Багряная метка

Лисавета Челищева

Багряная метка

Пролог

Задолго до того, как пагуба получила имя, грань меж Явью и Навью начала гнить. Ночи растянулись на шестнадцать часов. Из топких болот поползла хмарь, а вековые ели давились собственными корнями. В глухомани, стиснутой каменными хребтами, стояло городище Обзань — цитадель из замшелого плитняка. Обзань держала за горло весь лесной край. Веси платили ей дань, скованные круговой порукой, лишь бы откупиться от того, что уже шевелилось во мраке.

А глубже, у самых отрогов гор Веретети, пряталась деревушка Мглань.

Её тяжелые, рубленные в три этажа избы врастали нижними венцами в стылый наст. Когда Морана сковывала реки льдом, а под окнами, хрустя снегом, рыскало волчье племя, во Мглани не знали ни голода, ни мора. Пока кочевники выжигали южные земли, здесь пухли от сытости клети.

И мгланцы знали цену этой сытости.

В каменной кишке Веретенских пещер, куда не пробивался даже полуденный луч, жила хозяйка гор. Местные звали её Вереной, не ведая, что молятся не богине, а Праматери — первому удачному детищу тьмы, вышедшему из-под ножей волхвов-кровопролийцев. Когда земля скудела, старейшины несли в горы требу.

Каждые несколько зим брали парня покраше, не старше двадцати весен. Скручивали его волоком, ломали пальцы, чтоб не ерепенился, и тащили на капище. Вязали сыромятными ремнями к скале. Выживет к четвертому утру — значит, хозяйка гор приняла его плоть. Тогда в живую грудь жертвы вбивали дубовый кол, пуская горячую кровь, и засыпали мерлушку землей заживо.

Никто не шёл к горе сам. Но община исправно платила кровавый налог. Иногда даже раньше срока — если ревнивые девы в деревне начинали грызться из-за одного парня, старейшины просто отдавали смутьяна во тьму.

В тот год у знахарки Рогнеды вымахали сыновья: чернявый охотник Митро, белобрысый, как таволга летом, Томор и тихий русый Лукаш. Порода в них играла дурная, порочная, резала глаз и девкам, и замужним бабам. В старших сыновьях словно не кровь бродила, а хмельное сусло.

По лету, когда чаща дурела от запаха медуницы, братья уводили деревенских девиц на сеновалы. Стравливали их, как сук. Митро брал с размаху, до багровых пятен на девичьих бедрах, до прокушенных в кровь губ — жадно, по-звериному. Томор же тянул жилы медленно, с барской ухмылочкой, заставляя девок ползать на коленях и вымаливать долгожданное соитие.

А Лукаш, самый младший, всегда прятался в тени лапника. Глотал судороги, пялился лихорадочными глазами на переплетение лоснящихся тел, пачкая руки в одиноком, стыдном восторге.

На рассвете они вваливались в родовую избу, пропахшие овсяной соломой и блудом. Рогнеда встречала их с ухватом:

— Волки бешеные! Допрыгаетесь, разверзнется под вами твердь когда-нибудь!

Митро скалился, тиская мать за плечи горячими ручищами:

— Сами вешаются они, подолы рвут. Наша ли вина, что мы из такого воска леплены, что глаз не отвести?

Томор лишь щурился:

— Сорная трава, матушка. Сама под косу ложится. Чего не косить-то?

На Купалу Митро попортил Любаву — дочку верховного старейшины. Уволок в папоротники, выжал досуха на волчьей шкуре и бросил. Девка тронулась умом. Сохла, каталась по половицам, лила свою заговоренную кровь ему в брагу, вязала узлы-наузы на его одеждах. Ничего не брало Митро. Рогнеда, мать его, молча жгла неумелые подклады девицы на углях, отшептывая порчу от сына.

— Отступись, — хмурилась она над котлом. — Старик за дочку свою с нас шкуру спустит. Что вы творите?

— Перебесится, — отмахивался Митро.

Но по осени во Мглань притащился Вальдемар — приёмыш из чужой веси, ставший братьям Рогнеды ровней. Закадычный друг, такой же охотник до чужого бабьего крика. Упившись мухоморного отвара однажды, они сбили девок в кучу на овсяном поле. Любава пошла на пьяный гогот и из-за ольхи увидела всё: чужие губы на губах Митро, их сплетенные руки, ненасытную похоть.

Наутро рыбаки сетями достали несчастную девушку из черного бочага в лесу. Глаза выкатились, в губах — зеленая тина.

Старейшина почернел от горя за дочку. Тайный совет Мглани решил коротко: выкорчевать заразу из деревни с корнем, отдать кровавой горе всех троих братьев разом. Заодно и приёмыша, их дружка, прихватить.

Ночью кузнецы выбили двери дома Рогнеды. Сонных братьев скрутили теплыми, прямо с постелей. Порвали рубахи, потащили волоком в горы всей деревней.

На алтаре их разложили рядком. Горный ветер поглотил тонкий визг Лукаша, ругательство Митро и надменный шепот Томора. Дубовые клинья сочно хрустнули, проламывая ребра их молодых грудин. Кровь, густая от хмеля, залила обледенелый гранит. Мглань наконец выдохнула, спихнув изувеченные тела братьев в глубокую яму.

Они не знали, какую хтонь разбудили.

Рогнеда не выла по-бабьи. Смерть всех сыновей выпотрошила её нутро наружу. Она скинула расшитые поневы, обернулась в дерюгу и босая, оставляя на насте кровавые следы, ушла во тьму Веретенских пещер, где по слухам жила Она.

Рогнеда не просила. Она била кулаками по сырому камню, требуя кровавой мести, пока не переломала все фаланги. И Хозяйка Гор откликнулась на ее мольбу.

Сделка с Праматерью ломала человеческое естество. Тьма летучих мышей облепила знахарку. Они жрали её заживо, выцеживая материнское горе из вен. Три луны Рогнеда гнила в прохладном мраке пещер, пока довольные селяне набивали животы свежими караваями.

А потом мёртвое сердце женщины стукнуло. Лишенная кожи, Рогнеда поползла по камням, ловя мышей и дробя выросшими клыками их хрупкие кости. Она впитала их черную кровь, их хищную слепоту и слух. Когда она вновь открыла глаза, в глазницах тлел багровый уголь. Первая обращенная из нового извода.

В ту же ночь Рогнеда разрыла курган, где покоились ее мальчики. Обломанными когтями выдрала дубовое гнилье из груди сыновей, вдунула в них навий холод, подняв из мертвых. К ним встал и Некрас, её муж, когда-то давно погибший на охоте, — холодный, отстраненный, принявший проклятие вечности жены и вставший во главе нового выводка.

Они назвались Безсмерт. Семья восставшая из Нави.

Деревня Мглань той длинной ночью захлебнулась в крови. Митро рвал кадыки мужикам, заливая алым пожарища; Томор аккуратно ломал хребты, тем кто когда-то ломал его; Вальдемар пил девок до сухой шелухи. Выжгли почти всё в деревне. Рогнеда не тронула лишь двор семьи Костичей — там жила её подруга давняя Агафья, носившая ей сухари и молоко во время траура, — да дом Белозеров, где жил возлюбленный Агафьи. Она не стала крошить чужие судьбы до конца.

Минули века. Мглань отстроилась, обросла новыми избами и дворами, чистыми частоколами, забыла старых волхвов и богов.

На вершине неприступной скалы, в городище, утыканном идолами, застыли во времени четверо в своей крепости. Время не брало их плоть, лишь скручивало рассудок. Рогнеда держала их в узде века, пока сама не шагнула в бездну, устав от багряной жажды и оставив сыновьям лишь один завет — не лезть никогда к людям.

Но теперь над Мгланью снова нависла тень. Лучшие девки общины начали пропадать в дремучих лесах. Их находили у гор спустя время — выстуженных, пустых, с разорванными воротами рубах. Деревня шепталась, что старая Хозяйка Гор проснулась после долгой спячки.

Они не знали, что в мёртвых горах, где давно истлели птичьи кости, зреет нечто иное. Багряное семя искало выход, а высшим хищникам больше не хватало просто крови — им потребовалось живое тепло.

Утро в Мглани

Половицы жгли пятки въедливым холодом. Мирка сбегала по скрипучим ступеням скорыми шагами, не давая босым ногам прильнуть к выстуженному лиственничному тесу. Русые космы, с вечера не знавшие гребня, путались на плечах, лезли в лицо. Под мышкой она зажимала тяжелый, обернутый в заскорузлую телячью кожу переплет — Данко вчера вечером сунул его в полутьме читальни, шепнув на прощанье: «Перелистаешь до зари и неси назад. Не дай бог старейшины перехватят — вместе на колу сохнуть будем».

В горнице сипло, с угаром дымила печь. Мать сидела у самого зева, укутавшись по самые уши в выцветший козий платок. Лицо Умилы с утра отдавало серым оттенком, а под глазами залегла синева. Завидев дочь, женщина выдавила тень улыбки, пальцы ее судорожно, без остановки теребили льняную бахрому на скатерти.

На столе остывала глиняная кружка. По горнице несся тошнотворный дух полыни и растертого пепла — этим отваром Умила пыталась глушить кашель.

— Не приходил? — вместо приветствия спросила Мирка. Голос спросонья звучал шершаво.

Она подступила к матери, прижалась губами к ее горячему, липкому от пота лбу. Жар спал за ночь, но глаза еще блестели.

— От Гордея-то? — Умила отвернулась к печному полусвечнику, тяжело сглотнула. — Не было его. В Заречье мужики ковочные видали его. Пьет у новой бабы своей, дом наш под залог закладывает...

Мирка только зубы сжала от гнева. Слов тратить на гулящего отца не стала — и так всё ясно было. Она подошла к оконцу, ногтем соскребла иней с мутного стекла.

За частоколом лежал мертвый, выстуженный наст. Ни следа, ни птичьей лапы. Только черные, корявые стволы дубов да снежная стена вековых елей там, где кончалась чистая земля и начинались Багряные угодья. Лес не просто стоял — он дышал в сторону деревни сырым морозцем, ограждая живых от мертвых земель. Сколько Мирка себя помнила, этот мрак за воротами не пугал ее, а манил даже — горячо, неотвратимо, будто там, среди багряных озер и ядовитых болот, лежал ответ, за чем её вообще на этот свет выплюнуло.

Она отлепилась от окна, оглядела скромную горницу.

— А малая где?

Умила пригубила горькое зелье, поморщилась, пытаясь скрыть озноб в руках:

— К Чураку сбегала. За сушеной мятой да зверобоем. У нас в сундуке одни стебли трухлявые остались...

Мирка аж осанулась, вскинув бровью:

— Совсем с ума сошла одна идти? Куда ты смотрела, ма? За порог одну выставить? Нынче ж туман с гор валится, а ей тринадцать весен всего! Забыла, как у Белозеровых девка в прошлый солнцеворот до ветру вышла да не вернулась? Только рубашку драную на ельнике и нашли!

— Мирка! Не нагнетай мне тут. Да что с ней станется, на улице ж светло еще... — пробормотала мать, но взгляд потупила, виновато вжав голову в плечи.

Мирка не стала дожидаться сестры. Сбросила книгу на лавку, мгновенно влезла в жесткие, пропитанные дегтем юфтевые сапоги. Кожа на задниках заскорузла от мороза, больно въелась в пятки. Сорвав с крюка засаленный овечий тулуп, она накинула его наголову и выскочила на крыльцо. Засов тяжело загремел за спиной — Мирка дважды дернула скобу, проверяя, плотно ли села дубовая плаха.

Во Мглани дышалось тяжело с недавних пор, с саднящей гарью. Каждая изба здесь защищалась как могла: пороги были щедро измазаны смолой с пеплом, над воротами висели пучки заговоренного можжевельника, а у колодцев дежурили мужики с серебряными ситами — процеживать питьевую воду от кровавой взвеси. Из редких труб валил сизый дым: жгли коровьи кизяки и отсыревшую осину.

В лавке Чурака пахло сушеными кореньями, а не чем-то съестным. Едва Мирка переступила порог, ей в лицо ударил печной чад. Пришлось прокашляться.

Видана карабкалась на покосившийся берестовый табурет, вытягивая тонкую, по-птичьи хрупкую шею к верхним полкам, где среди мешков с солью висели желтые веники зверобоя.

— А ну стоять! — рявкнула Мирка, подлетая к табурету.

Видана от неожиданности ойкнула, поскользнулась на гладкой доске и чуть не рухнула в кадь с квашеной капустой. Мирка сгребла ее за загривок, сдернула на пол, крепко сжав тонкие пальцы сестры в своей ладони.

— Ты чего дуришь?! — малая надула губы, попыталась вырвать руку. — Я ж за травой!

— Я тебе дам «за травой»! — сквозь зубы процедила Мирка, таща ее к выходу. — Ещё раз одна из избы шагнешь — сама лично в погребе на цепь посажу. Дома сидеть, у печи!

Чурак, молча сидевший в углу за прилавком и строгавший осиновый клин, лишь тяжко вздохнул, подперев щеку кулаком. Он проводил сестер Костич мрачным взглядом человекa, который слишком хорошо знает, чем кончаются прогулки молодых девок по зимнему первопутку, но называть вещи своими именами не стал. За такие слова во Мглани быстро пускали под лед.

За околицей ветер сдох. Свежий наст под подошвами крошился с стеклянным лязгом. Видана семенила следом за сестрой, помалкивала. Мирка прикидывала в уме, на сколько дней хватит жалкой горсти перловки и что нести к Чураку на обмен — медный таз или отцовский полушубок. Мать таяла с каждым днем, как восковая свеча на сквозняке.

У самых ворот малая дернула её за рукав:

— Возьми меня на частокол? Помогу.

Мирка стряхнула её пальцы.

— Ещё чего. Я одна пойду. Дров наломаю. А тебе, если высидишь у печи, пустоцвет принесу. Морозовый.

— Брешешь. Они ж под снегом не выживают.

— Эти — выживают.

Она затолкнула сестру в сени, швырнула кулёк с травами на лавку. Схватила из угла пеньковую вервь, обмотала вокруг кулака и двинула к лесу.

Мёртвая черта начиналась сразу за кольем частокола. Мирка нырнула под низкие, облепленные колючим инеем лапы елей. Сугробы здесь намело по самое бедро — она продиралась с трудом, проваливаясь, глотая ртом мороз, дерущий горло. Ломала сушняк с хрустом. До сумерек оставалась всего пара часов, а багряные земли не прощали тех, кто мешкает после заката.

Чаща замерла. Затихло все вокруг. Мирка выпрямилась. Спину кольнуло чужим взглядом — так смотрит в затылок голодное зверье.

Она резко обернулась. Никого. Лишь пепельные стволы да синие провалы теней. И вдруг на кривой лапе старого кедра мелькнуло рыжее пятно. Векша. Зверёк замер, вцепившись коготками в кору, уставился на человека чёрными буркалами.

Мирка выдохнула облачко пара. Порылась в кармане тулупа, выудила пару кедровых шишек, бросила в рыхлый снег.

— Бери, пока дают. Нынче всем тошно.

Векша юркнула вниз. Мирка отвернулась к сухостою, не ведая, что тремя саженями выше, слившись с узловатой корой, распласталось нечто иное.

Он вжимался в ствол, не дыша. Чёрные, ороговевшие когти намертво впились в промёрзшую древесину, выдавив каплю смолы. Видел, как она клонится к земле, как натягивается холст застиранной рубахи на спине, как обнажается пульсирующая жилка на ее шее. В ноздри бил запах девицы — сладкий, правильный, сводящий с ума. От него болезненно сводило клыки. Молодая, горячая кровь искрилась под её кожей, обещая излечение, о котором он так просил в частых кошмарах.

Так хотелось ему сорваться вниз. Распороть, вылакать это живое тепло до дна, сожрать вместе с криком.

Но он висел неподвижно. Тяга по человеческой крови рвала нутро, путала звериные инстинкты Безсмерта с человеческой тоской. Это был уже не просто голод. Эта мания ломала его изнутри.

Мирка стянула валежник в плотную вязку, закинула на горб. Верёвка больно врезалась в ключицу. Обратно шла ходко, увязая по колено, почти бегом, ни разу не обернувшись. Затылок жгло всё сильнее, но она знала: покажешь лесу страх — не выйдешь.

Когда сапоги ступили на утоптанный снег деревни, сизые сумерки уже сожрали околицу. Мирка сбросила вязанку у крыльца, потянулась к дверной скобе.

И тут от хлева — там, где держали единственную тощую козу — донёсся звук.

Удар об стену. Возня. И сиплый, булькающий хрип, от которого по спине пополз ледяной пот.

Верёвка выскользнула из пальцев и шмякнулась в подталый снег. Мирка метнулась к хлеву — створка была снята с крюка и едва слышно поскрипывала на ветру.

Она толкнула доски плечом и шагнула в сырую темь. Пахло прелой соломой, выстуженным навозом и… осклизлым духом свежепотрошеной туши.

Пеструшка лежала на боку. Брюхо ей разворотили от паха до грудины.

У Мирки перехватило дыхание от картины перед глазами. В тот же миг за спиной, со стороны крыльца, взвился тонкий, отчаянный девчоночий визг. Видана. Прибежала на шум, застыла на пороге, зажав рот обеими ладошками.

— Тихо! — Мирка развернулась, сгребла сестру за плечи, прижала к себе так, что у той перехватило дыхание. — Тихо ты, не кликай лихо!

Девчонка забилась в её руках, задыхаясь от слез, уткнулась носом в Миркин тулуп.

— Ступай в избу. Слышишь? Задвинь засов на два оборота, подставь колья. Я вслед за тобой.

— Не оставлю... Мирка, мне страшно!

— Иди! — отрезала Мирка, толкнув её к крыльцу. — Быстро! За матушкой пригляди!

Видана метнулась по снегу к дому, спотыкаясь и роняя слезы. Стукнула тяжелая дубовая дверь, изнутри глухо прошел засов.

Мирка осталась одна. Она опустилась на одно колено подле козы. Разорванная брюшина выглядела так, будто её драл крупный зверь — края рваные, размочаленные. Но в самой туше не осталось ни капли жизнетвора. Сосуды спались, стали сухими и серыми, точно высушенные.

Она осторожно повернула тяжелую голову животного. На белой плоти у загривка темнели два глубоких прокола. Не волчьи клыки, не когти рыси. Края отверстий — ровные, белесые, словно прижженные горячим воском. Расстояние между ними — ровно в два пальца.

Мирка ткнула подушечкой пальца в бескровную плоть вокруг укуса. Палец остался сухим. Всю выпили, до капли, пока животина ещё билась в соломе.

Встала, вытерла заскорузлую от сажи руку о подол. Вышла наружу, притянула дверь хлева, вогнала дубовый брус в железные петли и проверила, плотно ли сел. Холод от земли пробивал даже сквозь чесанки, полз вверх по ногам, сжимал затылок.

В сенях Мирка задвинула железные засовы, проверила рамки и ставни. На пороге лежал свежий слой пепла и толченых углей — защита чистых деревень, которая сегодня казалась тонкой паутиной против того, что бродило за частоколом.

В горнице чадил светец. На лавке, съежившись, плакала Виданка. Матушка Умила — бледная, с темнеющими под кожей на шее синеватыми прожилками от болезни — молча гладила младшую дочку по спутанным волосам.

Мирка подошла к печи, подкинула бересты в угли. Руки не слушались, но она сжала их кулаки, пока те не угомонились.

— Отныне до рассвета никто за порог ни ногой, — произнесла она тихо. — Окна занавесить ветошью. А как солнце встанет, я пойду к старейшинам. Расскажу им, что скотины у нас больше нет.

Она не стала говорить про две ровные дыры на шее Пеструшки. Не стала говорить, что так не режет ни один зверь. Внутри у девушки всё заледенело: защита Мглани дала брешь. Багряную заразу больше не удерживали ни дёготь на воротах, ни серебро, ни сушеный полынный угар. Лес подошел слишком близко.

Шла беда.

Крепость Безсмерт

Наст под сапогами не издавал звука — Митро умел скользить по той узкой полосе у плетня, где сбитый ветром снег твердел до плотности кости. За спиной остывала деревня Мглань: пригнувшиеся к земле избы, уткнувшиеся носами в сугробы, редкий нитевидный дым из печных труб, гаснущий в беззвёздном выстуженном небе.

Смоляную коровью тушу в хлеву он бросил без сожаления. Не скотина была ему нужна.

Она.

Та, что намедни стояла под замёрзшей сосной, протягивая к шелудивой белке озябшую ладонь с кедровыми орехами. Та, что таскала из ельника валежник и знать не знала, что за её затылком из хвои пристально смотрит сама смерть.

Он мог бы прижать её к срубу. Впиться в жилу на шее, испить досуха. Но человеческая кровь для их багряной породы — не просто водопой. Это мост. Глотнув из её горла, он забрал бы не только хмельное тепло — он впустил бы в себя всю её нищую, горчащую жизнь. Забрал бы её хрипящую материнскую обузу, плач малолетней сестрёнки у дырявого корыта, тоску по пропавшему отцу, страх перед холодными ночами, когда в углах трескается бревно. Вся эта людская муть осела бы в нём чёрным илом, выжигая нутро годами. Загадка в ней сошла бы на нет. Смертная девка стала бы понятной, как выскобленная дочиста деревянная миска.

Митро помнил тот единственный глоток из людского горла, сделанный по молодости и глупости. Чужая память тогда вошла в него калёным железом, оплела сердце, и каждый вздох тогда рвал грудь изнутри, пока он выхаживал себя в темнице под замком. С тех пор Митро зарёкся. Проще было давить лесное зверьё — простое, безмысленное, быстро гаснущее.

Но от Мирки пахло иначе. Не страхом. И её сердце стучало в груди ровно, даже когда затылком она чуяла его невидимое присутствие среди лапника. Это тревожило багряного — древний зов, что дремал в нем веками, вдруг зашевелился, раскрыл свои слепые бельма.

Гнездо Безсмертов заново облепило скальный клыкастый гребень. Крепость стягивала вековые ели, глуша звук шагов.

Митро поднимался по осыпи на ощупь. Гранитные плиты, тесанные ещё до Великого Мора древними камнерезами, Уходили в тёмную высь. Лишайник покрыл их заскорузлой коркой, схоронив старые узоры. В узких нишах меж каменных глыб скапливалась замерзшая вода — когда-то там стояли плошки с жиром и жгли огонь, чтобы отпугивать ночных тварей.

Митро остановился у дубовой кованой двери. Провёл ладонью по потемневшей от сырости древесине и толкнул её внутрь.

В зале сквозило стужей. Из освещения — лишь один чадящий лучинник в железном светце у очага. Тень от массивных потолочных балок лежала на полу, поджигая хозяина.

Митро сбросил с плеч отсыревший волкобой, встряхнул его, сбивая налипший иней, и бросил на сук, вбитый в каменную кладку.

— Ну что, промысловик? — выплыл из тёмного угла Томор.

Он подпирал плечом изъеденный точильщиком стол, скрестив руки. Светлые волосы падали на лоб, карие глаза поблескивали хитро и голодно, точно у хорька на подворье.

— Опять под чужими плетнями колобродил? Всё упиваешься духом какой-то смертной девицы из Мглани?

Томор скалился, обнажая клыки — ровные, белые, без единого изъяна.

Митро молча шагнул к дубовому кувшину, зачерпнул ковшом ледяной воды, но к губам не поднёс. Подержал у подбородка, чувствуя, как от воды тянет погребной сыростью.

— Я не колобродил.

— О, ну да, ты у нас теперь хранитель девичьего тела, — Томор сделал шаг вперед, садясь на лавку и опершись локтями о столешницу. — Вторую седмицу на ветках торчишь над ней, точно сыч. Мать бы тебе башку открутила за такие промыслы. Вбивала же в нас из века в век: девки из деревни — это вынужденная подпитка. Пришёл, взял, если очень приспичило, зарыл кости под кустом. А ты вокруг неё впритирку пляшешь.

— Она — не добыча, — оскалился Митро.

— А кто она тебе? Невеста? — Томор подался вперед, сузив глаза. — Сколько ей? Семнадцать? В их весях в эти лета девок уже по сеновалам портят да замуж спроваживают. Сколько парней её по кустам за подол щупали, а, братец? Сколько на обжинки в соломе с ней валялись? Зачем тебе такая?

Митро сжал ковш, прикрыв холодные веки.

— Не касался её никто. Она не для того в Мглани растёт, чтобы её мужичьё грязное пачкало.

— Ишь ты! — Томор встал, разминая затекшие плечи, и с тихим смешком прошёлся вдоль стены. — А для чего же? Чтобы ты на неё с ёлки смотрел, пока она не сморщится, как печёное яблоко, да не ляжет под крест? Или обратишь ее? Забыл, как прошлые, кого мы пытались спассти кровью, в Веретенских пещерах свои пальцы до костей об камни сгрызали? Забыл, как мать над ними топор заносила, чтобы облегчить участь наших “игрушек”?

— Закрой пасть, — Митро шагнул к брату, наливаясь яростью.

Томор даже не качнулся. Лишь улыбнулся ещё шире, обнажая белые дёсны:

— Припала она тебе к душе, погляжу. Ну ничего. Может, я сам завтра до Мглани наведаюсь? Погляжу, что там за ягодка такая растет. Может, перехвачу её в лесном овраге, потешусь...

Когти Митро выскочили мгновенно, разорвав кожаные рукавицы. Он сгреб Томора за ворот, прижав к каменной кладке так, что с потолка посыпалась пыль на их плечи.

— Сунешься — живьём кости переломаю.

Томор молча вырвался из хватки, оттолкнув Митро плечом. На его шее остались четыре глубоких белых шрама от когтей брата — кровь не выступила, жилы лишь налились темной синевой. Крови в их телах давно не было.

— Совсем сдурел от своего поста, — пробормотал Томор, отступая к крутой лестнице, ведущей на верхние ярусы к старым арсеналам. — Ступай на мороз, охладись. А то глядеть тошно.

Из нижней подклетной тьмы потянуло запахом пьяного сыченого мёда. На ступеньках показался Вальдемар. Он тащил за собой за локоть рыжую девицу — растрёпанную, в исподней льняной рубахе с распущенной шитой тесьмой. Девка пошатывалась, тёмные глаза её были мутны от заговоренного пойла, а на губах гуляла бессмысленная, пьяная улыбка.

— Эй, супостаты! — хохотнул Вальдемар, вываливаясь в залу. В другой руке у него болтался глиняный глечик, из которого на каменные плиты плескалась тёмная жижа. — Смотрите, какую кралю в Веретети из веселого терема увёл. Младой кличут. Два дня со мной попирует, потом назад отнесу, хозяйка и не спохватится.

Митро смерил пришельца тяжелым взглядом.