Сириус. Легенда

Масон медленно повернул к нему свое суровое лицо. Его яркие глаза сузились под густыми бровями, а голос стал жестче:

— О чем ты только думал, брат, когда вписывал его имя в список участников? Ты ведь прекрасно знаешь, что́ бывает с теми, кто идет по этой ветви, не будучи готов!

Челюсть Луксора напряглась, а рубиновые глаза померкли, словно сознание скользнуло в давний кошмар, который он предпочел бы забыть. Но уже через мгновение, нисколько не сердясь на прямодушного друга, он произнес тем же спокойным голосом, в котором, однако, теперь отчетливо звенела сталь, не оставляющая сомнений:

— Я не скрываю, что этот мальчик вызывает у меня симпатию. Но если кто-то всерьез думает, что она способна повлиять на мои решения, — он сильно заблуждается.

Масон, откинувшись на спинку трона, недовольно буркнул:

— Если он тебе так нравится, тогда защити его по-настоящему. А не отправляй на путь, с которого не возвращаются.

— Я скажу свое слово, — ответил Луксор, скрестив руки на груди. — Но после того, как выскажутся остальные.

Остальные, однако, не спешили прерывать молчаливых дум, и Зал погрузился в напряженную тишину. Пришлось Старейшине самому нарушить затянувшееся безмолвие, обратившись к тому, чей голос еще не звучал:

— Брат Зоркий, твой взор редко что-то упускает. Поделись же с нами результатами своих наблюдений.

Словно пробуждаясь из глубокого транса, смуглый мужчина медленно приоткрыл веки — и в то же мгновение его удивительные, почти нечеловеческие зрачки вспыхнули ярко-желтым светом Силы. Лицо при этом оставалось сосредоточенным и слегка нахмуренным, словно он продолжал всматриваться в нечто, сокрытое где-то вдали.

Молочно-белые волосы, зачесанные назад, своей формой и цветом напоминали гребень гордого орлана. Перья этой же птицы украшали кончики прядей и повязку на лбу. Плащ цвета темной выжженной охры был расшит замысловатыми узорами, а на груди и рукавах при каждом движении колыхалась бахрома.

Зоркий, как его называли все на Острове, получил свое прозвище не случайно. Его зрение, сплетенное с самой Энергией, давно стало легендой, передаваемой из уст в уста. Говорили, что однажды он невооруженным глазом наблюдал затмение спутников далекой планеты. С тех пор астрономы наперебой старались заручиться его участием в своих наблюдениях, ибо то, что видел он, не могли разглядеть даже самые мощные линзы.

— Я видел, как тренируется этот мальчик, — заговорил он ровным, почти бесстрастным голосом. — Его лицо искажают боль, мука и злость. Злость, направленная на самого себя.

Он замолчал, словно сказал все, что считал нужным. Луксор слегка нахмурился: от того, кто славился не только острым зрением, но и умением проникать в суть вещей, он ожидал более весомых слов. Но прежде чем он успел задать вопрос, смуглые губы Зоркого дрогнули вновь.

— Но я видел и другое — его глаза. Когда этот мальчик смотрит на нас, становится ясно: мы для него не просто мастера, владеющие Силой. Мы — его кумиры. Именно поэтому он доводит себя до изнеможения, ошибочно полагая, что Защитник — это прежде всего стальные мускулы и способность терпеть боль.

Он медленно повернул голову к Старейшине. Свеча, стоявшая рядом с Зорким, уже догорела, и лицо его частично скрывала густая тень. Однако удивительные глаза по-прежнему прорезали мрак, словно два солнца, не подвластные тьме.

— Однажды, — продолжил он, — я увидел его на одном из утесов плато. Было раннее утро, шторм только отступил, занятия в Арете отменили… но он уже тренировался. С тех пор я часто обращаю взгляд в ту сторону. И почти каждый день, в любую погоду и в любом состоянии, я неизменно вижу его там.

— Значит, ты полагаешь, мы должны допустить этого ученика к участию во втором Испытании? — уточнил Старейшина, внимательно вглядываясь в лицо Зоркого.

Тот выждал паузу, словно прислушиваясь к чему-то незримому, и прежде чем вновь опустить веки, произнес, как приговор:

— Поддержать его на этом пути — означает поддержать саму смерть.

По Залу пробежало едва уловимое движение: Луксор и Левиан напрягли челюсти, а Масон коротко кивнул.

— Но, — неожиданно добавил Зоркий, уже закрыв глаза, — верно и обратное. Запрет — лишь иллюзия безопасности. И не для него, а для нас. Мы можем не позволить ему идти дальше, но запретить стремиться к мечте — не в нашей власти. А значит, лишив его помощи, мы лишь приблизим миг, когда он совершит неизбежную ошибку. Полагаю, под нашим присмотром он протянет чуть дольше.

Слова Зоркого, полные парадоксальной мудрости, тяжело повисли в воздухе, словно аккорд, который еще долго отзывался тревожным эхом в звенящей тишине. Луксор, внимательно вслушиваясь в них, упрекнул себя за краткий миг сомнения: Зоркий, как всегда, видел намного дальше, чем кто-либо другой.

Старейшина кивнул:

— Спасибо, Зоркий. Твоя наблюдательность дала всем нам много пищи для размышлений.

Затем он перевел взгляд влево, туда, где по правую руку от Луксора, небрежно опираясь подбородком на сжатый кулак, сидел молодой человек в небесно-голубом плаще. Пламя свечей отражалось в его задумчивых, почти отрешенных глазах, устремленных куда-то далеко за стены Зала.

— Брат Кристиан, — обратился к нему Старейшина, — каково твое мнение по этому непростому вопросу?

Кристиан моргнул, с видимым трудом выныривая из глубины собственных мыслей. Несколько секунд он продолжал молчать, будто все еще пытаясь до конца понять, на чьей стороне его сердце, но потом уголки его губ тронула легкая, слегка насмешливая улыбка, а глаза обрели привычную уверенность.

— Я разделяю мнение Зоркого и Левиана, — наконец сказал он. — Дать мальчику шанс — это лучшее, что мы можем сделать.

— Действительно? — прищурился Старейшина, словно испытывая его убеждение на прочность. — Даже несмотря на колоссальный риск для его жизни?

Усмешка Кристиана стала чуть шире, не утратив своей природной мягкости:

— Если не Энергия, то он сам себя погубит. Прошедшее Испытание показало — этот парень ради цели готов ринуться даже в бездну. Так пусть лучше мы будем рядом, чтобы вовремя подхватить его за воротник.

Старец, удовлетворившись ответом, кивнул.

— Что ж… Раз все желающие высказались…

И тут, совершенно неожиданно, с правого конца стола раздался чудовищно хриплый, надрывный голос:

— Не. Все.

Там, где оба изогнутых края черного мрамора сходились в одну точку, сидел человек, чье молчание стало привычной тенью Совета. Его звали Игниус, и для всего подрастающего поколения Острова он являлся настоящей загадкой, о которой шептались за спиной с тем же трепетом, с каким рассказывают страшные истории у ночного костра. Никто из них не мог сказать, сколько ему лет и как он выглядит на самом деле. Все, что было доступно взглядам окружающих, — лишь его длинный, темно-алый плащ, словно сотканный из языков пламени, тело, скрытое под слоями бинтов, и один лишь левый глаз цвета раскаленной лавы, который светился из тени глубокого капюшона, как живущий собственной жизнью уголек, который нельзя погасить.

— Прошу, мой мальчик, — мягко подбодрил Старейшина, и Игниус, с трудом, будто каждое слово причиняло ему боль, проговорил:

— Время. Тратим. Вывод… Очевиден.

Члены Совета, привыкшие к его рубленому ритму, сразу уловили суть сказанного. Луксор уважительно возразил:

— Брат, ты видел этого мальчика всего пару раз — в начале и конце Испытания. Ты совершенно не знаешь его.

— Да. Видел мало. Но умею слышать. Слабый. Хилый. Воля? Хорошо. Но на пути. Нужна предрасположенность. Как понял… Бездарен?

Молчание стало ответом. Тогда Игниус, поигрывая перебинтованными пальцами с огоньком свечи, пламя которого опасливо сжималось, когда он подносил руку, и послушно вытягивалось, когда он ее отдалял, продолжил:

— Даже одаренные… Погибли. Он тоже. Обречен. Не боится смерти? Что ж. Есть хуже. Как ему… Мой пример?

Он сжал ладонь в кулак, и пламя свечи, вспыхнув на долю секунды, тут же погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма.

— Поддерживаю! — вдруг грохнул кулаком по столу Масон. Подсвечники как по команде подскочили, а ровная стопка бумаг накренилась, словно покосившаяся башня. Вердикт его был прост и суров: — Мечты есть у всех, но большинство из них рано или поздно разбиваются о реальность! Если вы боитесь ранить нежные чувства этого ребенка, я сам объясню ему, что к чему!

На губах Кристиана медленно растянулась ироничная усмешка. Атмосфера серьезности, царившая в Зале с самого начала заседания, ему порядком поднадоела.

— Вот поэтому, мой брат Масон, тебя и не подпускают к детям. Это тебе не толстокожие флегматики, которых ты привык тренировать. Этот ребенок — другой, его психика устроена иначе. Тут нельзя просто ткнуть своим здоровенным пальцем в тонкое стекло и ожидать, что оно не треснет.

— Когда рушат мечту, психология у всех одна! — возразил Масон, скрещивая руки на груди, словно могучий дуб, укоренившийся в своем упрямстве. — Конечно, это известие разобьет его крохотное сердечко, но разочарования только закалят его характер — чего не случится, если вы будете нянчиться с ним, как с фарфоровой куклой!

Кристиан почти театрально возложил руку на грудь:

— О, Масон, великий крушитель сердец. Прошу, не разбивай мое — своим невежеством.

— Что?! — сильнее нахмурился Масон, и тут же, передразнивая, пробасил: — «Дать ему шанс — лучшее, что мы можем…» Шанс на что? Умереть у нас на руках?!

— Он прав! — прохрипел Игниус, сверкая раскаленным глазом. — Наша задача… Жизнь!

Зоркий, не открывая глаз, негромко произнес, словно между делом:

— «Лишиться цели — значит лишиться всего».

Эта фраза разнеслась по залу тихой волной, потушив на миг жаркое пламя споров. Игниус застыл, словно кто-то ударил его в самое сердце.

— Тогда… — проговорил он, сжимая кулаки и впиваясь глазом в брата. — Не был! Ребенком!

— Не был, — спокойно подтвердил Зоркий. — Ты был молодым человеком. Таким же упрямым, как этот мальчик.

— Именно! — прорычал Игниус, и в тот же миг свечи на столе вспыхнули ярче. — Слеп той же слепотой! Но если бы. Он прозрел… Как я в тот день! Угрозами не затащить. На этот путь!

— Увы, ты не желал тогда слушать. И в этом вы с ним тоже похожи. Мы не сможем остановить его, не привязав к кровати.

Игниус замер. Некоторое время он не двигался, а затем, не имея, что сказать, опустил голову и молча откинулся в спасительную тень своего трона. Масон, осознав, что остался в меньшинстве, ошарашенно моргнул:

— Не верю… — пробормотал он, оглядываясь по сторонам. — Вы действительно собираетесь обречь мальчишку на верную смерть?!

— От судьбы не уйдешь, — тихо, но твердо сказал Левиан, опираясь локтями на стол. — Особенно от судьбы упрямца, готового идти до конца. Но в одном я согласен с Игниусом: нам нет смысла обсуждать это. Ученик выполнил поставленную перед ним задачу. Будет подло сообщить ему, что все усилия были напрасны.

— Но иначе… — с негодованием добавил Масон, — …мы его убьем!

— Пожалуй, хватит… — Старейшина, чьи глаза заметно потяжелели от грусти, поднял ладонь, призывая закончить дискуссию. — Похоже, нам снова предстоит выбирать из двух зол. Луксор — ты знаешь этого ученика лучше всех присутствующих. Так скажи, какой из вариантов принесет ему наименьший вред?

Луксор, чье время высказаться наконец настало, медленно поднялся. Его костяшки пальцев легли на край стола, и отполированная до зеркального блеска поверхность отразила его сосредоточенное лицо — лицо человека, со всей тяжестью осознающего, что на его плечах лежит чужая судьба.

— Скажем прямо, — начал он. — Перед нами — самый неподходящий кандидат для этой ветви за всю историю. Если позволить ему идти этим путем, его шансы выжить равны нулю. И все же некоторые из вас поняли то же, что понял я: он не остановится. И дело не в амбициях, гордости или упрямстве — все гораздо сложнее. Я знаю, что за стенами его дома нет ни тепла, ни поддержки. Знаю, что он чувствует себя чужим среди остальных. И знаю: вся его жизнь держится на мечте — стать таким, как мы. Если сейчас мы закроем для него эту дверь, он не смирится с этим. Как справедливо заметил Зоркий, он будет тренироваться сам, наперекор всему.

Левиан нахмурился, словно сталкиваясь с неожиданной правдой, о которой раньше не подозревал:

— Если все так, как ты говоришь, то для общины этот ребенок, можно сказать, уже потерян. Может, Энергия и не убьет его прямо сейчас, но когда он поймет, что без нашей помощи его мечта недостижима, его внутренний огонь угаснет навсегда.

— Верно, брат, — согласился Луксор. — Как верно и то, что, добравшись до конца Испытания, он бросил вызов самой судьбе и тем самым вышел за границы нашего влияния. А это означает только одно: решать за него мы больше не вправе.

На суровом лице Масона отразилось что-то похожее на удивление.

— Чего же ты хочешь?.. — сказал он с долей горького сарказма. — Чтобы он решал сам за себя?

Луксор поднял на него свой прямой, пронзительный взгляд. В его гранатовых глазах горела тяжелая, обретенная ценой многих жизней, решимость.

— Я хочу, — медленно произнес он, — чтобы этот путь не привел мальчика в пропасть — ни в ту, где ломается тело, ни в ту, где гаснет огонь. Я хочу, чтобы он расстался со своей мечтой, как выздоравливающий расстается с болезнью. Но это должно быть его решение. Его собственная воля.

На одно короткое мгновение тишина в Зале стала почти ощутимой. Кристиан, чьи легкие нотки веселья тут же исчезли, с долей недоверия спросил:

— Ты серьезно хочешь, чтобы он сам сложил оружие — и при этом был уверен, что победил?

— Да, брат мой, — не колеблясь, подтвердил Луксор. — Я больше не желаю видеть, как по дороге к несбыточному погибает еще хоть кто-то. Мечты — это прекрасно, но Масон прав: мы не можем позволить ему жертвовать ради них жизнью.

— Что же получается? Мы должны смотреть, как он терпит неудачу за неудачей, и ждать, пока звезда, в которую он так самозабвенно верит, не погаснет?

— Не ждать, но действовать. Каждый раз, когда его тело будет ломить от боли, а попытка закончится провалом, мы должны быть рядом, чтобы ненавязчиво показать, что жизнь предлагает не только путь Энергии, но и иные звезды — более близкие и реальные. Если мы сможем убедить его в этом, он сохранит не только жизнь, но и чувство собственного достоинства.

В огромном Зале вновь наступила тишина — уже не такая напряженная, но все еще полная невысказанных вопросов.

— Ого… — выдохнул Масон с наигранным удивлением. — Выходит, я все это время был прав?.. Но ведь ты сам сказал, что он не отступит!

— Именно поэтому, — ответил Луксор, — нам нужен хорошо продуманный план.

Великан на мгновение прищурился, напрягая старые шрамы, и тут же с простотой предложил:

— Хочешь — я могу выстроить вокруг Серого Леса неприступную стену.

Луксор впервые за весь этот долгий день невольно улыбнулся.

— Порой кажется, что только это и может остановить его, — тихо произнес он. — И все же нужно что-то более деликатное, чем твои стены, брат.

Левиан задумчиво поскреб щеку и, словно перебирая в уме множество вариантов, пробормотал:

— Задача непростая. Арете открывает перед учениками множество дорог... Если даже там его ничем не смогли заинтересовать, то что можем предложить мы?

Луксор на мгновение замер, словно прислушиваясь к той особенной тишине, что царила в величественном Зале. Затем взгляд его скользнул к товарищу с закрытыми глазами:

— Зоркий, подскажи, какой детали нам недостает?

Нахмуренное лицо Зоркого не дрогнуло. Но через мгновение ответ был дан — точный, как всегда:

— Поговорить с кем-то из нас — вот что принесет мальчику радость.

— Верно, — кивнул Луксор, хватаясь за спасительную мысль. — Большую часть времени он общался исключительно с наставниками Арете. Возможно, наши слова он воспримет более серьезно.

— Может, и так, — с сомнением согласился Левиан. — Но если мы, те, кого он так превозносит, явимся к нему с проповедью о вреде Энергии, мы вызовем у него не прозрение, а только горькую обиду. К тому же, что мы можем сказать ему такого, чего он еще не слышал?

Луксор, не найдя готового ответа, опустился на свое место, откинулся на массивную спинку трона и, приложив пальцы к губам, задумался. В этот момент Кристиан, легкий на язык, внезапно предложил:

— Можно сказать, что в Пределе кормят только тушеной капустой. Дети обычно не в восторге от такого.

Напряжение в Зале ощутимо ослабло, разрядившись легкими улыбками. Но шутка не решила проблемы, и прежняя сосредоточенная серьезность вскоре вновь отразилась на лицах.

— А знаете, мысль о выборе имеет потенциал, — неожиданно произнес Левиан, будто сам удивляясь собственному озарению. — Мы могли бы превратить ее во что-то большее.

— Какой еще выбор?! — рыкнул Масон, недовольно сдвинув брови. — Я же это не всерьез! Хотите создать прецедент? Да и какой толк давать ему выбор, если исход очевиден?!

— Это был бы хороший повод нанести ему личный визит, — словно размышляя вслух, ответил Луксор. Мгновение спустя он поднял взгляд и обратил его ко всем: — Но мне нужно, чтобы вы все поддержали эту идею. Ну, что скажете, братья, согласны ли вы сделать исключение для этого ученика?

Первым отозвался Зоркий, и в его неизменно спокойном голосе отчетливо зазвучали нотки уважения:

— Твой замысел, Луксор, — проявление истинного сострадания и мудрости. Я не могу не поддержать его.

Левиан согласно кивнул и уверенно произнес:

— Я многое почерпнул из твоего рассказа, брат. Мы должны стать для мальчика той опорой, которой у него нет. Так что я безусловно с тобой.

— Братья, — тихо вмешался в разговор Кристиан. — Ваше благородство достойно уважения. Но мне кажется, вы совсем не задумываетесь о том, что будет, если мальчику вдруг удастся пройти и второе Испытание?

Вопрос, словно камень, брошенный в воду, вызвал короткие, но единодушные круги ответов:

— Кто знает… — пожал плечами Левиан.

— Маловероятно, — ровно ответил Зоркий.

— Исключено! — с непоколебимой уверенностью заявил Масон.

— Невозможно, — прохрипел Игниус, по-прежнему оставаясь в тени.

Кристиан перевел взгляд на Луксора. Тот сидел, как безмолвный обелиск, словно стыдясь признаться в том, что думает. Лишь несколько долгих мгновений спустя, не глядя ни на кого, он тихо произнес:

— Для него будет лучше, если он все-таки сумеет остановиться.

Кристиан, попытавшись узнать мнение Старейшины, натолкнулся лишь на его отсутствующий, задумчивый взгляд. Казалось, старец уже давно не слышит разговора.

— Что ж, — произнес Кристиан, и в глубине его ясных глаз отразилось скептическое любопытство. — Когда-то я слышал от одного мудрого человека, что иногда милосердие заключается в том, чтобы позволить человеку самому дойти до рокового края. Честно говоря, лично я сомневаюсь, что твой план увенчается успехом. Но возражать не стану, ведь другого выхода, похоже, просто нет. Заодно все мы увидим, что он сделает, оказавшись перед этим самым краем.

Теперь, когда большинство одобрило предложение Луксора, взгляды всех обратились к Масону, который, словно неприступная башня, огородился от всего мира за скрещенными на груди могучими руками. Тот выдержал гордую паузу, а затем, сдержанно и чуть отстраненно, сказал:

— Мое мнение не изменилось. Я по-прежнему считаю, что, разрешив ему идти по этому пути, мы лишь усложним жизнь не только ему, но заодно и самим себе. А вся эта затея с выбором — пустое предприятие для наивных. Но… — он шумно выдохнул, будто великодушно уступая младшим братьям с их полными искр глазами, — если вы все так жаждете проблем — я со своим невежеством мешать не стану.

Луксор благодарно положил ладонь на его плечо, огромное, словно голова быка, и повернулся к брату, скрытому в тени.

— Игниус? Что скажешь?

— За, — прохрипел тот. — Попытаемся спасти. От себя.

Кивнув, Луксор тихо, но с твердостью, подвел окончательный итог:

— Тогда решено. Кем бы он ни считал себя на словах, глубоко внутри он верит в свой успех.

— Как и многие до него, — с тихой болью в голосе вставил Левиан. — Но в конце концов от их веры не остается и следа.

— Да. И рано или поздно с ним случится то же. Но его вера и мечта не должны исчезнуть в одночасье. Нет, братья, — чуть громче произнес Луксор. — Не для того мы строим новый мир, чтобы лишать в нем людей права на счастье. И пусть пока я не могу найти нужных слов и верных действий, знаю одно: времени у нас до второго Испытания — один год.

— Отлично, — проворчал Масон. — Целых триста шестьдесят пять дней заседаний, чтобы решить, как уговорить мальчишку и заманить его на другую ветвь…

В Зале Совета повисло молчание, нарушаемое лишь мерным потрескиванием огня в жаровнях. Затем раздалось несколько осторожных предложений, каждое из которых с легкостью разбивалось о доводы в пользу мальчика. Разговор затягивался, мысль теряла остроту, пока Игниус, с трудом сдержав зевок, не пробурчал с усталым вздохом:

— Может… Чем-то напугать?

— Чем? — усмехнулся Кристиан. — Дом ему поджечь?

И вдруг раздался спокойный голос, полный неожиданного одобрения:

— Хм. А ведь это — разумная мысль.

Зал мгновенно стих, и взгляды всех устремились к Старейшине. Тот, сцепив пальцы перед собой, наблюдал за ними с привычной теплотой в золотых глазах.

— Я, разумеется, не имею в виду поджог, — уточнил он, заметив их удивленные лица.

— Вы нашли решение? — с надеждой в голосе спросил Луксор.

— Возможно, — с едва заметной улыбкой ответил мудрец. — После долгих размышлений мне, кажется, удалось нащупать несколько стоящих идей. Однако я хотел бы доработать их более детально. А пока… думаю, что в мысли Игниуса есть здравое зерно.

— Серьезно? — спросил Игниус, удивленный сильнее всех присутствующих.

— О да, мой мальчик. И раз уж мы всерьез заговорили о плане, то именно тебя я попрошу стать его первой буквой. Ты прав: юношу ведет слепая мечта. Именно поэтому ему жизненно необходимо услышать историю прозрения… скажем так — из первых уст.

— Я? Воспитывать? — не поверил Игниус. — Не смогу. Нагрублю… Или… Напугаю. До смерти!

Старейшина медленно кивнул:

— Страх — это не наш метод. Но порой в нем скрыто больше силы, чем в тысяче речей. Именно эту силу ты и должен передать.

Единственный глаз Игниуса заметался по Залу, выискивая хоть какую-то спасительную поддержку. Однако в каждом лице, на которое падал его отчаянный взгляд, он встречал лишь молчаливое одобрение.

— Нет, — коротко отрезал он, сильнее вжимаясь в спинку трона. Его тяжелый капюшон сполз ниже, и густая тень окончательно поглотила его лицо, оставив видимым лишь одинокое пламя лавового глаза.

— Сын мой, — мягко, но настойчиво произнес старец. — Я предложил ввести тебя в Совет, потому что больше не мог смотреть, как твое собственное горе разъедает тебя изнутри. Я верю: помогая другим, ты найдешь исцеление и для себя. Но пока… — он чуть строже всмотрелся в Игниуса, будто тьма, что его окружала, не была ему помехой, — пока я не вижу в тебе ни стремления, ни попыток что-то изменить.

— Предупреждал. Не выйдет… — глухо отозвался Игниус, но Старейшина, словно не замечая его слов, почти торжественно произнес:

— Вот тебе первое поручение от Совета. Прояви сострадание к мальчику и поговори с ним. Не как наставник, а как человек, который, как никто другой, знает, что значит не отступать. Да, это нелегко. Но приносить пользу обществу никогда не было легким делом.

— Ты справишься, брат, — уверенно поддержал Луксор с усталой, но искренней улыбкой.

— Да, пожалей парня… — добавил Масон, расправляя плечи и хрустя суставами, будто грозясь лично взяться за дело. — Иначе я пойду к нему сам.

— Я просто… Не знаю... Что сказать… — растерянно признался Игниус, опуская обмотанную бинтами голову.

— Уверен, ты сможешь сказать… — многозначительно произнес Старейшина, — или даже показать ему нечто такое, отчего его будет угрозами не затащить на этот путь.

Ответа не последовало. Свечи на столе догорали одна за другой, словно устав ждать, но Игниус все медлил. Наконец он тяжело, обреченно вздохнул и, будто выдавливая каждое слово, пробормотал:

— Ладно. Постараюсь. Вежливо. И без огня…

— Да будет так, — произнес Старейшина, словно ставя печать на решении в конце долгого, тяжелого дня.

Но Игниус вдруг поднял голову, и в голосе его вновь прорезался жар:

— А что, если… Несмотря на все. Выкажет упрямство?

— Тогда будем следовать плану, — безрадостно отозвался Луксор, опустив глаза.

— Что если. Не свернет?

— Тогда дадим шанс проявить себя на втором Испытании, — спокойно промолвил Левиан.

— Что если. Чудом пройдет и его?

— Тогда я съем свой кушак на завтрак, — невозмутимо буркнул Масон.