Сириус. Легенда

Он поднял взгляд — и замер, широко раскрыв глаза. На горизонте, там, где мгновение назад клубился туман, возвышался величественный горный хребет. Его вершины, увенчанные сверкающим снегом, тянулись к ясному небу, где чистым серебристым светом сияла местная звезда.

— Потрясающе… — выдохнул он, после чего, обратив взгляд на гребень и браслет, бережно поднес реликвии к губам.

«Ради вас, ради жителей, ради себя — я должен стать сильным».

Он аккуратно вернул предметы на место и вышел из-под ветвей. Мир был уже иным: теплым, насыщенным, надежным. Перед ним простиралась небольшая равнина, края которой исчезали в мягкой белизне, будто мир растворялся между сном и явью. За ней поднимался холм, укрытый густой травой.

«И скоро… я стану», — спокойно подумал он, и с тихой решимостью шагнул к своей цели.

***

Наконец его шаги были легки, словно сам мир вел его вперед. Лес остался далеко позади, и теперь перед ним раскинулся простор, чистый воздух и тишина, наполненная смыслом и свободой. Путь, обрамленный изгородью молодой зелени, тянулся прямой тропой; кусты шелестели под легким ветром, словно ободряя, и с каждым шагом его мысли, освобожденные от тревог, становились яснее.

«То, как я вел себя на Испытании… я был не прав. Вся эта злость, страх, обида — это не мое. Просто… я боялся. Боялся, что у меня ничего не получится. И это почти сводит меня с ума…»

Вскоре впереди показалась стена — невысокая и неровная, будто кто-то неумело начал ее строить неведомо зачем. Не придав ей никакого значения, он перемахнул через нее, не сбавляя шага, и с тем же уверенным настроением продолжил путь. Даже горы на горизонте, величественные и спокойные, казались не преградой, а обещанием.

Перед ним возвышался холм, залитый светом, на склоне которого цвели цветы — уже не тусклые, а пылающие всеми красками, какие только знает мир.

«Я чувствую: там, наверху, есть что-то, что сделает меня сильнее… А когда я стану сильнее, все изменится. Больше никакой тревоги, никакой тоски. Я стану другим. Я буду лучше. Я наконец-то стану… собой».

Каждый шаг нес с собой легкость. Впервые за долгое время ему нравилось то, о чем он думал. Ему нравилось, как сердце отбивает ровный, полный веры ритм: «Я смогу. Я смогу. Я смогу». И он хотел, чтобы это чувство длилось вечно.

Вдруг под ногой что-то хрустнуло. Он опустил взгляд и встретился сразу с несколькими отражениями в треснувшем зеркале. Окинув взглядом пространство, удивленно замер: зеркала были повсюду — врытые в землю, подвешенные на ветвях, врезанные в камни. В каждом из них был он — и одновременно не он. В одном его лицо было усталым, в другом — злым, в третьем — испуганным, словно за каждым стеклом была заключена отдельная версия его самого. Это был мир отражений, где невозможно было понять, где он — настоящий.

— И все-таки проклятое место… — выдохнул он, качая головой. И словно в ответ с вершины холма прозвучал все тот же магнетический голос:

— Ты близко. Испытание почти завершено.

Он поднял глаза, и его взгляд, наполненный решимостью, устремился вверх.

— Да, — тихо произнес он. — Я готов. Готов стать сильнее. И покинуть это место раз и навсегда.

Подняв ногу, он ступил на мягкий склон, и мысль завершилась сама собой:

«Если смог Рикс… смогу и я».

***

Когда он ступил на вершину, звезда ударила в глаза ослепительным светом. Он зажмурился, потом осторожно приоткрыл глаза — и мир развернулся перед ним во всей своей строгой красоте. Горы стояли совсем близко — суровые и прекрасные, с ровными белыми полосами снега на склонах. Высокие, стройные сосны смыкали края холма зеленым ободком, и лишь безжизненный фон голой земли, похожий на пересохшее дно озера, выбивался из этой почти идеальной картины.

Он чуть нахмурился, когда взгляд вдруг зацепился за багряно-черный сгусток круглой формы, который парил неподалеку, покачиваясь на невидимом ветру. Его неестественное свечение завораживало, тревожило и манило, как загадка, противоречащая самой природе.

— Ну ладно… — тихо выдохнул он, снова обводя взглядом пространство в поисках чего-то, что сделало бы его «сильнее». — Не совсем то, на что я рассчитывал…

— А чего ты ожидал — фанфар?

Голос, спокойный и ровный, но неожиданный, заставил его вздрогнуть. Но сколько бы он ни осматривался по сторонам, не было даже признаков ветра. Наконец он уставился на шар.

— Это ты говоришь со мной?

Вместо ответа неопознанный объект сорвался с места и плавно скользнул в его сторону, пока не остановился почти у самого лица. Сгусток пульсировал, будто живой, и какое-то время словно разглядывал его, точно пес, принюхивающийся к незнакомцу.

Он смущенно отодвинул голову и криво улыбнулся:

— Хороший шарик…

Сгусток-шар промолчал, и он, чувствуя себя немного глупо от того, что говорит с летающим комком, проговорил:

— Ты говорил, что дашь мне ответы…

На этот раз объект отозвался:

— Ты должен найти их сам, — прозвучало из его нутра, после чего он легко скользнул в сторону гор.

Он несколько секунд стоял в растерянности, затем пожал плечами и последовал за ним.

Со все более недоумевающим видом он брел по сухой, пыльной земле. Пейзаж, хоть и мирный, уже не вызывал ни восторга, ни чувства удовлетворения. Даже шар куда-то исчез, будто утратив к нему всякий интерес.

И вдруг до слуха донесся странный звук, напоминающий всплески воды. Повернув голову в его сторону, он заметил невысокие заросли травы. Любопытство заставило его двинуться туда; когда же он раздвинул стебли, то застыл, раскрыв глаза.

Перед ним открылся крошечный оазис, но вода в нем не была спокойной: она бурлила, поднималась волнами и рушилась обратно, словно подражая настоящей буре. Однако, несмотря на всю свою ярость, это зрелище выглядело скорее забавно, нежели пугающим. Присев на корточки, он задумчиво пробормотал:

— Вот это да… Антинаучное диво. Куда же меня все-таки занесло?..

— Разве ты еще не понял?

Он резко выпрямился. В нескольких шагах перед ним парил багряно-черный сгусток, словно созданный только для того, чтобы возникать из ниоткуда в самый неожиданный момент.

— Сначала я думал, что это Серый Лес, — выдохнул он. — Потом, что кошмар. Но сейчас… я вообще ничего не понимаю.

Шар опустился ниже и завис прямо над бушующей водой:

— Разве не так ты ощущал себя, прежде чем оказался здесь?

Он нахмурил лоб.

— Да. Но…

Взгляд снова скользнул вниз. Он смотрел, смотрел, смотрел — и вдруг в глазах вспыхнула догадка.

— Подожди… Хочешь сказать, что это место… это…

— Подсознание. Внутренний мир. Глубины души. Называй, как нравится, — спокойно ответил парящий объект.

— Невозможно, — хмыкнул он, почти уверенно. Но через мгновение добавил уже тише: — Хотя… все, что я здесь видел, тоже казалось невозможным… Ну ладно. Допустим. А это, значит… — он тыкнул пальцем на воду и усмехнулся, — мой, эм… персональный градусник настроения?

Шар медленно качнулся, словно вздохнул. На секунду ему даже показалось, что тот «смотрит» на него со снисхождением, как на неисправимого простака.

— Это место — источник, — наконец сказал сгусток.

Он моргнул.

— И-источник?..

— Твой. Источник.

Все оставалось прежним: звезда по-прежнему сияла, рассыпая по горному снегу миллионы холодных бликов; воздух оставался неподвижен и чист. Однако внутри него словно что-то назревало. Он стоял, не моргая, глядя на бурлящую воду, как человек, впервые увидевший собственное сердце вне тела. Наконец руки сами скрестились на груди; он переменился с ноги на ногу, покусал губу и с недоверием, в котором слышалось волнение, пробормотал:

— Вот эта… эта грязь под ногами… это мой… источник?

Из груди вырвался тихий смешок. Он покачал головой, отвернулся и сделал несколько шагов в сторону.

— Источник чего?.. — бросил он через плечо. — Пыли? Жажды? Или, может… сарказма?

Он снова усмехнулся и уставился на пейзаж, уверенный в своих словах. Но уже мгновение спустя глаза снова скользнули к шару. Тот просто висел в воздухе — неподвижно и бесстрастно — и молчал. Как молчал и мир вокруг: ни ветра, ни криков птиц, ни единого признака жизни.

И это молчание было самым громким в этом мире.

Пальцы непроизвольно сжали плечи, а по спине, нарастающей волной, пробежала дрожь. Внутри будто что-то просыпалось из самой глубины — холодное и тревожное, сильнее разума и воли.

— Нет, — жестко отрезал он, вскинув голову словно ребенок, которому подсовывают тушеную капусту. — Никакой это не источник. И уж тем более — не мой.

Он плотнее обхватил себя руками, но дрожь в пальцах не унималась.

— Проклятье… — прошипел он и тут же, словно все сдерживаемые эмоции прорвались наружу, выпалил: — Да скажи же, что шутишь!

Но шар упрямо молчал, с тем невыносимым достоинством, от которого хотелось разбить что-нибудь об камень. Он сжал кулаки, стиснул зубы, и глаза его налились гневом.

— Хочешь сказать, — процедил он, — что весь этот путь я проделал лишь для того, чтобы… «познать суть» — вот здесь?! — Он рубанул воздух: — Да ни за что! У меня есть сила! Есть Энергия! Слышишь?! Я знаю это! Я… я верю!

Он вцепился в сгусток взглядом, едва контролируя дыхание. Мгновение висела мучительная пауза. Но наконец шар заговорил, и голос его прозвучал с искренним состраданием:

— Мне жаль. Сосуд определяет содержимое. Так было всегда.

Он отпрянул, будто его окатило огнем.

«Сосуд… источник… содержимое…»

Мысли метались, не успев сложиться. Он снова воззрился на «источник», который бурлил, как насмешка судьбы.

«Да он же меньше лохани, в которой меня купала мать! Да если я встану туда — вода дойдет мне до…

…колен… Именно до этого уровня доходили те жалкие всплески моей… О-о, нет…

Нет… нет…

Нет».

Осознание медленно и мучительно вонзилось в разум. Он схватился за голову и только теперь понял, что дрожит, как после изнурительного труда.

— Это не может быть правдой… — прошептал он, отступая.

Но он уже не верил. Не верил себе.

«Кого я пытаюсь обмануть?.. Я всегда знал… знал, что я — жалкий, пустой, разбитый сосуд. Сколько ни вливай, сколько ни старайся — все напрасно…»

Голова опустилась на грудь, будто его покинули все силы.

«Учителя, наставники, родители — все твердили мне одно: я не создан для этого пути. А я не верил… Боролся, как дурак… Думал, если буду прикладывать все силы — смогу изменить свою природу... Но нет. Оказывается, упрямство — это просто упрямство... А слабость… слабость — это приговор, вынесенный самой жизнью…»

Он вскинул голову к небу. Свет звезды отразился в слезах, и глаза засверкали, как осколки разбитого стекла.

— О Силы… — прошептал он бездыханно. — Каким же наивным я был… Верил в чудо… Но чудо… Чудо — для таких, как Рикс. Для везунчиков, для тех, кого выбрала судьба. А я? Кто такой я?.. Человек без силы… без возможностей… без имени… Никто.

— Никто! — воскликнул он, и эхо, подхватив крик, вернуло ему обратно: никто… никто… никто…

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Его вопль разорвал мертвую тишину, как внезапный раскат грома. Он рухнул на колени, впившись пальцами в плечи, будто боялся рассыпаться на части. Но мир вокруг уже трещал, как стекло под ударами кувалды.

«Как… как я теперь посмотрю в глаза Луксора?! Что я ему скажу?! Что вместо источника нашел лужу? И все это в тот момент, когда Рикс — Рикс!!! — прошел Испытание прямо на моих глазах?!»

Низко склонившись, он увидел воду, в дрожащей поверхности которой отражалось его искаженное лицо. Все, ради чего он жил, ради чего терпел и боролся, обращалось в прах. Он окончательно понял: никогда ему не подняться выше, чем сейчас, никогда не достичь мечты, никогда не стать одним из Совета — что бы он ни сделал.

Тело выгнулось, как струна, он сжал кулаки и из груди вырвался дикий, пронзительный рев ярости и боли:

— Гр-р-р-р-а-а-а-а-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

***

В тот момент, когда опустошение достигло предела, когда казалось, что внутри не осталось ни капли света, над собой он услышал тихий, уверенный голос:

— Но я — могу помочь.

Без веры, без надежды, он поднял взгляд. И в это мгновение сгусток начал меняться. Он запульсировал изнутри, и из него стала проступать новая форма: сначала едва различимая линия плеч, затем контуры рук и ног, словно невидимый художник прорисовывал его прямо из воздуха.

Наконец шар обрел плоть, и перед ним предстал мужчина: высокий, худой, в черном плаще, похожий на те, что носили члены Совета — только поношеннее и мрачнее. Капюшон скрывал глаза, оставляя видимыми лишь острые, будто высеченные из светлого мрамора черты лица: гладкий подбородок, впалые щеки с высокими скулами, прямой нос и тонкие, почти лишенные цвета губы, на которых угадывалась усталая, приветливая полуулыбка. Мужчина не внушал страха. Наоборот — в нем было что-то неуловимо притягательное, как тихая мелодия, звучащая за дождем.

— Кто ты?.. — спросил он глухо, почти безразлично, хоть само это зрелище не могло оставить равнодушным.

Мужчина ответил своим необыкновенным голосом — мягким и спокойным, но в то же время исполненным знания, словно сама суть мироздания не была для него тайной.

— Я тот, кто услышал твой отчаянный крик. Тот, кто сквозь трещины вошел в твое сознание. И я, как архитектор, — тот, кто придал этому миру форму, чтобы ты мог ощутить его как реальность.

Он вздохнул. Слова звучали слишком заумно, чтобы сейчас воспринимать их всерьез или вникать в их смысл. Он уже хотел отвести взгляд, закрыться в своем унынии, как в коконе, но следующая фраза — тихая, но вонзающаяся прямо в сердце, — заставила его застыть:

— А еще я тот, кто исполнит твое самое заветное желание.

— Что?.. — прошептал он с изумлением. — Хочешь сказать… ты поможешь мне… достичь Энергии?

— Энергии? — повторил мужчина с легким удивлением. — Нет, мальчик. Я дам тебе нечто большее. Я дам тебе Силу.

Его брови медленно поднялись до линии роста волос. Утверждение звучало настолько невероятно, что, несмотря на свое опустошенное состояние, он не смог сдержать иронии:

— Силу? Сейчас? Без десятков лет тренировок?

— Сила, — произнес незнакомец в черном, слегка наклонив голову, — простирается далеко за пределы человеческого понимания. Она способна на то, чего твой ум не способен даже представить.

Он медленно поднялся, и его настороженный взгляд задержался на мужчине, будто пытаясь уловить подвох. Но тот, точно наставник, полный заботы о заблудшем ученике, продолжал:

— Я пришел не случайно. Меня ранила твоя непомерная боль. Никто в этом мире не должен страдать, и потому я хочу положить конец твоим мукам. В моих жилах течет Сила, и я готов разделить ее с тобой.

Глаза юноши расширились; где-то внутри, под слоями отчаяния и боли, шевельнулась крошечная надежда.

«Если это правда… тогда все мои бесконечные поражения закончатся… и я стану одним из них…»

— Но должен предупредить, — тихо добавил мужчина. — Я никогда прежде не делал подобного и не знаю, к чему это приведет.

Мысли метались, как вспугнутые птицы. Что-то глубоко внутри шептало: откажись… Но рядом с этим голосом кричал другой: рискни! Чего терять? И вид той жалкой мутной лужи — его «источника» — лишь подливал масла в огонь.

Наконец он поднял голову, и в его глазах вспыхнула смесь боли, усталости, безумия и той отчаянной решимости, что бросает вызов всему миру.

Мужчина встретил этот взгляд спокойно.

— Так на что ты готов ради Силы? — тихо спросил он, и в ту же секунду ответ был дан:

— На все.

Полуулыбка сошла с губ незнакомца; он коротко кивнул, вытянул руку, и не успел юноша моргнуть, как они снова оказались на вершине холма, где встретились в первый раз. Затем тонкие пальцы скользнули в складки плаща и извлекли оттуда нож. Лезвие, уловив свет звезды, вспыхнуло живым, ртутным блеском.

Он вскинул бровь и покосился на мужчину:

— Что ты собираешься делать этим кухонным прибором? Бутерброд с Силой?

— Дать тебе новую кровь, — невозмутимо ответил мужчина, поднимая лезвие. — Ту, что не дается тренировками. Ту, что была избрана самой природой.

С этими словами загадочный исполнитель желаний одним быстрым движением провел лезвием по собственной ладони, отчего мальчик невольно округлил глаза.

— Это слишком малая цена ради Силы, не так ли? — произнес мужчина почти ласково, протягивая к нему правую ладонь. И тогда он заметил, что из раны сочилась не просто кровь. Вместе с ней из раны вытекала густая, черная, маслянистая субстанция, словно тьма, перемешанная с алым.

Он задумчиво посмотрел на свои руки, в которых всегда чувствовал лишь слабость и бессилие. Затем стиснул челюсть, сжал кулаки и, не давая себе времени передумать, вытянул левую руку вперед.

Лезвие скользнуло по коже почти невесомо, как лист бумаги, ставший вдруг ножом. Он невольно втянул воздух сквозь зубы, ощущая, как нарастает боль. Мужчина же медленно, почти торжественно поднял руку, и на несколько мгновений мир, словно затаив дыхание, замер в ожидании.

Он понял, что нужно делать, без слов и объяснений. В глазах его отражалась усталость — после всего, что пережил, он уже не верил в чудо… но его дрожащие пальцы все равно потянулись к единственной надежде.

— Закрой глаза, — спокойно сказал мужчина. — И представь, как Сила наполняет тебя.

В следующий удар сердца их ладони соприкоснулись. На миг — и навсегда.

Мир содрогнулся, словно кто-то дернул за нить, связывающую небо и землю, и ядовитый холод хлынул в вены, заполняя их до онемения. В то же мгновение, будто видения, перед глазами вспыхнули грандиозные сцены: города, охваченные пламенем, и сотни мрачных людей, стоящих плечом к плечу, от которых стыла кровь. Все это пронзало его, словно молнии, но он не мог понять ни смысла, ни времени, ни места.

Он зажмурился так, что веки свело судорогой; губы разомкнулись, но из горла не вырвалось ни звука. И в тот момент, когда он был готов отдернуть руку, внутри раздался голос:

«Думай о них… о тех, к чьей Силе ты стремишься…»

Зубы стиснулись до скрежета в попытке удержать контроль, и в этой борьбе из мглы перед внутренним взором возникли братья Совета, величественно восседающие на том самом месте, где он видел их последний раз. Их замершие лица, каждое в своей неповторимой тревоге, были устремлены на него. Он изо всех сил цеплялся за образ себя сильного, уверенного, стоящего среди них, одновременно умоляя всем существом, чтобы это братское рукопожатие закончилось как можно скорее. И в ответ на его отчаянную мольбу мир вокруг откликнулся, и тишина уступила место шуму, нарастающему с каждой секундой.

Наконец мужчина разжал пальцы, и он, едва удержавшись на ногах, открыл глаза. Мир словно выцвел, а туман, хоть не такой густой, как прежде, снова заполонил пространство. Но первым он увидел не это: за пеленой тумана, до высоты деревьев вздымались гигантские волны, сталкиваясь и обрушиваясь вниз, словно стихия сражалась сама с собой.

— Полу…чилось... — выдохнул он, не то спрашивая, не то утверждая, не веря собственным глазам.

— Все так, — раздался тихий, почти изможденный голос. — Осталось лишь… обуздать твою ярость.

Мужчина встал позади и положил ладонь ему на голову. Вторая рука вытянулась вперед — и туман, словно подвешенный на невидимых нитях, зашевелился, начав собираться в одно огромное, плотное облако. Мир постепенно оживал: краски возвращались, контуры гор становились четче, а свет — ярче и теплее. Затем мужчина резко опустил руку — и серая пелена, повинуясь его жесту, хлынула вниз, расстилаясь по поверхности воды огромной вуалью и усмиряя бушующие волны.

Когда туман окончательно рассеялся, перед ними раскрылась картина великолепной красоты. Величественные горы устремлялись к лазурному куполу, где серебристая звезда заливала все вокруг ярким светом. Все это, как в огромном зеркале, отражалось в глади озера — ровной и такой неподвижной, что казалось, оно застыло в вечности. А на берегу, чувствуя, как ледяная, чужая сила струится в его венах, стоял он — зачарованный тем, что впервые за все время перед ним не было ни хаоса, ни насмешки. Лишь покой, гармония и красота.

Он уже собрался шагнуть вперед, как рядом что-то рухнуло. Резко обернувшись, он увидел, как мужчина тяжело дышит, опираясь рукой о землю.

— Эй! Что с тобой?! Как мне помочь?! — воскликнул он, но тот лишь слабо прошептал:

— Заверши начатое… Иди.

Дрожащая рука указала на озеро, и он, охваченный смущением и благодарностью, прошептал:

— Спасибо тебе…

Мужчина не ответил, только едва заметно покачал головой. Мгновение спустя, сделав несколько шагов, он ступил в озеро. Оно не сопротивлялось. Казалось, оно ждало именно его.

***

Последняя песчинка, просочившись сквозь узкое горлышко песочных часов, коснулась дна. Наставник уже поднял руку, готовясь ударить в гонг, как вдруг Зоркий остановил его жестом.

Члены Совета с легким удивлением посмотрели на товарища краем глаза, после чего вновь обратили взоры на мальчика. Он стоял неподвижно, с опущенной головой, словно погруженный в глубокий транс.

— Ты что-то… — начал Луксор, но резко осекся, широко раскрыв глаза.

Изумление, словно молния, пробежало по рядам. Даже уставшие участники оживились и вытянули шеи, пытаясь лучше рассмотреть происходящее.

— Смотрите... у него получается… — прошептал кто-то, и этот шепот, словно эхо, тут же подхватили десятки голосов.

Наставник, увидев отрицательный жест Старейшины, медленно отвел руку от гонга.

***

Касаясь подушечками пальцев гладкой поверхности озера, он медленно входил в воду, ощущая, как с каждым шагом по телу разливается неведомая прежде энергия. Это была не просто физическая сила — разум наполнялся ясностью, сердце — уверенностью, а дух — непоколебимым спокойствием, будто сама Вселенная вливалась в него, принимая его как часть себя. Сомнения, страхи, обиды — все, что когда-либо терзало его, исчезало, словно грязь, смываемая дождем.

Оказавшись по пояс в воде, он замер, наблюдая, как от тела расходятся ритмичные круги — такие же гармоничные и безупречные, как его состояние в этот момент. Он закрыл глаза, вдохнул полной грудью — и вдруг ощутил, как вся его сущность сливается с природой, с миром и с самим собой.

***

По рядам Совета и зрителей прокатилось изумленное многоголосье.

— Я не сплю?! Это реально?! — едва слышно прошептал Левиан, глядя, как песок у ног мальчика закручивается в легких золотистых вихрях.

— Это… невозможно… просто… невозможно! — с глубочайшим потрясением пробасил Масон.

— Тебе сырный соус или грибной? — не забыв об обещании, промолвил Кристиан, не отрывая прикованного взгляда от ученика, словно от великого таинства.

— Это… Это… — едва выдавил Игниус, потеряв дар речи.

— Да, — тихо подтвердил Зоркий, почти благоговейно. — Это Сила…

Амфитеатр застыл, будто любое движение могло разрушить этот момент. Никто не мог поверить, что Энергия, полностью окутав тело мальчика, начнет струиться вокруг него живыми потоками, похожими на волны бескрайнего океана.

Луксор, потрясенный не меньше остальных, смотрел завороженно, словно впервые увидел солнце. В его глазах горела чистая, искренняя вера — вера в то, что они стали свидетелями рождения того, что казалось невозможным.

***

— Рикс, жди меня! Сегодня будем праздновать успех вместе! — воскликнул он, поднимая руки, будто желая обнять целое небо. Голос звенел радостью и восторгом, но этот светлый порыв мгновенно потускнел, столкнувшись с неожиданной фразой:

— Разве это справедливо: так усердно тренироваться, но всегда оставаться последним?

Он замер, медленно обернулся и недоумевающими глазами посмотрел на мужчину, который все так же полулежал на траве, опираясь на локти. По кривой улыбке невозможно было сказать, сочувствие это или тонкий сарказм.

— Да… — выдохнул он растерянно, не веря, что такие слова могли быть произнесены в момент его триумфа. — Ему всегда везет…

— Ему… — повторил мужчина с едва заметным сочувствием. — Ему никогда тебя не понять. И никому не понять. Разве могут они знать, каково это — жить с болью, которая не отпускает ни на день? Быть чужим среди своих? Разве могут они понять… все это?

Вдруг на отливающей металлом поверхности озера начали проступать картины его прошлого — тяжелые и болезненные, которые он предпочел бы никогда не видеть снова. Вот отец, нависший над ним, как скала, с ремнем в руке. Вот мать, глядящая будто сквозь него, когда он протягивает к ней руки. Вот друзья, играющие друг с другом, пока он в стороне смотрит на Предел; учителя с их мягкими намеками, что стоит выбрать другой путь. И Рикс — сияющий, любимый всеми, купающийся в восторженных овациях зрителей и Совета.