Багряная метка

— Строптива ты, — пропел он вслед, ступая шагом в шаг по моим следам.

В бревенчатом нутре читальни стоял покой. Я подвела его к дальнему углу, где громоздились лечебники по травам, указала на нужные корешки. Томор выудил парочку, перевернул несколько пергаментов, усмехаясь каким-то своим, ведомым лишь ему мыслям. Я спиной чуяла, как его взгляд то и дело соскальзывает с букв на мою шею, и упрямо воротила нос к окну.

— У меня к тебе иная просьба будет, Мирушка, — вкрадчиво позвал Безсмерт. — Покажи-ка мне ту вещь, к которой у тебя самой душа лежит. Что тебя в этих стенах больше всего манит?

Я нарочно долго шла вдоль полок, трогая пальцами пыльные корешки. Пыталась вспомнить, где лежат интересные рукописи, но в голове как назло крутился только тот срамной переплет с картинками, который он забыл в сугробе. Я тряхнула головой, чтобы выкинуть эту чушь, но белобрысый барин уже очутился сзади.

— Знаю ведь, о чем думаешь. Ну же, не прячь глаза, — он наклонился к самому уху, и мне в шею пахнуло холодом, будто из ледника. Почему он такой холодный? — Я ведь без торгу всю полку с лечебниками забиру, если признаешься. Так что не скромничай. Открой ту главу, на которой в первый раз застряла. Любопытно мне глянуть, что тебе по вкусу там.

Рука сама полезла под фартук, где лежала припрятанная книга. Я раскрыла тяжелый переплет на той самой странице, что запомнила, и перелистнула лист. Картинка там была знатная: мужик навалился на девку всем телом и запустил пальцы ей прямо между голых бедер. У меня аж уши со стыда загорелись.

Томор глянул из-за моего плеча, мазнул глазами по рисунку и ухмыльнулся.

— Знаешь толк, милая. Хорошая глава.

— Домой мне надо, — я с маху захлопнула обложку, так что пыль полетела. — Поторговали, и ладно. Данко потом деньги сочтет.

Я припустила к выходу, путаясь в подоле, но у самой двери все-таки обернулась. Томор так и стоял у полок, прижимая к груди охапку лечебных свитков. Довольный, гад, будто рыбу на крючок поймал.

— Рад знакомству, милая. Очень рад.

— И тебе не хворать, — буркнула я, налегая на дверное кольцо. — Только все равно врешь ты. Не верю я, что ты из нашей Мглани. У нас таких отродясь не водилось.

Он промолчал, только прищурился. Так и проводил меня взглядом до самой улицы.

Схватка интересов

ЗАМОК БЕЗСМЕРТ

Томор пинком распахнул дубовую дверь. Створка с маху ударилась о стену, и с его плеч на каменный пол полетел ком снега. В глубине залы, у самого огня, лежал Митро. Он закинул руки за голову и молча разглядывал угли.

Митро повернул голову на грохот.

— Видел я её, — Томор сбросил мерзлый кафтан на лавку. — Девку эту, из Мглани. Мирка которая.

Митро сел. Не спеша, без единого лишнего движения. Вопросы задавать не стал — ни где встретил, ни когда. Просто уставился на брата.

— Трогал? — спросил он.

— Обошлось, — Томор оскалился и зашагал по зале. — Поговорили только. Смешная она. Злится, а глаза блестят. Стыдно ей — так вся шея краснеет. Живая, в общем. Я бы еще раз к ней съездил. Может, и поближе подошел бы. Потрогал бы…

Митро сорвался с места. Томор едва успел выставить руки, перехватывая его запястья. Сцепились, кость в кость, и сразу покатились по полу.

Митро вывернул руку, перехватил брата и толкнул его на стену — резные щиты на кладке треснули, на камни посыпалась щепа. Томор уперся ногами в стену, оттолкнулся и вкатил ему сапогом прямо в ребра. Митро отлетел назад, затылком сшибая стол. Тот разломился посредине, на пол со звоном полетели серебряные кубки и глиняные кувшины.

На шум из боковой комнаты вышел Вальдемар. В руке он держал чашу с медом. Прислонился спиной к косяку, отхлебнул из чаши и стал смотреть, как братья ломают последние скамейки.

— Надо же, — сказал он вслух. — А я думал, вы только лаяться умеете.

С верхней лестницы спустился Лукаш. Сел на ступеньку, обхватил колени руками и замер. Смотрел на драку, не моргая.

Митро снова повалил Томора, они покатились к самой печи. От углей шло тепло, но оба даже не заметили опасной близости огня. Митро прижал брата спиной к плитам, замахнулся, но Томор перехватил его ногу, вывернулся и сам оказался сверху. Так и застыли. Оба тяжело, с надрывом хрипели — хотя дышать им давно было незачем, просто старая привычка осталась.

— Надоело мне из-за девки с тобой драться, — процедил Томор, сжимая руки брата.

Митро дернулся, попытался скинуть его, но не вышло. Тогда он просто обмяк и уставился в потолок.

— Так уйди с дороги.

— Не уйду, — ответил Томор.

— Это еще почему?

— Понравилась. Сильнее, чем думал. Мне тоже теперь скуку разогнать надо.

Томор отпустил его, отошел к стене и сел на пол, вытянув ноги. Митро так и остался лежать.

— Не про нас она, — сказал Митро. — В ней жизнь. А от нас мертвечиной несет.

— Ну и ладно, — Томор ухмыльнулся и сплюнул пепел на пол. — Мертвому тоже погреться хочется. Даже если пальцы сгорят.

***

Лукаш сидел на корточках у самого края скалы и смотрел вниз. Там, в снежной низине, затаилась Мглань. Струйки дыма тянулись из печных труб к черному небу. Из-за этого дыма, замешанного на запахе печеного хлеба, в голове багряного всплывало что-то далекое, давно забытое.

Холода он не чувствовал. Он вообще забыл, каково это — ощущать собственную кожу. Но стоило ему перевести взгляд на убогую избу на самой околице, у леса, как к горлу подступила тошнота.

Ведь когда-то, до Мора, они жили там же. Вся их семья. Мать да три брата. Лукаш помнил еще, как бегал по этим тропкам босиком, как мать давала подзатыльники за разодранную рубаху, как Митро учил его обтесывать топорище.

А после всё погорело. И они сгорели вместе с избой, чтобы очнуться уже другими — багряными тварями.

Теперь Лукаш сидел на скале и разглядывал деревню, которая когда-то была ему домом, а теперь стала загоном для скота. Для людей. Они даже пахли теперь не так, как в его памяти.

Вчера он до полуночи слушал, как старшие братья лаялись дома. Митро рычал, Томор издевался, и за этим сквозила такая злоба, что даже Лукашу стало не по себе. Интерес завладел им. Никогда прежде они из-за людей зубы не скалили, разве что из-за границ охотничьих угодий. А тут — из-за девки какой-то простоволосой.

К чему ломать копья из-за той, что через полвека сама в землю ляжет и сгниет? Зачем тратить на неё силу, когда можно просто перекусить горло и забыть к утру?

Но старшие не забывали. Перемывали ей кости по ночам. У Лукаша слух тонкий, он ловил каждое слово. «Из Мглани она», — говорил Митро. «И леса не боится, идет как хозяйка», — вторил Томор.

И младшего Безсмерта взяло любопытство.

Лукаш отродясь ничем не интересовался. Плевать ему было на людскую возню, на их короткие жизни. Но тут в груди шевельнулось смутное недоумение. Что в ней за корень такой зарыт, что братья готовы друг другу глотки перегрызть?

Он решил посмотреть сам. Просто ради ответа.

Лукаш бесшумно сошел с крутояра и пошел низом, к домам. Тропка была хоженая, хоть он не ступал по ней добрых две сотни лет. Снег под его сапогами сминался без звука, зато сам он отчетливо слышал, как за бревенчатыми стенами изб стучат сотни сердец. Живые, теплые.

Он стиснул зубы, пряча клыки.

В самой деревне стоял шум. На площади крутился народ, кричали бабы, мужики голосили. Парни тащили на шестах соломенное чучело, пахло чадом от масла и блинами.

Масленица. Смертные зиму провожают, весну кличут. Он помнил эти игрища. Когда-то и сам бегал в общем хороводе, хватал блины с пылу с жару, заглядывался на девичьи косы.

Теперь он замер тенью у околицы. Никто его не замечал, пока на него не наткнулась стайка девчат. Подкатили гурьбой — штуки четыре, румяные от хмеля и мороза.

Одна, самая бойкая, шагнула вплотную и положила ладонь ему на плечо. Глаза так и зыркали из-под красного платка.

— Гляди-ка, девки, пришлый какой! — она оглядела Лукаша с ног до головы. — Ты чьих будешь, сокол? Из горских, никак? Красив, шельма. Пойдем с нами в круг, попляшешь. Или блинцом с медом угостить?

Лукаш уставился на неё неподвижным взором. Медленно снял её пальцы со своего плеча и качнул головой:

— Оставь. Не хочу я.

— А чего ж тогда хочешь? — встряла вторая и прыснула в рукавицу. — Стоишь тут как столб верстовой. Или высматриваешь кого?

— Высматриваю, — ответил он.

— Любушку свою?

— Нет. Ответ ищу.

Девчата покатились со смеху. Та, что посмелее, зашептала подружке на ухо: «У таких пригожих парней вечно в голове гуляет. Красота мужику — только девок портить. Красота в проклятие дана таким». Вторая закивала, утирая нос.

Лукаш слышал их шушуканье до единого слова. Он подался к ним лицом и тихо сказал:

— Вы и сотой доли того проклятия не знаете.

Он повернулся и зашагал прочь. Девки так и остались стоять.

Шум праздника быстро затих позади, а ноги сами вынесли его на глухой пустырь у самого леса.

Здесь когда-то стоял их дом. Он помнил каждое бревно, каждую трещину на пороге. Теперь тут лежал ровный снег да торчал чахлый терновник. Спалили их гнездо начисто, земля на три локтя пеплом пропиталась, оттого и трава не росла.

Лукаш замер, глядя на белую пустоту.

И в этот самый миг дверь соседней избы с грохотом распахнулась. Из сеней на мороз вылетела девица. Тулупчик наспех перехвачен поясом, в руке болтается пустое ведро, а серый платок съехал на самое ухо. Она бежала, чуть не падая, оглядывалась назад и что-то весело кричала тем, кто остался в тепле.

— Да вернусь я быстро! Воды наберу только! — долетел её голос.

Лукаш оцепенел. Он узнал её сразу. Не по лицу — лица её он отродясь не видел. Он учуял её так, как чуют живую воду посреди солончака. Жар от её кожи и пар из девичьего рта долетели до него мгновенно.

Младший Безсмерт понял: братья не врали. Она была другой. Настоящий костер посреди ледяной деревни. Этот свет обжег его так же сильно, как полыхал огонь в день, когда горел их дом.

Мирка его не заметила. Пролетела мимо по накатанному снегу, только ведро звякнуло, и скрылась за углом избы.

А Лукаш так и остался стоять, словно к насту примерз. Смотрел на глубокие следы от её валенков, которые уже присыпало снегом, и думал: «Вот она какая. Из-за которой братья готовы друг другу глотки вскрыть. Из-за которой я сюда и притащился».

Он провел ладонью по лицу, поправил волчью шкуру на плече и тихо двинулся по её следам. В голове было пусто, а там, где когда-то билось сердце, теперь что-то зашептало.

«Надо идти на охоту, — нашептывал ему голос внутри. — Вот и пришел. И добычу уже нашел».

Бесстыдница и бесстыдник

МИРКА

Масленичная дурь выплеснулась на улицы. Пятачок у избы старосты ходил ходуном от трезвого и пьяного люда. Девки голосили, мужики трясли тулупами, ребятня совала в рты жирные блины. Хороводы закручивало змеями, гармонь за кабаком надрывалась. Я продиралась сквозь эту толпу и прижимала к груди холщовый мешок. Данко велел принести из дома ту самую рукопись, что я забыла в лавке на рассвете. Народу вывалило из всех щелей: хватали за рукава, дергали за полы, норовили утянуть плясать.

— Мирка! Куда летишь? Становись в круг, пятки собьем!

— Сюда иди, егоза, блином угощу!

— Чего нос повесила? Зиме каюк, весна на пороге!

Я отбивалась локтями, кривила губы и выкручивала руки из чужих пальцев. В голове мутилось от гомона, конского ржача и угара от топленого жира. Хотелось тишины. Чтобы отвязались все и перестали дышать в лицо. И еще никак не получалось избавиться от ощущения, что мне постоянно смотрят в затылок. Я оборачивалась, но в этой каше ничего не разберешь. Рожи, рожи, рожи…

Я тряхнула косой.

— Тьфу, привидится же, — буркнула я и юркнула в переулок, что вел к нашей околице.

Здесь крики сразу затихли. Уши отпустило. Я пошла быстрее — забрать свиток да запереться в лавке, подальше от этих праздничных объятий, от которых уже мутило.

Дома я схватила сухую кожу с лавки и пошла обратно. У калитки кузнецова двора я заметила серый кафтан.

Это была Злата, дочка кузнеца. Высокая, крупная девка. А рядом с ней теснился Кузька, кожевников сын. Шептались у забора, а после парень впился ей в губы, зыркнул по сторонам, точно вор, и толкнул калитку. Злата только охнула и шмыгнула за ним в приземистый хлев.

Я остановилась на тропке. Надо было идти мимо, не мое дело, чего они там затеяли. Но ноги не двигались. После той ночи на сеновале с Иданом во мне будто зажглось что-то. Хотелось узнать, как это бывает у других. Так же у них кровь горит или иначе?

Я тихо зашла на кузнецов двор. Хлев стоял старый, доски рассохлись, между бревнами вылез мох. Я подошла к стене, нашла щель пошире и прильнула к дереву. В полумраке на куче сухой травы сидела Злата, задрав шерстяную юбку. Кузька стоял на коленях между её ног, рвал на ней рубаху и кусал за шею. Спустился ниже, девка протяжно выдохнула, выгнулась и запустила пальцы в его патлы.

— Кузенька… — позвала она.

Он поднял лицо и навалился на неё всем телом. Вошел тяжело, с натужным хрипом. Злата забилась под ним. Я видела сквозь щель, как двигаются их тела на сене, слышала громкое дыхание, сопение и шлепки. Между моих собственных ног вдруг разлилась тяжесть.

Я переминалась с валенка на валенок, дышать стало трудно. Горло пересохло, я стиснула зубы, чтобы не выдать себя вздохом.

И тут со спины на меня кто-то навалился.

Ледяная ладонь впечаталась в мои губы, перехватив крик. Овчина не спасла — я похолодела от страха всем телом. Хотела вырваться, ударить назад, укусить за пальцы, но тихий шепот у самого уха заставил замереть:

— Ш-ш-ш… Так же хочешь, краля?

Я крутанулась вьюном, вывернулась из жестких пальцев, отлетела на пару шагов и ударилась спиной о бревна хлева.

Передо мной стоял парень.

Высокий, на целую голову выше меня, худой и широколобый. Русые волосы падали на лоб, закрывая глаза, но я разглядела их сквозь пряди — карие, хищные. Кожа у него была светлая, а на фоне черного серого меха на воротнике казалась совсем белой.

Красивый, пропади он пропадом. До жути красивый.

— Ты кто такой? — прошипела я, чувствуя, как слабеют ноги. — Чего караулишь?

Пришлый не ответил. Снова шагнул ко мне, прижал меня плечами к бревнам и наклонился. Его дыхание коснулось шеи — холодное. Он потянул носом воздух, будто вынюхивал след.

Из-за досок хлева опять полетели звуки — частые шлепки и бабий стон. Злата уже в голос выла, Кузька рычал. Парень не шевелился, просто вжимал меня в стену, а я и пикнуть не могла. Только смотрела в его карие глаза, с черными точками на самом дне.

— Отойди, — выдавила я. — Уходи по-хорошему.

— Не могу, — отозвался он тем же шепотом. — Хочу узнать, как ты закричишь. Не от страха. Подо мной. Хочешь?

— Нет!

Он убрал руки, но не отошел. Голова кругом шла — то ли орать на всю деревню, то ли бежать, то ли ждать, что он сделает. Глаза его зловеще мерцали в сумерках. Из хлева всё доносились стоны, а этот чужак стоял так близко, что дышать свободно не давал.

— Отступись, говорю, — я уперлась кулаками в его грудь. Без толку, словно в валун вцепилась.

Он лишь склонил голову набок и стал разглядывать меня.

— Познакомимся? — спросил потише. — Имя есть?

— Есть имя, — буркнула я, чувствуя, как горят щеки. — Да не для тебя.

— Упрямишься, — он криво ухмыльнулся, и лицо у него стало горьким. — Лукаш я. А ты — Мирка. Знаю я все.

Я аж воздух ртом поймала.

— Откуда имя мое знаешь? Выслеживал, вор?

— Выслеживал, — ответил он прямо. — Но не вор. Ты не видела, а я за спиной стоял. Смотрел.

— Долго?

— Сегодня. С самой зари за тобой по деревне таскаюсь. Дел у тебя много для такой маленькой.

Я чуть не прикусила язык. Откуда взялся? Чего ему надобно?

Из-за бревен донесся долгий хрип Златы. Я невольно дернула плечом и вжала голову в воротник.

Лукаш скосил глаза на щель в бревнах, а потом снова уставился на меня.

— Любишь, значит, чужую усладу высматривать, — губы у него криво поползли вбок. — Я тоже горазд. Раньше за чужими жизнями присматривал. Теперь за твоей стану.

Я сжала кулаки от гнева. Злость накатила, а сделать ничего не могу — детина на голову выше меня.

— Бесноватый ты! — прошипела я ему прямо в лицо. — Что тебе от меня нужно-то? Говори толком!

Лукаш подался еще ближе, так что его кафтан прижал меня к мху между брёвнами. Он наклонился к самому уху.

— Что нужно?... Тепло. Мне нужно оно. А ты и сотой доли не знаешь, как я по нему иссох, — выдохнул он.

Он поднял руку и провел пальцами по моей щеке. Я сжалась, зажмурившись. Кожа у него была ледяная, будто он только что руку из проруби вытащил. Но коснулся аккуратно, даже робко, как маленький.

Лукаш тут же отдернул руку, будто сам обжегся. Наверное, испугался, что я заору на всю околицу.

— Не трону, — шепнул он и спрятал лицо за упавшими волосами. — Силой брать не стану, не бойся. Мне бы только рядом побыть. Посмотреть… Погреться.

— Да на что тут смотреть-то? — я попыталась оттолкнуть его локтем. — Иди к бабам веселого терема в Обзани, пускай они с тобой рядом стоят и греют! Нашёлся мне тут, доглядчик!

Я открыла было рот, чтобы обложить его ещё крепче, но за досками хлева зашуршала солома. Кузька со Златой, видать, закончили свои дела и потянулись к выходу.

Я похолодела. Если нас сейчас вдвоём у этой щели застукают, позор будет на всю Мглань! Бабы до самого лета языками чесать будут, старосте донесут. Мама узнает. И Идан… Боги!

— Идти мне надо, пусти, — зашептала я и толкнула его в грудь.

— Ступай, — он легко отступил на шаг и освободил тропку к калитке. — Но я вернусь. Помни.

— Да провалился бы ты, — огрызнулась я.

Я рванула с места, махом перескочила кузнецову калитку и полетела к родному крыльцу. У самого порога я остановилась и оглянулась. Он так и стоял у стены хлева — длинный, тёмный, как старый верстовой столб. Смотрел мне вслед.

Я юркнула в сени, захлопнула дверь на засов и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.

— Кто ж ты такой… Лукаш? — тихо спросила я в темноту сеней. — И за каким бесом ты за мной таскаешься?

Я заглянула в узкую щель в притолоке. На черном небе как раз зажигались первые колючие звёзды.