Стон земли

Билан Дзугаев

Стон земли

РОМАН

«Автор пишет так, как было: не нагнетая и не упрощая события. Рассказывает о нашей галгайской жизни реально и честно… просто удивительно, что современник сумел высветить такое далекое прошлое». Исса Кодзоев .

«Впечатляют контуры нового ингушского эпоса в прозе Билана Дзугаева…». Евгений Ермолин, критик. Журнал «Дружба народов», 2015, 2.

С благодарностью

Мадине Долгиевой и Елене Гилевой-Шадерман

Часть I

Глава 1. Дневник

07.03.2002

Здравствуй, дневник! Мне тринадцать лет, и я давно уже хотел тебя завести. Зачем? А чтобы, когда стану старше, мог видеть, как я развивался, что думал и делал. Как-то недавно я в одном фильме увидел, что у главного героя есть дневник. Гусиным пером он красивым витиеватым почерком в старой кожаной тетради писал о себе, и мне захотелось так же. Только все никак не мог купить большую 96-страничную тетрадь. Честно говоря, денег не было, а вчера папа дал, вот я и пошел, купил.

Я расскажу про то, как пролетел сегодняшний день. Я и Мовсар (мой двоюродный брат), целый день работали в поле. Поле большое, 100 гектаров, но только слишком уж неровное. Еще бы, оно находится в горах, которые разделяют Чечню и Ингушетию. Сейчас начало марта, и погода очень переменчивая. Мы засеиваем половину поля ячменем, а вторую половину – овсом. Все это для меня в новинку. Видели бы вы меня! Трактор идет впереди, к нему прикреплена сеялка. А на подмостках у сеялки стоим мы с Мовсаром. Наша задача - прочищать каналы, по которым зерно сыплется на землю, проволокой, потому что каналы эти все время забиваются. На самом деле, это очень весело. Мы периодически спрыгиваем с сеялки, и тут же под ноги летит цепь, тяжеленная, прикрепленная к машине, чтобы заметать зерна, тут главное - во время сориентироваться и подпрыгнуть. Ну, а если опоздал, то под хохот брата она будет тащить тебя по мокрой земле. Ну, очень весело! Грязь из-под колес трактора вылетает со скоростью ветра, и выстреливает нам в лицо. Когда я улыбаюсь, она попадает мне в рот, отчего Мовсар снова валится со смеху, попадает под цепь, и настает моя очередь смеяться.

Бывает и не так смешно, когда ты, стоя прямо на сеялке, проваливаешься сквозь ее подмостки, и ноги тащит по грубой земле, и кажется, что они вот-вот сломаются. Но Мовсар успевает докричаться до водителя, и машина останавливается. Пересчитываем: конечности целы! Едем дальше!

Вот так мы развлекаемся. Это классно!

А вечером я обратил внимание на небо. Нет, правда, вы его замечали? Какое оно. Темно-синее такое, с прямой линией облаков у горизонта. Подсвеченное розовым. Мне трудно подобрать слова, но я пообещал себе - буду почаще теперь смотреть на него. Я ведь не замечал, какое оно красивое.

09.03.2002

Сегодня опять были в поле. Стояла солнечная погода, но от земли все равно веяло сыростью. Когда Мовсар, его отец и я приехали рано утром на поле, оказалось, мы забыли еду. Есть было нечего, а на природе как раз желудок работает очень даже активно. Дядя уехал за едой, а мы остались в поле. Небо было синим, солнышко грело, мы сидели под тенью деревьев в лесополосе, которая отделяла нашу землю от чужой. Ждать надо было минимум полтора часа.

Потом просто сидеть наскучило, и мы снова придумали игру. Сначала мы сделали вигвам. Каркасом послужили обычные палки и куски веток, которые валялись по всей полосе. А покрытие сделали из обычных белых мешков, в которых продают муку и сахар, они валялись в багажнике нашей машины. К шалашу мы приделали знамя (палка и привязанный к ней незаменимый, как оказалось, белый мешок – это же знамя?), на котором мы нарисовали угольком поднятый вверх большой палец и написали «Королевство БИМО», по начальным буквам наших имен. Вместо веревок мы использовали куски резины, которые отрывали от старой покрышки, найденной неподалеку. Если не все королевство, то уж точно его дворец, был готов. Теперь нужно было найти пропитание для наших подданных. Каждый из нас сделал себе лук, используя все те же куски резины. Стрелами нам послужили заточенные отрезки тонких веток.

Охота началась. Мы вышли в поле, залегли в дымящуюся от солнца борозду, проделанную широким плугом (ну может, не плугом, а конкретно – лемехом, так эта штука, оказывается, называется) трактора К-700, и стали ждать. Через некоторое время появился сокол. Он парил над нами, все снижаясь, и мы выстрелили: сначала я, потом Мовсар. Оба, конечно, промахнулись. Несмотря на это, нас распирала гордость, потому что мы почувствовали себя настоящими первобытными охотниками. «Да, брат - сказал я, - сегодня мы вернемся в племя с пустыми руками, хотя возможно другие охотники принесут добычу». И мы отправились обратно.

Дядя к этому часу уже приехал, он развел костер, и пока «охотники» резали овощи, готовил в котелке некое подобие супа. Наш тракторист сегодня не приехал, и поэтому мы никуда не спешили. Черпая ложками горячее варево в мисках, покусывая душистые лепешки, мы беседовали. Речь зашла о предках. Дядя рассказывал о нашем тейпе, о неприступном селении Цори (построенном «с лисьей хитростью на волчьем хребте»), о войнах за и против имама Шамиля, о наших родовых башнях. Но меня интересовало другое: я хотел спросить дядю о той темной истории, которая приключилась с дедом в молодости, из-за которой мы были связаны кровной враждой с другим тейпом почти полвека. Об этом не принято было распространяться у нас в семье, и оттого мне еще сильнее хотелось узнать, что же тогда произошло. Я спросил дядю, и он, хоть и не сразу, но все-таки рассказал, как было дело.

Когда дедушку депортировали вместе с остальным народом, ему было 14 лет…

Глава 2. Умар

Снежинки, плавно кружась, словно скользя по спирали, ложились на ладонь, но разглядеть их чудное строение не получалось: давая лишь мгновение на то, чтобы ими полюбовались, они превращались в дрожащие капельки. В ладонях Умара собрались крохотные чистые лужицы. Но он все сидел, вытягивая перед собой то одну, то другую руку.

Снегопад начался давно, он предвещал еще больший холод. Вестницы неизбежной зимы – снежинки – были ее первым посланием. И еще снег вызывал в памяти былые нелегкие дни. Для кого-то снег - это символ праздника, ожидание чуда, счастья. А кто-то, увидев его, не знает, доживет ли он до следующей весны, сможет ли прокормить семью, не замерзнут ли домочадцы, не заболеют ли чахоткой - страшной болезнью, которая унесла целые поколения предков-ингушей.

Но все же, Умар любил снег. Несмотря ни на что. Он сидел на небольшом пригорке, подложив под себя полено. Он продрог, но терпеливо переносил погоду; надоело отсиживаться в сырой мрачной пещерке неподалеку, да и если не следить за стадом, всякое может случиться. Он ведь обещал председателю колхоза, что все овцы будут в полном порядке. Вон они, расползлись белыми пятнами по полю, щиплют пожухлую травку, в последний раз, пока земля не спряталась под белым покрывалом.

Стадо у колхоза большое. О таком ингуши сейчас могли только мечтать. Однако о краже овцы – и речи быть не могло. Дело не столько в ответственности, сколько в обещании, которое надо сдерживать, несмотря даже на то, что дома тебя ждут голодные рты. Да и три месяца работы не должны пропасть даром.

Стало еще холодней, Умар закутался в шинель, поднял воротник, поплотнее натянул каракулевую шапку - свою гордость. Ее он выиграл в споре прошлой весной, теперь никакие морозы не страшны! Покрепче сжал в руках посох - верную палку, неизменного приятеля всякого пастуха.

Мысли Умара были далеко. Невидящими глазами Умар вперился в распахнутую перед ним даль, в серое, надвинутое на холмистый горизонт небо, на тяжелые облака, на образы, которые видел он один.

Их сгоняют на площади солдаты, никто не понимает, что происходит. В толпе ходят слухи: "это праздник, субботник, митинг...". Тогда стояла такая же зима, людей собрали спозаранку на маленькой сельской площади перед мечетью. В конце концов, все решили, что сообщат важные сводки с фронта. Возможно даже о победе. Все этого ждали, тем более, солдаты, размещенные у них в селе, вдруг куда-то делись, пару дней назад, и люди подозревали, что это как-то связано с окончанием войны.

Умар тоже был в плотной, гомонящей толпе, вместе с тетей и младшими братьями. Он злился на солдат, которые вытащили их из дому в такую рань, одновременно ему было любопытно, и любопытство перебороло злость.

А дальше, все как во сне: солдаты окружили их с автоматами наперевес, молодой офицер зачитывает какую-то бумагу, Умар не понимает, о чем идет речь, но по волнению людей становится ясно, что что-то не так. И тут он увидел слезы на глазах у тети Марем. В их семье она была более-менее образованной, окончила пару классов в реальном училище во Владикавказе. Еще молодая, но уже поседевшая, она рано лишилась мужа. Муж погиб на фронте, и Марем осталась с малыми детьми.

- Что случилось? Что он говорит? - требовательным тоном старшего ребенка в семье спросил он, четырнадцатилетний. Умар слабо владел русской речью.

- Нас объявили врагами народа, - произнес кто-то в толпе. Смысл этих слов медленно проникал в сознание собравшихся.

- Какого народа? Не может быть! - Умар в недоумении переводил взгляд то на плачущую Марем, то на бледного офицера. Он знал этого офицера. Кажется, его звали Лексей. Он квартировался в доме двоюродного дяди Умара.

Возмущенные люди начали что-то кричать, хотя многие растерянно и удрученно молчали. И тут он услышал звук, который не перепутает ни с чем, - солдаты передергивали затворы своих винтовок. Все умолкли, безвыходность положения стала очевидной.

Это чувство потом не раз посещало Умара, но тогда это было впервые: он не верил тому, что происходило. Не могло быть так, что еще вчера он как обычно до обеда сидел с друзьями в их классе в медресе, а потом гулял с ними же по окрестностям. И позавчера. И позапозавчера. Так должно было быть и сегодня. И завтра, и каждый день. Как это так получилось, что все стало по другому? Он не мог выразить словами свои мысли, сложившиеся в одну фразу: как?

В этом огромном, надежном, прочном мире, что он жил этого не могло быть. Не могло быть черной среды. Но вот она – есть. Сознание твердит привычную ложь, убеждая нас в надежности мира, но за каждым шагом не земная твердь, а бездонная пустота. И лишь чудо, лишь милость Божья не дает нам провалиться.

Разуму нужна система, и если ее нет, разум придумывает ее. И если что-то выпадает из обычного ряда событий, не всякое сознание в силах принять новое. И если сознание недостаточно гибко, оно разрушается. Они – дети февраля, изменились. Но не старшие. Не Марем. В ее мире не было места черной среде.

Следующие воспоминания Умара уже не были такими четкими. Они обрывочны, хотя и связаны сознанием одной нитью.

Вот он пытается за двадцать минут собрать с Марем кое-какой домашний скарб, дети плачут, солдаты подгоняют их, властно покрикивая.

Затем темнота, и они уже едут в продувном товарном вагоне. Десятки людей на маленькой площади, кто-то стонет, кто-то надсадно кашляет, холод пронизывает до костей.

И яркий свет, когда на редких остановках солдаты открывают вагоны. Маленькие Амедик, Фатя, Русик прижимаются друг к другу, как цыплята, и всею кучкой льнут к Марем, чтобы не замерзнуть. Умар сидит на соломе в стороне, как и полагается взрослому. Марем кашляет, она простудилась.

Потом снова сгущается мгла, и он копает могилу вместе с Марем для Фати. Девочка не выдержала пути. Марем даже не может плакать, нет времени – нужно похоронить ребенка, пока состав не тронулся. У них всего полчаса. Где-то послышались выстрелы: Умар знал, автоматная очередь скосила очередного отчаявшегося. Если кто-то удалялся от состава дальше, чем положено, стреляли без предупреждения, равнодушно, как будто не человек бежит по снежному полю, а мишень в тире. Умар даже не поднял головы на эти выстрелы, привык.

Один сердобольный солдат раздобыл для них лопату. Умар копал, Марем трясущимися руками пыталась выгребать мерзлую землю. Она мешала ему, но сказать ей об этом не хватало сил.

Снова темнота. И конец пути. Северный Казахстан.

Умар на негнущихся ногах выпрыгнул из вагона. Люди, щурясь от белого дня, осторожно покидали обжитое живыми и мертвыми пространство. Перед новой неизвестностью, даже проклятый вагон уже не казался таким уж чужим.

Солдаты и офицеры тоже были тут. Кто-то подал ему на руки Амедика, Умар нашел глазами сухое место, и уложил его там, а вслед за ним и Русика, оба они были в полусонном, полубессознательном состоянии. Затем он осторожно, вместе с парнем из его вагона вытащил тело Марем. У Умара не было сил, но он сам, один оттащил тело тети на местное кладбище, которое оказалось неподалеку. Там, отыскав свободное место, начал копать палкой могилу для тети. Дети остались с тем парнем, его звали Иби, потом его надо будет найти. Остальные люди из вагона ослабли так, что никто не мог помочь ему. Копать предстояло одному. Земля была мерзлой, слабость и мороз сковывали руки, делая пальцы непослушными, но он копал, где-то со злостью, где-то с отчаяньем, иногда – в забытьи. Он не мог отступить, он боялся остановиться, и упасть самому в новую могилу. Вдруг рядом кто-то прокашлял. Умар поднял голову, лицо его было красным и вымазанным глиной, он весь вспотел. Перед ним стоял невысокий сухонький старичок азиатской наружности. Раскосые глаза задумчиво взирали на подростка. Старик протянул Умару лопату, а затем стал привычно перебирать правой рукой простенькие из деревянных бусинок четки. Жиденькая седая борода заметно шевелилась - старик шептал молитвы. Умар, пробормотав слова благодарности, принял лопату и продолжил свое занятие. Наконец, яма была вырыта. Старика рядом не было, он исчез так же незаметно, как и появился.

Яма получилась глубокой. Когда-то Умар по-детски гордился тем, что много раз видел, как роют могилы, и что он иногда помогал в этом деле, ведь его отец был туркхом1[1] в их селе и нередко участвовал в подобных мероприятиях, но теперь он приобрел слишком много опыта в этом. Когда тело было засыпано землей, он стал искать, что могло бы сойти за чурт - могильную плиту. Неподалеку лежало сухое полутораметровое бревно. Он решил, что сойдет. После он долго еще стоял над могилой Марем, а обернувшись, вновь увидел старика, перебиравшего четки. "Наверное, местный сторож", -подумал Умар.

- Ясин2[2] надо читать, - сказал он по-русски, указывая на могилу, - очень надо, - он забыл, как говорить "пожалуйста".

Старик кивнул.

Странный был старик. Как не от мира сего.

- Мне надо идти, мир вам! - прошептал Умар по-ингушски. Пошатываясь и не оглядываясь, он отправился на поиски своих братьев.

Эти воспоминания не оставляли его, мучая разум. Но вечно жить прошлым не получается, и слава Богу. Холодный ветер ударил в спину, шинель уже не грела. Умар встал, отряхнулся. "Да, - подумал он, - таких как я теперь тысячи. Без отцов и матерей, выросшие в чужих краях. Мы слегка одичали и многое утратили из того, что было у наших предков, но ничего не поделаешь. Главное сохранить то, что осталось". Он потянулся, предстояло еще погнать стадо к месту назначения и передать хозяину. Свистнул, подзывая верных овчарок. Огромные бестии тут же рванулись к нему, Умар снова отдал команду, и умные животные ринулись выполнять приказ, сбивая отару в кучу. Дальше просто ждать, собакам не требовалась помощь в их деле. Месяцы, проведенные в горах, в одиночестве, когда вокруг никого кроме овец и собак, научили его терпению. Наконец, вся огромная отара собралась. Теперь нужно было гнать стадо, времени было мало.

***

Дверь распахнулась и навстречу выбежала, собирая жесткие пряди волос в косынку, худощавая молодая женщина, глаза ее сияли. Она кинулась к Умару, но, не добегая самую малость, остановилась, точно ударилась об стену. Умар усмехнулся. Затем молча показал за спину, женщина тут же выскочила за деревянные ворота. Через мгновенье Умар услышал радостный возглас. Увидев приведенных мужем баранов, Тамари чуть не лишилась чувств. Да это целое богатство! Тут же она открыла створку ворот и стала их загонять, покрикивая на животных чуть ли не с нежностью. Когда бараны оказались в маленьком загоне, Тамари захотелось выбежать на улицу, чтобы посмотреть, нет ли соседок поблизости: надо рассказать им, что ее муж не зря пропадал целых три месяца! Но нужно было спешить в их маленькую времянку, накрыть небогатый стол. Умар не любил ждать в таких случаях.

Как только она открыла дверь в дом, послышался голос Умара:

"Сейчас Туган должен подъехать, скажешь мне, когда он будет". Тамари вздохнула: такой близкий и родной голос. Умар уже скинул шинель, снял шапку. Тамари набрала в кувшин теплой воды и стала поливать мужу на шею и на руки. Затем подала ему полотенце. Все это время он молчал. Затем степенно проведя руками по черной с рыжиной бороде, кивнул, и пошел к столу. В свои двадцать с небольшим лет, он был очень неразговорчивым.

Тамари побаивалась супруга, потому зачастую молчала с ним заодно. А еще, не приведи Бог, если в доме будет беспорядок!

В дверь постучали.

- Иди, это Туган, - распорядился он.

Туган был лучшим другом Умара. Бесшабашным и бесстрашным товарищем. Тамари не любила его, так как боялась, что он чего доброго уговорит Умара стать «пособником в недобром деле», как любила говаривать ее мать Маликат. Да и глаза у него странные. Верившая во все приметы ее мать сказала бы, что у Тугана в предках были коты, и может сам он оборачивается в это животное, но Тамари подобные вещи уже не принимала всерьез, хотя было что-то кошачье зелено-карих глазах Тугана.

Темнело. Она вышла во двор, и увидела задорно улыбающегося Тугана.

- Мать! - крикнул он радостно, после того, как поздоровался, - там твой муженек мне на тачанку каких-то мешков накидал, пойдем, полюбуемся.

Серьезно и с достоинством Тамари вышла за ворота. Оглянулась по сторонам: на улице опять как назло ни души. И тут ее взгляд остановился сначала на запряженной лошади, а потом - на мешках в тачанке. Это была мука. Три мешка муки! Тамари не верила своим глазам. Да они богачи! Больше не придется думать о том, как раздобыть еду. Голод, который не покидал их с первых дней депортации, отступит надолго!

Туган, наблюдавший за ее реакцией, незаметно улыбался уголками глаз. Он был младше Умара на год, и не женат, но ему нравилось наблюдать семейное счастье, пусть и эпизодическое. Все равно, редкое в те дни.

Дав ей насмотреться вдоволь, Туган взвалил мешок себе на плечи и понес его в дом. Его не беспокоило то, что он весь перепачкается. Радость Тамари передалась и ему. А Тамари в этот миг забыла всю свою неприязнь, она крутилась вокруг Тугана, охая и ахая, сожалея вслух о том, что он весь в муке. И так, пока он не занес все мешки. Сделав дело, Туган увидел, что ее уже нет. Тамари побежала домой накрывать на стол.

Вечер удался на славу. Умар и Туган весело смеялись, вспоминая разные истории. Тамари стояла в углу, зажав концом платка улыбающийся рот, частенько ей приходилось забегать в соседнюю комнату, где спал Мухаджир - их маленький сын. К вечеру Умар, против обычного, потеплел к ней. Она знала, что он ее не любит. Знала, что он женился на ней, поддавшись уговорам родственников. Она замечала, как часто Умар посматривает на девушек их села, как шутит с ними, смеется, то есть делает то, чего не позволяет себе с нею, его законной женой. Из-за этого ночами она часто плакала. Из-за этого сердце ее становилось понемногу жестче, черствее. Но она была еще молода, надеялась на лучшее, старость казалась ей чем-то далеким, поэтому нрав ее еще не успел испортиться, точно так же, облик ее не утратил полностью той миловидности, что свойственна девушкам в определенном возрасте, красивы они или нет.

Сегодня Умар был необычно добр к ней. Может, все изменится?

В соседней комнате заплакал ребенок. Тамари пошла его успокаивать и услышала вслед от Тугана:

- Может принесешь мальчика сюда.

Малыш лежал в импровизированной люльке, и жалобно плакал.

- Маленький, - прошептала Тамари, вытащила малыша из люльки и дала ему грудь. Тот жадно и суетливо, как маленький крот, не открывая глаз, тыкался ртом в мягкое тело матери.

Покормив, она немного покачала его на коленях, припевая:

- Где тури-таники, где таники-таники?

Тамари не очень хотелось выносить мальчика к гостю: боялась сглаза, тем более они мальчики уж очень слабенькие бывают.

- Ну где ты там? – услышала она голос мужа.

- Не дают тебе поспать, мой мальчик, - сказала она, поглаживая голову ребенка, потом расцеловав его в обе щеки, вынесла сына на кухню.

- А! Вот он наш богатырь! Наш къонах! – Туган протянул к малышу руки. Тамари поморщилась от громкости его возгласа. Малыш лениво приоткрыл темно-карие глаза.

- Ты посмотри на него! – Туган поднял мальчика на вытянутых руках и повернул лицом к Умару, - мужчина растет!

Умар, скептически пожал плечами, мол, посмотрим, что там из него вырастет. Сам он ужасно соскучился по сыну, и больше всего на свете хотел понянчиться с ним после долгой разлуки, но при друге, пусть даже лучшем, являть свои чувства к ребенку не пристало.

Туган прижал Мухажжира к себе, и стал легонько покачивать его, рассматривая лицо младенца.

- Удивительно, - сказал он, - преудивительно, Бог внушил родителям любовь, думаешь для чего?

- Не знаю, - ответил Умар, помешивая очередной стакан чая.

- Что б ребенок мог выжить. Он же беспомощный совсем, когда мал. Ничего не может, особенно в первые месяцы, в первый год. Если бы родители не любили его, просто так, ни за что, погиб бы он. Совсем погиб. Любовь – его оружие. Ага. Его спасение.

- Я слышал, что есть дети, которые выросли со зверьми в лесу, без всяких родителей, - сказал Умар, больше из чувства противоречия, - человек ко всему может приспособиться.

- Да? Что и такое бывает? – произнес Туган, передавая малыша матери, и вслед – маленький пряник, неожиданно вынутый из кармана. Тамари с благодарностью приняла подарок.

- Хм, - продолжил Туган, - приспособляется, говоришь. Тогда любовь знаешь для чего нужна? Что б люди людьми вырастали, не зверенышами. Человека человеком любовь отца да матери делает.

Тамари снова ушла возиться с Мухаджиром. Они молчали некоторое время, попивая чай.

- Слишком ты умный, - насмешливо выдал Умар, - муллой тебе надо было стать.

- А я и сейчас могу! Хороший из меня будет мулла!

- Конечно! Отличный! Только вот всем местным казахам от такого муллы надо свое добро беречь.

Они посмеялись.

- А помнишь, как мы засаду сделали на кладбище, поджидая Ибрахим-муллу? - спросил Туган, сверкая глазами.

- А как же! – засмеялся Умар, - это твоя задумка была.

- Мы спрятались за могильным плитами с ребятами, - Туган повернулся к Тамари, - хотели напугать нашего муллу, он домой обычно кладбищем ходил. Я, Умар, муталимы3[3] постарше завернулись в белые ткани и ждем. Холодно ж, а мы все сидим.

- Да я помню, как ты дрожал, от страха скорее всего, - сказал Умар.

- Это кто? Это я дрожал?– воскликнул Туган, - ну дрожал, было. – тут же согласился он, добавив - От холода!

- Ну, так вот. Спрятались мы, значит, и ждем. И тут слышим, идет мулла. Идет и во все горло поет назмы4[4]. Видно сам побаивался и подбадривал себя.

- А голос у него был не слабый, как из бочки - вставил Умар.

Смеркалось. Тамари зажгла керосиновую лампу.

- Да, я аж забоялся, что он всех покойников перебудит. И вот, когда он поравнялся с нами, мы тут как выбежим с криками, и на него, - кричим "У!". Ну думаю, сейчас даст стрекача наш прославленный мулла. Куда там! У него в руках посох был, так он как замахнется, да как заорет: "Ах вы, черти! Не лежится вам в могилах!" – спародировал Туган бас Ибрахим-муллы .- и давай бежать на нас!