - а то он беспокойный какой-то сегодня.

Умар кивнул, и Тамари подала ему ребенка. Придерживая мальчика левой рукой, он стал водить по телу сразу присмиревшего малыша правой, и читать ему вслух короткие суры.

Мальчик все пытался ухватить пальцы на руке отца, и если ему это удавалось, старался их не отпускать.

- Ух какой цепкий, этот свое не упустит, - рассмеялся Умар.

Глава 3 Любовь матери

Неожиданно раздался стук в дверь, от которого Тамари испуганно взглянула на мужа. Умара давно раздражала эта ее боязнь. Любой стук рано утром или поздно ночью бросал Тамари в дрожь. Впрочем, Умар не винил жену, понимая, что боязливость у нее появилась с черной среды10[10]. Он отдал ребенка матери, спокойно прошел в сени – и отворил дверь. На пороге, стоял давешний гость. Они поздоровались.

- Могу я…остаться у вас на одну ночь? – сказал Висха, теребя в руках, снятую фуражку.

- Конечно! - радушно развел руками Умар. Тамари положила ребенка на кровать, благо тот уже засыпал, и спрятав волосы под платок, пошла хлопотать на кухню.

- Мне ничего не нужно, - продолжал Висха, глядя в пол, если вы не против, я сразу пойду спать. Можно и здесь, в прихожей постелить на полу.

- Об этом не может быть и речи! – Умар вежливо, но крепко взял гостя за локоть и повел его за стол, - сначала ужин.

Чуть позже, когда они разместили гостя в соседней комнате, на диване, Тамари прошептала мужу:

- Что это с ним? На нем лица не было.

- Не знаю, и тебе не советую лезть, - ответил Умар немного грубее, чем намеревался, - если человек не хочет рассказывать, значит, не наше дело.

Тамари задели слова мужа за живое, она отвернулась к стене и надолго замолчала.

На следующий день, когда они завтракали, явился Туган. Умар, оставив гостя за столом, вышел на встречу другу. В сенях, пока тот раздевался, Умар спросил:

- Ты не слышал, в последнее время у нас в селе хоронили кого-нибудь?

- Дяр хоронили, - ответил Туган, потирая замерзшие руки.

- Среди умерших не было пожилых чеченок?

- Вроде нет, - немного поразмыслив, ответил друг.

- Странно.

Они вошли на кухню, и Туган душевно поздоровавшись с Висхой, принялся за чай.

- Ну что ж, - произнес гость некоторое время спустя. «Сегодня он выглядит намного лучше, - подумал Умар, - чем вчера ночью», - мне пора отправляться в путь.

- Уже?

- Да. Так получилось.

- А какие дела у тебя были в селе? –поинтересовался Туган, не обращая внимания на осуждающий взгляд друга.

Однако в этот раз чеченец явно был настроен рассказать о себе больше.

- Я приезжал к матери.

- И как она?

- Она…хорошо.

- А почему уезжаешь?

Чеченец помолчал, смотря куда-то в сторону.

- Ладно, - если я вам все не расскажу, будет много вопросов, так что слушайте.

Умар заметил, что шум в соседней комнате тут же прекратился. Жене тоже было интересно. Он незаметно усмехнулся.

- Мой отец был революционером. Причем ярым. Вместе с Шериповым11[11], «мюридом революции», он немало повоевал с белыми. Помогал Серго Орджоникидзе укрываться в горах, в общем, вы понимаете. Таких много было тогда.

- Ну, у вас не знаю, а у нас почти все за красных были, - вставил Туган, - садясар12[12] были!

- В общем, так получилось, что он оказался одним из тех людей, что участвовали в аресте некоторых видных шейхов. Каких именно, говорить не буду, вы уж простите. Несмотря на свое участие, отец тогда сильно засомневался в Советах. «Был бы Асланбек жив, я бы у него спросил» – говаривал он. Но Асланбека не было, а отец, как работник правоохранительных органов совсем запутался. С одной стороны, ему там очень легко работалось, внешне он на русского похож был совсем, с другой стороны, ему не нравилось многое.

Гость замолчал. Было видно, что Висхе совсем нелегко рассказывать свою историю. Друзья терпеливо ждали продолжения.

- В общем, глаза ему раскрыло убийство Зелимхана Гельдегенского, слыхали о таком?

- Смутно, - ответил Умар, - тоже революционер?

- Да. В охране Орджоникидзе был. Любая другая власть такого человека обласкала бы наградами, а его стали преследовать. Одним словом, убили его в засаде, говорят, чуть ли не живого сожгли. Подробностей я не знаю.

Туган слушая все это беспокойно заворочался. Уж больно опасные речи вел гость. С другой стороны, Умар вроде бы доверял этому человеку, а уж в чутье друга Туган был уверен.

- Вот тогда-то отец все и понял. Он знал лично Гельдигенского, и не сомневался в невиновности старого товарища. Отец купил себе документы, что инвалид, и ушел на пенсию. Впрочем, не прошло и года, как он по-настоящему состарился, заболел, согнулся весь.

- Тамари, чаю! – позвал жену Умар.

- В общем, до самой депортации отец часто повторял, особенно когда думал, что его никто не слышит: «Не хотел я этого, не хотел я этого, не знал, не ведал».

- Говорят, если человек искренне раскаялся, Аллах прощает, - подбодрил рассказчика Туган.

- Да, но когда пришли нас выселять, отец уже почти не вставал. А ему тогда и пятидесяти не было. На маме он женился за десять лет до этого, и я сразу родился, а больше им Бог детей не послал.

- Когда пришли солдаты, отец вдруг встал с постели, и весь шатаясь пошел на одного из них, не знаю что это с ним было, может удар. У него вдруг пропал дар речи… Он лишь протягивал руки к солдату, и яростно сверкая глазами, пытался до него дотянуться. Солдат испугался и выстрелил. Так умер мой отец.

- Дал гешд долд цун13[13], - тут же произнесли друзья.

- Дел рез хийл, - ответил чеченец, - в общем, выслали нас с матерью одних. И так получилось, что на одной из станций, я слишком далеко отошел от поезда, а тот тронулся раньше, чем я ожидал, и я не успел запрыгнуть в свой вагон. Ночью мой новый вагон отцепили и прикрепили к другому составу, так мы с матерью и потеряли друг друга.

- А как зовут твою маму? – спросил Туган.

- Мартагаз.

- А я знаю тут одну Мартагаз. Живет через две улицы с сыном, - сказал Туган и осекся. Они с Умаром переглянулись.

- Да я знаю, - слабо улыбаясь, сказал Висха, - это она и есть.

...

Висха подбирался к нужному двору окольными путями. Точнее он думал, что идет прямо, но любой местный житель сказал бы, что Висха кружит как голодный волк в поисках добычи. Наконец-то, ему удалось узнать у одного из пробегавших с санями мальчишек, где живет Мартагаз. С каждым шагом ноги Висхи слабели. «Какой славный парень этот Умар, - думал он, - и вообще все эти люди. Слава Богу, он родился вайнахом, и теперь, куда бы он ни отправился, его везде обогреют и приютят. Даже в детдоме, когда узнали, что он чеченец, к нему стали приходить, подкармливать, приносить одежду. Потом, когда дядя нашел его, мальчик, к радости родственника, не забыл язык, помнил, как его звали, как звали отца и мать.

Дядя работал в гараже, куда взял помогать и племянника. После этого все беды Висхи закончились. Воистину за каждой бедой приходит облегчение.

Только одно не давало парню покоя: судьба матери. Много ночей провел он, размышляя о том, что с ней могло стать. Куда она делась? Неужели погибла как многие в пути, и теперь лежат ее кости непогребенные где-то у железной дороги?

В прошлом году ему исполнилось двадцать, и дядя стал намекать на женитьбу. Но Висха только отмалчивался. Как я женюсь, - думал он, - когда не знаю, что с мамой? Пока я не узнаю о ней, не будет мне житья.

Впрочем, Висха с дядей не сидели сложа руки, они искали, расспрашивали, рассылали объявления, что ищут Мартагаз дочь Оси, и вот, наконец, месяц назад пришла весточка. Остальное время ушло на то, чтобы уладить дела с комендатурой, но и эта сложность разрешилась.

На улице детвора катала санки. Дети счастливо вопили и кричали, перестреливаясь снежками. Один такой снежок неожиданно попал Висхе за шиворот. Дети тут же умолкли, опасливо наблюдая за реакцией взрослого, но Висха лишь засмеялся, оттряхивая пальто от снега и пошел себе дальше. Лишь самому ретивому мальчонке, что залетел ему под ноги, он шутливо погрозил пальцем.

- Какие замечательные дети, - думал он, - и как они счастливы. Надеюсь дома их ждут родители, живые и здоровые.

Как будто разбуженное чьим-то настроением, на небо выкатило солнце, ласково заливая округу прозрачным чистым светом, от чего снег на заборах сахарно заискрился.

На встречу ему шла женщина лет пятидесяти, одетая вполне по погоде, с пакетом в руках.

Висха тут же цепко всмотрелся в лицо женщины: вдруг она?

А если и она? Что он ей скажет? Как представится? Но нет, эта милая женщина не была его матерью, все-таки мать он узнал бы. И она его узнает.

Висха часто представлял себе то, как они встретятся. Как обнимут друг друга. Как расскажут друг другу все, что было за последние десять лет. От этих мыслей губы непроизвольно растягивались в улыбке, Висха пытался сохранить серьезное лицо, чтобы прохожие не подумали, что он идиот.

Самое прекрасное, - думал он, - это то, как она обрадуется. Мысль, что его пропажа терзает ее, не давала покоя ему все эти годы. Часто он представлял себе, как мать плачет где-нибудь одна, например, неся в руках что-нибудь тяжелое, и сгибаясь под тяжестью думает о нем, о своем сыне. Или часто ему виделось, как кто-то невидимый кричит на нее, обижает ее, а она беззащитная, лишившаяся в одно время мужа и сына, лишь терпеливо сносит эти обиды. В такие минуты кулаки Висхи сжимались и он шептал про себя угрозы.

Однако сегодня все это в прошлом, наконец-то настал день, когда закончатся все ее несчастья, уж он-то постарается! Он заберет ее к себе в село, в свой дом, женится, и ей палец о палец не придется ударить, все будет невестка делать. От этих мыслей Висхе становилось особенно приятно.

Ему снова явилась картина их встречи: вот он говорит «мама, это я, Висха», и седая женщина плача бросается ему на шею, он обнимает ее и повторяет: «все хорошо, теперь все будет хорошо». Висха остановился и вытер тыльной стороной ладони глаза. Затем отдышавшись, зашагал дальше. Осталось совсем немного. Он посмотрел в синее небо, открывшееся ему с пригорка на краю села, и снова заулыбался. Приятный зимний ветерок слегка колыхал снежные шапки деревьев, что росли здесь. Местная малышня на перегонки скатывалась с него на салазках, визжа что-то на всех языках мира. Какие все-таки сорванцы! Висха слепил снежок и запустил куда-то в гущу тепло разодетых мальцов. Те, тут же сориентировались, в ответ на вероломное нападение, выпустили в сторону парня град холодных снарядов. Он засмеялся, и тут же получил снежком в лицо. А потом еще раз, и еще. Впрочем Висха не сдавался, молниеносно метая в ответ снежки. После особенного меткого броска, сделанного чье-то маленькой, но уж очень точной рукой, Висха понял что с него хватит. Вот уж точно «холодное оружие», - подумал он, передернув плечами, и, подняв руки закричал: «сдаюсь, капут!».

Покинув поле битвы, он двинулся дальше, к окраине села, напиравшей к холму с другой стороны. Где-то здесь. Висха остановился. Неужели он тянет? Чего ему боятся?

У каждого человека есть свои сокровища. У Висхи они тоже были. Точнее одно. Такое, что не смогли забрать ни солдаты, ни коменданты, ни участковые. Одно его воспоминание: ему четыре. Он чем-то заболел, бредил целую неделю, лежа в городской больнице. Об этой неделе он ничего не помнил. Но помнил день, когда, наконец очнулся, и увидел маму, сидящую у его ног на кровати. Она, заметив, что он открыл глаза, тепло улыбнулась ему, и склонившись поцеловала его в лоб. «Виси, ты проснулся!», - сказала она. Он помнит какое блаженство нашло на него в этот миг, как ему стало спокойно на душе. От мамы пахло чем-то приятным, и Висха вдруг почувствовал, что он в полной безопасности, и что мама рядом.

Он еще помнил, что все пациенты в палате двоились в его глазах следующие два три дня. Потом и это прошло. И только одна бабушка, что лежала в противоположном углу, все еще двоилась.

Висха многое забыл, что было потом. Даже то, что было после высылки. Но это он помнил, и хранил, как драгоценность.

Оттряхнув одежду от снега, он решительно направился к окраинной улице, изгибавшееся по кромке села. Дома здесь в основном были старенькие и покосившиеся. Заборы прогибались к земле, часто зияя прорехами. Впрочем, предполагаемый двор его матери выглядел вполне себе аккуратно. Было видно, что за ним как и за домом ухаживают. Стены дома были побелены, невысокий дощатый забор сверкал свежей зеленой краской. площадка перед двором, как и сам двор, были расчищены от снега. Висха отворил без скрипа добротную калитку, и пройдя по тропинке, мимо колодца, к обитой темной материей двери, постучался.

В глаза ему почему-то бросился красный коврик, лежащий на небольшой ступени у двери, с чисто вайнахским узором. Зеленые стилизованные ветви, проходящая одна в другую, с золотой каймой по краям, и все это на бордовом фоне. Да, он на месте. Все это настолько завладело вниманием Висхи, что он не сразу заметил, что дверь отворилась и на пороге появилась невысокая полноватая пожилая женщина. Смуглое лицо ее было изрезано морщинами, а какие глаза щурились, рассматривая гостя.

- Здравствуйте, - сказала она, - вы кого-то хотели?

Висха все никак не мог поднять взгляда от пола, чтобы посмотреть на нее. Но вот он пересилил себя, и взглянул в ее лицо. Мама, - узнал он. Да постарела, но не так сильно, как можно было ожидать. вон маленький росчерк рядом с правым глазом – шрам от удара бычьим рогом, что она получила еще в детстве. Мама.

- Это…- начал он сглотнув, - это я.

Но женщина лишь вежливо молчала, ожидая продолжения.

- Это я. Висха. Ты узнаешь меня? – проговорил он онемевшими губами.

- Нет, не узнаю, - неожиданно твердо заявила женщина.

- Висха! Я твой сын!

- Мой кто? – ахнула она.

- Ты потеряла меня на станции, когда нас депортировали. Десять лет назад. Я искал тебя…мама, - добавил он прерывающимся голосом.

Висха ожидал чего угодно, но только не того, что последовало.

Жензина вдруг отступила в глубь дома и безапелляционно заявила:

- Я не теряла сына!

Висха опешил.

- Как?

- Я никогда не теряла своего сына, - раздельно проговаривая слова повторила женщина.

Из дома послышался голос:

- Мам, кто там у нас? – из другой комнаты в сени вышел парень. Примерно его возраста, тоже светловолосый, но кареглазый, и чуть пониже, чем Висха, - нана, почему ты держишь гостя на пороге, - сказал он, - проходите в дом.

- Нет! Он говорит, что я потеряла сына когда-то. И что это он – мой сын, - отвечала женщина. Лицо ее покраснело, а ноздри раздувались от охватившего ее гнева, - кто бы ты не был, уходи! – добавила она, - я никогда не теряла своего сына, вот он, стоит рядом со мной – ткнула она пальцем в побледневшего кареглазого, - а ты зачем пришел сюда и обманываешь людей?

Все это время Висха стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он тоже покраснел, снял с головы фуражку, зачем-то помял ее, потом снова надел, и снова снял.

- Но как же…- начал было он, но женщина продолжала:

- Я потеряла мужа…

- Вашего мужа звали Шаип, - пролепетал Висха, - а отца вашего звали Амир.

- Я потеряла много чего, но своего ребенка смогла сохранить! И никакие проходимцы не разрушат то, что у меня есть. - говорила она, повысив голос в то же время, когда Висха излагал известные ему сведения о своей семье.

- Но это же я! Я не знаю, кто этот парень, может мой брат, но я точно твой сын! – в отчаянии попытался пробиться он через ее оборону.

На эти его слова что-то промелькнуло у носа Висхи и дверь захлопнулась.

Он постоял еще некоторое время, не зная, что делать. За дверью глухо заспорили. Висха поднял руку, чтобы снова постучать, но что-то его остановило. Он посмотрел по сторонам: нет ли свидетелей? Затем отступил на пару шагов от дома, и так и застыл.

Через пару минут дверь отворилась и на улицу, вместе с клубами пара, вырвался кареглазый.

- Пойдем, - махнул рукой он.

…

- И что он тебе сказал? – спросил Туган в установившейся тишине, - я вообще-то знаю о ком ты. О Висхе, что живет на окраине.

- Да, о Висхе, - кивнул гость, - да ничего. Сказал, что он не сын, на самом деле. Что она нашла его тогда, в сорок четвертом. И вырастила как сына.

- Ну вот, отлично, теперь у нее будет два сына, - сделал вывод Туган. Умар все это время молчал, сведя брови на переносице.

- Нет, он рассказал мне, что она сразу, еще тогда отвергала всякие попытки доказать ей, что он не ее сын. Даже перестала общаться со своей сестрой, которая пыталась объяснить ей это. Дальше, он попросил меня вернуться через некоторое время, а он постарается подготовить ее. Но как подготовить человека, который не хочет верить?