Багряная метка

Он помог мне вылезти наружу — снег обжёг босые ноги, я зашипела, но он подхватил меня на руки и понёс к хлеву, прижимая к груди. Сено захрустело под его сапогами, когда он опустил меня на него.

Мы лежали на его тулупе, глядя в потолок, где висели связки сухих трав — полынь, зверобой, малина. Я спросила Идана про родню: как они, что делают. Он рассказывал, а я слушала, гладила его руку.

— Ты боялся? — спросила я.

— Когда отец умер? — он задумался. — Боялся, конечно. А теперь нет. Страх — интересное ощущение. Но и оно проходит, когда внимание на другое перемещаешь.

Идан зажёг свечку, поставил на перевёрнутое ведро. Пламя качнулось, заколыхались тени на соломе.

Я тоже скинула тулуп, и мы остались в одних рубахах. Сено кололось сквозь ткань, но я не сильно думала об этом. Мое внимание было только на любимом.

Я хотела встать, чтобы переложить солому под голову, но подол моей рубахи зацепился за сучок в балке. Ткань натянулась, затрещала — я услышала, как она рвётся на бедре, обнажая кожу до самой талии. Рубаха натянулась на груди, и ткань очертила мои упругие формы.

Я замерла. Забоялась.

Идан тоже замер.

Я видела, как его взгляд упал на мою оголенную ногу, на разорванную ткань, на то, что открылось взгляду. Он лежал на сене, и я видела, как под его портками натянулась ткань — туго, упрямо.

Я сглотнула, пальцы пугливо метнулись, я попыталась отцепить ткань от гвоздя, но он уже поднялся.

Идан шагнул ко мне и подхватил на руки, опуская на солому, прижимая спиной к своей груди.

Я чувствовала его дыхание на шее — горячее, сбивчивое. Его руки легли мне на живот, потом скользнули выше, к рёбрам.

— Скажем всем завтра, что венчаемся, — прошептал он мне в ухо. — Да?

— Да, — выдохнула я.

— Завтра пойду просить твоей руки у матери, — он говорил, покрывая мою шею поцелуями, спускаясь к плечу. — При всех объявлю, что люблю тебя.

— Идан…

Я запрокинула голову, позволяя ему.

— Можно я... — он замялся, сжимая мои плечи. — Можно мне грудь попробовать?

Я прервала вздох. Лицо вспыхнуло.

— Мою?… Как? Я не знаю...

— Моргни, если можно, — прошептал он.

Я смущенно моргнула.

Он развязал узел на моей сорочке, ткань легко соскользнула, открывая грудь взору. Холодный воздух коснулся кожи, и тут же его губы накрыли мою кожу — горячие, влажные.

Я застонала, выгибаясь в спине. Язык его обводил мою горошину, он покусывал, прижимал к себе, и я вцепилась ему в плечи от мучительного удовольствия.

— Я могу сделать тебе приятно, — он оторвался, мягко улыбаясь. — Ниже. Там. Если разрешишь.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он опустил руку к моему животу, ладонь скользнула ниже.

— Будь нежным, Идан… Прошу.

Он мягко поцеловал меня в лоб, потом в губы. Я чувствовала его пальцы, как они касаются меня там, внизу.

Это было невероятно. Будто во сне.

Идан неожиданно протиснул палец внутрь меня. Я распахнула глаза, в ужасе глядя на него.

— Ты что делаешь?!

— Не бойся, — зашептал он. — Я не сделаю тебе больно. Если не захочешь — остановлюсь. Как ощущения?

— Я не знаю, — выдохнула я. — Это всё неправильно...

— Почему неправильно, если тебе так приятно? Не бойся, я остановлюсь. Но сначала...

Он начал надавливать там, не переставая целовать мои губы. Я чувствовала его палец внутри, поглаживающий, скользящий, и я уже не могла говорить связно. Только извивалась под ним, дрожала, и что-то тянуло внизу живота, такое тёплое и незнакомое.

— Это неправильно, — шептала я. — Совсем неправильно…

— А так хорошо? — спросил он, и я почувствовала, как он надавил на самую натянутую точку внутри.

Я вскрикнула, выгнулась дугой, и всё внутри сжалось и расслабилось одновременно. Я содрогнулась, прижимаясь к нему, и не понимала, что со мной.

— Ещё? — спросил он, облизав губы.

— Н-нет, — еле выдавила я. — Хватит. Я больше не смогу выдержать.

— Хорошо, — он осторожно вынул палец и поцеловал меня в плечо.

Он обнял меня, прижал к себе. Я услышала, как он тяжело дышит, как его друг напряжён и прижат к моему бедру, но он не продолжал.

— Прости меня, — вдруг выдохнул Идан. — Я не хотел так далеко заходить. Я просто люблю тебя.

— И я… люблю тебя.

Свеча догорела. Мы лежали в темноте. Я слышала его дыхание, наслаждалась теплом его тела. Через время он помог мне надеть рубаху. Я расправила подол, завязала узел на груди.

— Проводишь меня?

— Спрашиваешь! Конечно, — он встал и протянул руку. — Одну на ночную улицу я никогда тебя не пущу.

Обратно я шла молча. У окна он помог мне перелезть.

— До завтра, красавица, — прошептал Идан, целуя мою руку.

— До завтра.

Я закрыла окно, задвинула засов, но в ту ночь мне так и не уснулось. Всё прокручивала в голове: как он смотрел на меня, как дышал тяжело, когда ткань порвалась.

Я прикоснулась пальцами к бедру, где была дыра в рубахе. Хорошо мне было с ним, так хорошо, что стыдно. И страшно. Потому что правильно ли это — так хотеть, так таять, так позволять ему трогать себя до венчания...

Не знаю. Может, я с ума схожу. Но внутри всё горело после этой встречи, и я не могла прогнать это чувство. Переворачивалась в жаркой неге, скидывала одеяло, прислушивалась к ветру, который выл за окном. И в этом вое мне слышалось его частое дыхание.

На дне озера

МИТРО

Тяжесть в ногах была не от усталости — от сытости. Чужая кровь всё ещё вязала язык сладостным налетом. Человечья. Горячая. Дурная. От неё нутро багряного сводило судорогой — то ли выть хотелось в серое небо, то ли скалиться.

В городище в таком виде соваться нельзя. Братья почуют сладкий дух за версту. Слетятся, как стервятники, вывернут наизнанку: чья жила, где туша, с каких пор праведник Митро, брезговавший двуногими, сорвался?

Лес расступился, выплюнув его к мёртвому озеру. Вода стояла под толстым панцирем льда. Митро рухнул на колени у самых камышей. Ударил кулаком раз, другой. Лёд нехотя поддался, пошёл змеиными трещинами, но сдержал. Тогда Митро скинул шубу, оставшись в одной исподней, и принялся молотить по насту обеими руками, сбивая костяшки, пока не проломил широкую полынью.

Ледяная чернота наконец сомкнулась над его головой, обожгла, отрезвила. Митро медленно пошёл на дно. Лёг спиной на ил, таращась сквозь толщу кристальной воды на бельмо небес. Дышать багряным было без надобности. Он лежал, позволяя озеру вымывать с кожи чужую жизнь, но та, что уже впиталась внутрь, жгла каленым железом. Её было уже не вымыть из него.

Вместе с кровью охотника в него влилась и его память.

Теперь он знал Мирку так, как знал её тот мертвец. Помнил сладкий запах её волос, податливость губ, тепло дыхания, бьющего в ключицу. Тот парнишка, Идан, смотрел в стылое небо пустыми глазами, когда Митро припал к его разорванной шее. Всего один жадный глоток — и чужая похоть, чужая нежность стали его собственными. Он не знал, насколько сильны чувства того охотника к ней. Недооценил его. Это разрывало череп.

Надо переждать. Месяц, другой. Пусть кровь перебродит, выветрится, пусть она в своей Мглани отвоет скорбь по суженому. По весне он выйдет к частоколу. Чужаком. Путником, что встретится ей.

Митро оттолкнулся от дна. Вынырнул, хватая ртом морозный воздух, зацепился за ледяную кромку. Сквозь снежную крупу на берегу мерещился тонкий силуэт. Разметанные русые косы, опущенные плечи.

— Мирка... — сорвалось с его губ.

Силуэт шагнул ближе. Наваждение спало.

У полыньи стоял Томор.

Брат играючи ухватил его за шкирку и рывком выволок на наст. Навалился коленом на грудь, вжимая в крошево льда, хищно повёл носом. Клыки блеснули в полумраке.

— Я из самой крепости почуял. Смердит от тебя, братец, — Томор брезгливо скривился. — Человечинкой. Хоть ты и полоскался тут, как дворовая баба с бельём, а дух остался. Как объяснишь?

Митро лежал молча. Вода ручьями сбегала с волос. Он совершенно не двигался. Не моргал даже.

— Ну? — Томор тряхнул его. — Кто? С каких пор ты, постник недорезанный, жрешь людей? Мы тут, значит, из себя высших строим, клянемся завет Рогнеды блюсти, а ты втихую чистого задрал? Ну ты и…

— Я не убивал, — выдавил Митро.

— Да ну? — светлые глаза Томора сузились, полыхнули золотом. Он нагнулся совсем близко. — Мглань. Запах тех мест, где жгут полынь и дёготь. Ты вылакал кого-то из деревенских.

Митро попытался отвести взгляд, но брат вцепился ему в подбородок, чуть не выворачивая челюсть.

— Говори. Молчать буду, если мне скажешь.

— Охотник.

— Парнишка, значит, — протянул Томор, слизывая с губ падающие снежинки. — Гормон играет. Чую. Молодой? Наткнулся на него в лесу и не сдержал клыков, святоша?

— Он был уже мёртв. Волчья стая разодрала. Я только... попробовал.

Томор расхохотался. Отпустил брата, выпрямился и зашагал по льду, заложив руки за спину.

— Попробовал! Остывающее мясо! Ты либо вконец спятил, братец, либо... — он резко остановился. Улыбка сползла с его благородного лица. — Либо девица. Та, из Мглани. За которой ты тенью таскаешься по лесам. Ты… Нет, не может быть. Митро, правда?! Ты, что вылакал её мужика?

Митро сжал челюсти. Быстрая догадка брата его несказанно взбесила. На морозе рубаха начала вставать колом.

— …Да ты хотел узнать её через его думы, — задумчиво произнес Томор, закусив губу. В нём проскользнуло отвращение пополам с извращенным восхищением. — Выпил его память. Решил влезть в чужую постель через мёртвые мозги? Боги, Митро... Какая гниль.

— Заткнись, — Митро рывком поднялся на ноги. — Ты не угадал.

— Ой ли? — Томор издевательски прижал руки к груди. — А ты уже обглодал воспоминания о том, как она под этим самым охотником на сеновале стонала? Было такое или что-то погорячее? Ду уж, братец… Породисто с твоей стороны, ничего не скажешь. Триста лет корчил из себя старца-затворника, а теперь сохнешь по куску тёплого мяса.

— Она не мясо! — рык вырвался из горла, ударившись о скалы. — Он не стоил её! Думал только, как бы ей под подол залезть. А я... я подожду, чтобы узнать её.

— Чего узнать? Когда она тебе венок сплетёт? — Томор подошёл вплотную, удивленно наблюдая за братом. — Ты трус, братец. Боишься её. Боишься, что дотронешься — и она обморозится о твою мёртвую шкуру. Поэтому откладываешь встречу.

— Я дам ей время. Я не беру силой.

— Зато я беру.

Слова вылетели сами собой. Томор склонил голову набок, понимая, что Митро это совсем не понравится.

— …Что ты сказал?

— Просто любопытно. Раз уж ты ради этой девицы пошёл на такое паскудство... надо бы навестить Мглань. Посмотреть, что там за сокровище прячут за частоколом. Знаешь, я ведь не стану в кустах сидеть, как ты. Я подойду к ней, Митро. Улыбнусь. Скажу то, что девицы любят слушать. И она сама за мной в багряные земли шагнёт.

Митро бросился на него, взметнув шквал снега, но когти распороли лишь пустоту. Томор был быстрее. Силуэт среднего брата уже растворялся в метели.

Только ветер донёс издевательский смех:

— Жди дальше, святоша! А я пойду познакомлюсь!

Митро остался стоять по колено в сугробе. Ледяной панцирь окончательно сковал одежду. А в голове, перекрывая вой вьюги, всё звучал чужой, украденный голос: «Две недели без тебя не выдержу, душа моя».

Чужая память разрасталась внутри, пуская гнилые корни. Митро подобрал брошенную шубу.

Нужно было возвращаться. И нужно было успеть к ней раньше, чем это сделает брат.

Затишье перед тьмой

МИРКА

Третья седмица пошла, как Идан уехал за уловом.

Снег валил беспрерывно, запечатывая тропы. Выходя поутру на крыльцо, я до боли в глазах вглядывалась в хмарь, туда, где лес перетекал в багряные земли. Если б артель охотников возвращалась с промысла, заимка бы уже гудела, цепные псы зашлись бы лаем. Но Мглань укуталась в сонную тишь.

Пахло жжёным вереском, а дёгтем староста приказал щедро мазать пороги. Береглись, но уже не так боялись наступления багряных. Деревенские перестали вздрагивать от каждого скрипа. Про девку из веселого терема, которую по осени нашли у частокола сухой, как выжатая тряпка, бабы уже не судачили. Списали на рысь или волка-шатуна. Всем так проще: зверя можно на рогатину поднять. Зверь — это понятно. А вот иные… То другое.

А я помалкивала про свою козу. Только староста и его круг знали. Мне запретили болтать другим, чтоб панику не наводить. Мол, только в соседних весях такое, не у нас. Но по ночам бескровная туша стояла у меня перед глазами, и живот крутило от жути. Никакой волк не цедит добычу так чисто.

Я ждала Идана. Каждый день думала о нем. Раньше охотники оборачивались за десять ночей, ну, от силы за две седмицы. А теперь пошла пятнадцатая уже.

Дурные мысли я гнала от себя работой: стирала в ледяной воде, скребла полы, варила похлебку. Но вечерами медяки на ладони — жалкая горстка, отложенная ещё с осени — оставляли на пальцах осадок нищеты. На полпуда муки и крупу хватит, а до весны ещё снег топтать и топтать.

Матушка кашляла все сильнее. Отвары из чабреца и медвежьего ушка уже не брали хворь, что в ней сидела. Ей нужно было мясо. Парное молоко. Сыворотка, за которую старейшины драли в три шкуры.

Выбора не оставалось. Поутру, запахнув отцовский тулуп, я пошла к Данко.

Его изба-читальня стояла в самом сердце Мглани, прокопчённая, с темными ставнями. Колоколец над дверью звонко брякнул. Данко пыхтел за конторкой — кряжистый, вечно в книжной пыли, с всклокоченной рыжей бородой.

— Здорова будь, Мирка, — он отложил берестяной свиток, мазнув по моему лицу цепким взглядом. — Как Умила?

— Хворает, — я сжала окоченевшие пальцы в кулаки. — За делом я, Данко. Возьми меня в подмогу себе. За хлеб и молоко работать стану. Полки мыть, книги таскать.

Он удивленно закряхтел, почёсывая затылок.

— Барышей-то с читальни кот наплакал. Кому сейчас сказы нужны, когда багряные за частоколом бродят? Но… ладно. Приходи завтра до рассвета. Руки лишние здесь не помешают.

На следующий день я пришла еще затемно. Данко сунул мне грубый льняной фартук и повёл меж высоких, заваленных хламом полок.

— Свитки руками не лапай, пыль смахивай сухой тряпицей, — наставлял он. — Тут травники, там летописи.

— А где про нежить есть? — брякнула я. Сама не поняла, как с языка сорвалось. Коза наша перед глазами сразу встала.

Данко зыркнул на меня колюче, исподлобья.

— На кой тебе про нежить? В дальнем углу, под замком. И не суйся туда, Мирка, целее будешь.

Оставил меня одну. Принялась за работу, давясь пылью. Но за труд этот мне отплатят — я и не жаловалась.

Когда потянулась за тяжёлым томом в кожаном переплёте, тот выскользнул, рухнув на половицы. Я наклонилась — и замерла.

По проходу кто-то шёл. Не Данко. Тот топал, как подкованный мерин, а эти шаги были мягкими, неслышными. Словно сама тень от полок оторвалась.

Я подняла голову, насторожившись.

В дверях стоял парень, какого у нас в деревне точно не встретишь. Чужой сразу видно — наши такими не родятся. И красивый, до жути красивый. Высоченный, в дорогом кафтане, обшитом чёрным соболем. Волосы совсем светлые, аж отливают сединой на холоду, а кожа чистая-чистая, будто ненастоящая вовсе, как на костяных фигурках. Скулы острые, губы лукаво кривятся, будто он знает про меня что-то. Но я в глаза ему уставилась. И это было страшно. Серая, мутная наледь в них, как на реке в заморозки. Он замер и тоже смотрел прямо на меня, молчал. От этого взгляда у меня аж под ложечкой засосало. Мы оба ни слова не говорили, и эта тишина так давила, что я внутри просто взмолилась: хоть бы Данко поскорее зашёл в лавку и сам с ним разбирался уже!

Чужак плавно наклонился и поднял книгу. Его пальцы — белые, чистые, без единой мозоли — мазнули по обложке. Он протянул её мне, но из рук не выпустил. Придержал, заставляя меня снова уставиться на его неживое лицо.

— Благодарствую, — выдавила я и потянула книгу на себя.

— Ищу труды по нежити, — холодно сообщил он. Голос у него оказался тихим и приятным, но образ его от этого дружелюбным не стал.

— В углу они. Под замком. Данко скоро придёт — отопрет. — Я сделала шаг назад, подальше от него.

— Твой хозяин сейчас занят. А я ждать не люблю.

Он развернулся и пошёл вдоль полок. Я перевела дух, схватилась за тряпку, но спокойно работать уже не могла. Взгляд чужака лип к лопаткам, как мокрая рубаха. Он не искал книги. Он бесшумно кружил по рядам, выныривая то справа, то слева, и смотрел на меня, смотрел, не отрываясь.

Я не стерпела этого долго. Швырнула тряпку в корзину.

— Ищешь чего, барин? Спину мне прожжёшь скоро.

Он привалился плечом к полке. Тонкая, змеиная усмешка тронула губы.

— Нашёл уже. Крайне любопытный экземпляр. Вы со всеми так дерзки?

— А вы на всё так пялитесь?

Тут из-за угла наконец-то выкатился Данко. Увидел нас, побледнел, схватил меня сразу за локоть и поволок в подсобку.

— Одурела, Мирка?! — зашипел он мне в самое ухо. — Этот чужак из самой Веретети. Серебром платит не глядя. Не задирайся с ним!

— Он кружит вокруг меня, как коршун!

— Пусть хоть пляшет, лишь бы монету нёс.

Когда чужак ушел с покупкой, Данко остался стоять за конторкой, красный как клюква на снегу. Уши пылали, глаза бегали. Я оперлась локтями о столешницу.

— Что ты ему сбыл, Данко? Запретное что-то?

Он замялся, теребя бороду.

— Да так. Обычный трактат... Мирка, иди полки протирай — работа ждет.

— Работа не волк, в лес не убежит. Я тебе не батрачка, а помощница. Подождет меня пыль, не улетит.

— Иди отсюда, кому сказал!

— Не пойду, пока не скажешь, что тот бледный барин купил.

Данко тяжело вздохнул, будто стон испустил, и сунул мне тонкую берестяную обёртку, снятую с проданной книги. Я вчиталась в вязь — и у меня аж уши со стыда загорелись.

«Плод услады. Наставление о телесном рукоделии и ночных утехах, дабы ложе супружеское медом исходило».

Срамная книга?? В городищах за такие вещи плетьми на площади били!

— И ты ему это отдал?! — ахнула я.

— За пять серебряных! — Данко тряхнул увесистым мешочком перед моим носом. — Сказал, невесте в дар повезёт.

Тьфу, мерзость какая. Этот белобрысый чужак с глазами мертвеца — и покупает такое. Для невесты, значит. Чудеса. Чего только нет на белом свете!

На третий день моей службы в читальне я села писать весточку отцу. Он бросил нас два года назад, когда мать начала харкать кровью. Сбежал в соседнюю весь, нашел себе бабу здоровую да кожей торговал там.

Острое писало в моих пальцах со скрипом царапало бересту:

«Хворь матушку съедает. Зима лютая. Помоги серебром, ради крови родной».

Отдала грамотку проезжему гонцу.

Ответ пришел скоро. Куцый огрызок коры, а на нём корявые буквы:

«Самим жрать нечего. Взрослая стала, Мирка. Живите как знаете».

Слёзы обожгли глаза, но я их сглотнула. Злость оказалась терпимой. Я схватила уголь и нацарапала поверх его слов:

«Помрёт мать — на весь уезд ославлю, что Гордей Костич родную кровь мору сдал! Жди славы, батя».

Отдала гонцу и осталась в читальне одна. Вечерело. Стылая синева ползла по углам.

И тут по коже снова прошел сквозняк. Тот самый, когда спиной чуешь чужой взгляд.

Я подошла к окну, подышала на мутную слюду и протерла пальцем круглое пятнышко.

Там, за сугробами, у самой кромки леса, где начинались лесные угодья, темнел чей-то силуэт. Обычный мужик на таком холоде уже запрыгал бы на месте или уткнулся носом в шубу. Этот не шевелился. Ветер трепал на нём полы тёмной одежды, в лицо летела снежная пыль, а он даже глаз не зажмуривал. И смотрел прямо на мою избу. В упор.

Я отпрянула от страха, спиной ударившись о печной угол.

Горло перехватило от дикой догадки: Идан не вернётся.

Сладкие думы

ЗАМОК БЕЗСМЕРТ

Томор вытянул ноги к очагу. Пламя лизало закопченные личины Велеса и Перуна на каменном камине, но жар не брал стылую кровь багряного. На коленях покоился фолиант, переплетенный в рассохшуюся телячью кожу. Томор медленно водил длинным когтем по тиснению. Страниц он так и не открыл.

Он смаковал эхо ушедшего дня.

Женщины, которых Вальдемар приводил в горы, пахли одинаково — страхом и готовностью подчиняться. Девица из Мглани выбивалась из этого ряда. Смотрела исподлобья, но зло, словно прижатая к земле рысь. Обычная смертная, подумал Томор: её потолок — возиться с детьми в избе да слушать, как за околицей воют волки. Но её сердце стучало слишком громко. Он слышал. Этот частый, упрямый толчок крови до сих пор зудел у него в ушах.

Томор поскрёб ногтем обложку «Плода услады». Написал же кто-то. В памяти отпечаталось, как девица покраснела шеей и шумно сглотнула, едва разобрав буквы на бересте. Он наблюдал за реакцией из теней. Почти две сотни лет его ничего так не развлекало.

Сквозняк качнул фитиль. Митро показался из угла, из темноты зала. Шагов его Томор не расслышал, нос сам уловил мёртвый, сладковатый запах — так несло от каждого, кто долго терся в багряных низинах.

— Опять в бумажках ковыряешься? — Митро заговорил с натугой. Глаза у него зацепились за обложку на коленях брата. — Новая? Где взял?

Томор лениво перелистнул страницу. Для его глаз буквы всё равно расплывались.

— Раздобыл в одной дыре, — ответил он, не глядя на брата. — В Заозерье. Лавка там есть старая. И девка при ней… любопытная.

Митро повёл носом, шумно втягивая воздух, будто вынюхивая обман в словах брата. Своих сородичей провести трудно, ложь они чуяли сразу, но Томор умел прятать мысли так, что снаружи ничего не проглядывалось.

— Мой брезгливый брат загляделся на какую-то девку? — Митро хмыкнул. — Должно быть, редкая красавица.

Томор откинулся на спинку и прикрыл глаза, будто ему вдруг стало смертельно скучно.

— Куда там. Деревенская баба — кость широкая, руки как у кузнеца. Несет от неё луком за версту. А орет так, что пьяный ловчий обзавидуется.

Митро скривил губы, обнажив удлинившиеся клыки.

— Брешешь.

— Отчего же? — Томор ядовито улыбнулся. — Уродство порой бодрит не хуже смазливости. В нём есть… изъян. Гнильца, в которой хочется поковыряться.

Митро выдавил из себя утробный звук и попёр к ступеням в ледник. Томор дождался, пока скроется его спина, и перестал улыбаться. Брат ушёл сомневающимся, но драку без повода не затеет. По крайней мере, пока.

Под потолком погреба висела туша оленя в мешковине. Митро дошёл до неё в темноте, забил пальцы прямо под ребра зверя и рванул на себя, выламывая кусок волокнистой мякоти вместе с ледяной коркой. Набил рот, сдавил зубами. По шее мазнуло чем-то теплым. Насыщения не случилось.

Вкус отсутствовал. Точно набрал в рот речной грязи со дна.

На губах всё ещё стыл иной вкус. Кровь Идана. Этот вкус въелся в нёбо, прошил мозги.

Митро привалился затылком к покрытой инеем стене, тяжело дыша. Перед внутренним взором снова вспыхнуло чужое, украденное видение. Мглань. Запах талого снега. Тонкие девичьи ключицы. Смех. И самый большой секрет охотника. Идан боялся. Боялся не клыков во тьме, а богов и проклятий. В мыслях он давно таскался по весёлым теремам, лапал податливых, жирных девок, предавая свою чистую суженую, но наяву трусливо замаливал грехи, не смея прикоснуться к ней.

«Гниль. Жалкий смертный трус», — подумал Митро и сжал кулак так, что оленье мясо превратилось в кровавую кашу.

Митро колотило. Перед глазами крутилось одно и то же: он приходит в Мглань по весне, перешагивает через мазаный дегтем порог и встает перед ней. Твой суженый был швалью, скажет он ей. Искал блудниц, а молился чурбанам. Я никому не молюсь. Давай сюда свой страх. В его дурной башке она не выла от скорби. Смотрела в упор, и в зрачках у нее было то же самое черное полымя, от которого у него самого горели потроха.

Митро с маху всадил кулак в камень. На щеки сыпануло крошкой. Внизу живота потяжелело, скрутило тугой, злой судорогой. Поймать бы. Смять в охапку. Выжать до капли.

Нельзя. У нее жизнь одна. Хрупкая.

А наверху Томор продолжал листать старую бумагу. Брат его слеп в своей дурной тяге. Дикий зверь ломает хребет и оставляет после себя лишь требуху. Глупый зверь тот. Настоящий хозяин забирает чужую волю медленно и по доброй воле жертвы.

Завтра он снова вернётся в Мглань. Пройдет сквозь бесполезные обереги на воротах — только нутро сводит от этой дряни, никак больше побрякушки намоленные не мешают их багряной натуре. Он зайдет в избу, что читальней зовется. Бросит на деревянную стойку тяжелую серебряную монету и заставит ту девку искать новую книгу для него. И будет ждать, когда до нее наконец дойдет, кто именно стоит перед ней.

Томор с довольным видом закрыл книгу. Слишком долго он не охотился.