Тайна клеенчатой тетради

Винберг обвел взглядом собравшихся, ожидая возражений или вопросов, но все, казалось, были заинтересованы и ждали, когда он начнет, даже Щербина, который ушел в дальний угол и упал там в глубокое кожаное кресло со скептической гримасой. Щербина, хотя и был моложе всех в этом кружке мужчин, пользовался, кажется, немалым уважением, несмотря на свой скептицизм, может быть показной, иначе его бы не пригласили участвовать в беседе, с которой хозяин дома, похоже, связывал серьезные расчеты; вероятно, решил Клеточников, именно Щербину в первую очередь имел в виду Корсаков, когда говорил утром о ретроградстве. Неподалеку от Щербины устроился судья, тоже в глубоком кресле. Он вошел на веранду с тростью и цилиндром, очевидно по рассеянности забыв оставить их в прихожей, и теперь, бросив цилиндр на подоконник и поставив трость между колен, уперся в нее подбородком, отчего его серое, в буграх и складках, как бы сморщенное лицо сделалось еще более сморщенным, и стал смотреть в одну точку перед собой. Дамы сидели на плетеных стульях у овального плетеного стола, стоявшего посередине веранды, Визинг и Ашер пристроились за их стульями, Клеточников с Корсаковым отошли к окнам, а Винберг, начав говорить, принялся ходить между овальным столом и круглым чайным столиком, стоявшим неподалеку от двери. Солнце – видно было в окна – клонилось к горам, но было еще светло и свечей не зажигали.

То, что мужчины были заинтересованы разговором, не удивило Клеточникова: он знал, отправляясь в Ялту, что встретит в здешнем образованном обществе людей мыслящих, озабоченных судьбами отечества, болеющих «проклятыми вопросами» времени. Но интерес дам к такой серьезной теме был неожидан. Может быть, подумал Клеточников, причиной тому были скучные зимние вечера, вынуждавшие дам проводить время в обществе своих образованных мужей и волей-неволей проникаться их интересами? Как бы то ни было, дамы, в том числе и Машенька, слушали Винберга с живым вниманием, показывавшим, что им действительно было интересно.

Винберг между тем говорил:

– Александр Илларионович исходит из того, что наши хозяйственные неурядицы не есть только наши, свойственные одной России; напротив, мы, русские, позже других образованных стран вступаем в полосу экономического кризиса, который до сих пор еще не везде в Европе преодолен. Его признаки – постепенное дробление земельных владений, рост долговых обязательств, налогов и тому подобных заменителей прежних крепостных повинностей и, как следствие всего этого, истощение земли, поскольку при таких условиях невозможно применять элементарные агрономические приемы. Все же в основных аграрных районах Европы справились с кризисом. Вопрос только в том: какой ценой?

Винберг остановился, как бы собираясь с мыслями. Он говорил в сдержанной манере опытного оратора, несколько сухо, как бы подчеркивая, что говорит не от себя, но было понятно, что говорил он о том, что было ему кровно близко, и оттого-то интересны были ему суждения князя Васильчикова, что в них он находил отражение собственных мыслей. Все молчали, и он продолжал:

– За экономический прогресс европейские народы заплатили разорением и пролетаризацией низшего класса земельных собственников. Можно считать, что более половины всех сельских жителей Европы были обезземелены и вытеснены из своих дворов и домов в города, на заводы, фабрики и так называемые вольные промыслы. Спрашивается, можно ли было избежать сих печальных последствий? И с другой стороны, можем ли мы предупредить таковые последствия у себя, в России?

Он сделал небольшую паузу, только чтобы подчеркнуть значение этого вопроса, и сказал:

– Существуют два представления, на которые мы можем опереться, чтобы найти ответ на этот вопрос. Первое: удовлетворительное хозяйственное устроение народа невозможно без изменения существующих форм государственного правления и экономического строя России, то есть это путь политической борьбы. Второе: такое хозяйственное устроение вполне возможно и при существующих формах правления и экономическом строе. Что касается первого, то на это должно сразу же заметить: путь политической борьбы едва ли практически осуществим в условиях России в обозримое время. Положим! – поспешил он прибавить, заметив, что Щербина зашевелился в своем кресле. – Положим, что на это можно многое возразить. Но, господа, примите в соображение следующее. Чтобы строить расчеты на политику, нужны определенные условия, по меньшей мере брожение в обществе, возбуждение массы. А где оно, брожение общества, где возбужденная масса? Пять лет назад, положим, можно было в какой-то мере рассчитывать на мужика, готового, казалось, на все, чтобы получить землю целиком и без выкупа. И кое-кто из наших с вами общих знакомых такие расчеты строил. А теперь? Мужик понял, что надеяться ему больше не на что и ожидать нечего, нужно обходиться тем, что даровано, и занят делом, по-хозяйски устраивается в новом своем положении, притом, не забывайте, положении худшем, чем было, например, у французского крестьянина, получившего в конце прошлого столетия свою землю даром; тут не до политики! Но дело и не в этом. Даже если и не оспаривать значения политики, остается вопрос: да нужно ли, в нынешних-то условиях России, чтобы решить главнейшую задачу века, задачу устроения хозяйственного быта народа, а с тем, что именно это главнейшая задача, теперь, кажется, согласны все: и радикалы и консерваторы, хотя, кажется, и не все при этом, – сказал Винберг с улыбкой, – сходятся во взглядах на роль народных масс в общественных процессах. Так вот, нужно ли в нынешних условиях прибегать к рискованному и скользкому пути политики, когда не исчерпаны иные возможности, не использованы иные пути? Об этом-то, о других путях, и идет речь в книге Александра Илларионовича «Самоуправление».

Вот оно что! – понял наконец Клеточников смысл этой странной речи, во время которой он несколько раз спрашивал себя с недоумением, какое отношение имеет она к объявленной теме самоуправления? Было понятно теперь и то, что Винберг, высказывая все это, как бы подводил итог каким-то прежним разговорам, которые, очевидно, вели между собой все эти господа, причем, высказываясь, должно быть, в некоторых мыслях утверждался впервые. Клеточников понял, кого имел в виду Винберг, когда сказал, что пять лет назад кто-то из общих знакомых строил расчеты на мужика; без сомнения, он имел в виду Николая Александровича Мордвинова, замешанного в шестьдесят втором году в конспирациях тайного общества «Земля и воля» и не в первый раз в распространении антиправительственных прокламаций – в Саратове, где в то время ой служил управляющим удельной конторой, – но по недостатку улик не привлеченного тогда к дознанию и суду.

И Винберг, будто подслушав мысли Клеточникова, счел необходимым дополнительно пояснить:

– Я намеренно сделал такое длинное вступление, чтобы между нами не оставалось недоразумений. Нам с вами еще не раз придется вместе размышлять обо всем этом, и хотелось бы, чтобы мы понимали друг друга лучше. – Он подумал и прибавил, чуть улыбнувшись: – Тогда мы и в нашей с вами практике будем меньше допускать ошибок. Так вот, «Самоуправление». Главный тезис Александра Илларионовича есть тот, что именно земству должна принадлежать ведущая роль в решении «задачи века», руководство всем хозяйственным переворотом в стране. В самом деле, кто еще в условиях России может оказать крестьянству действительную помощь? На правительство рассчитывать не приходится. Трудно представить, чтобы наша администрация при существующей оторванности государства от народа могла когда-либо проявить понимание требований времени. На общество, в сущности, также надежда невелика. Общество есть нечто неопределенное, помощь с его стороны может быть проявлена скорее идеально, чем практически, в виде сочувствия, выражаемого, например, через печать или книжки, составляемые для народа. Но книжки надо уметь читать, при поголовной неграмотности народа вряд ли они помогут делу, неграмотность же сочувствием не ликвидируешь. А земство по природе вверенных ему задач имеет главным предметом своих попечений именно устройство быта народа. Притом, поскольку в нем участвуют представители всех сельских сословий, в том числе и крестьян, оно в наибольшей степени отвечает своему назначению как народное самоуправление, а это есть рычаг, с помощью которого только и могут быть разрешены общенациональные затруднения. Но вот вопрос: отвечают ли в действительности существующие земские учреждения требованиям, предъявляемым к органам самоуправления?

Винберг на секунду остановился, посмотрел на Корсакова, на Щербину. Они молчали, ожидая, что он дальше скажет. Он продолжал:

– Подлинное самоуправление, как считает Александр Илларионович, а он разбирает вопрос на примере Англии и Америки, отличается тремя признаками, тремя правами, которыми пользуется население. Первое – право раскладывать налоги и повинности, устанавливаемые верховной властью для данной местности, раскладывать по соображениям самих обывателей, на основе ценности и доходности их имущества. Второе – право самим расходовать установленные на местные нужды суммы. И третье – право самим, то есть выборной местной власти, вершить местные суд и расправу. Приложимы ли эти признаки к российскому земству? Безусловно! Земской и судебной реформами у нас предоставлены местной выборной власти, по существу, все названные права: и раскладка податей, и расходование местных средств, и местный мировой суд. Итак, земство должно помочь крестьянскому землевладению окрепнуть, избежать обезземеливания, овладеть лучшей агротехнической культурой. Конечно, это не означает, – сказал Винберг, подумав, – что Александр Илларионович не признает за политикой никакой производительной силы, отрицает пользу либеральных учреждений, не мечтает, как все мы, о политическом освобождении страны. Нет. Но условием благополучного достижения Россией экономического прогресса и свободы он ставит мирный ход хозяйственного развития – в пределах, счастливо означившихся ныне, достижение самостоятельности сначала в управлении местными делами. Главная мысль его есть та, что народы, пользующиеся самостоятельными правами во внутреннем управлении, легко достигают и политических прав. Примером тому Англия, где отнюдь не декретами представительного правления введено общественное самоуправление, но само представительство основано общинами, соединившимися в собрание, которое и получило название палаты общин. Вот коротко существо представлений князя Александра Илларионовича.

Винберг посмотрел на дам, сидевших за столом, на Корсакова с Клеточниковым, на Щербину. Все были задумчивы.

– Что скажете, господа? – спросил он. И снова посмотрел на Щербину, должно быть ожидая от него первого слова. Но Щербина молчал.

Анна Александровна Визинг, статная, черноглазая, со смуглым лицом украинки, на котором, казалось, навсегда отложилось уютное домашнее выражение, ответила первая.

– Убедили, Владимир Карлович, убедили, – добродушно сказала она, и голос у нее был тоже домашний, мягкий, покладистый. – Будь моя воля, непременно стала бы служить по земству. Да вот беда, вы, мужчины, не пускаете нас, женщин, дальше кухни и детской.

Все засмеялись. А Щербина молчал, и выражение лица у него было неопределенное.

– Все впереди, Анна Александровна, – ответил Винберг.

– Неужто добьетесь для нас, обиженных, прав, Владимир Карлович?

– Непременно, Анна Александровна. Если вместе будем добиваться, непременно добьемся, – сказал Винберг и спросил Щербину: – А вы, Петр Сергеевич, что же молчите?

Щербина поерзал в кресле, помедлив, ответил вяло:

– То, что вы рассказали, Владимир Карлович, прекрасно, да. Убедительно. В теории. А какова будет практика… – Он с сомнением покачал головой. – Не верится в возможности земства, о которых вы говорили.

– Что именно вы имеете в виду?

– Что я имею в виду? Права я имею в виду. Права какие есть у земства? Положим, право раскладки и расходования сборов вы имеете. Но как вы рассчитываете его осуществлять? Как, например, будете взыскивать подати и недоимки? Есть у вас исполнительные органы для этого? Ваша касса будет в зависимости от распорядительности чинов полиции, на которую возложена эта обязанность, от Зафиропуло, которому не до вас, ему нигилистов надо ловить, а управу на него вы не найдете. Где будете ее искать? У губернской бюрократии? Затем, как вы будете ладить с самой этой бюрократией? По Положению, губернаторы имеют право вмешиваться в хозяйственные распоряжения земства, произвольно оценивать их, одобрять или отменять в зависимости от того, сочтут ли их «правильными» или «неправильными». Думаете, они не будут пользоваться этим правом? Притом земским учреждениям запрещается выходить из круга указанных им хозяйственных дел, превышать пределы власти, этот мотив, к месту или не к месту, повторяется в пяти или шести местах Положения, если не чаще. Вас задушат этими кругами и пределами.

– Земским учреждениям, – спокойно возразил Винберг, – дано право обжаловать перед Сенатом относящиеся до них распоряжения начальников губерний и высших властей. Что же касается кругов и пределов… – Он помедлил и закончил с едва заметной усмешкой: – Будем стараться их раздвигать посредством ходатайств. Нам ведь дано, Петр Сергеевич, также и право выходить к правительству с ходатайствами по предметам, касающимся местных польз и нужд.

Щербина рассмеялся:

– Вы оптимист, как и ваш князь Васильчиков. Пока что эти круги имеют тенденцию роковым образом суживаться. Законы 21 ноября минувшего и 13 июня сего года показывают, как будут в дальнейшем развиваться отношения между земством и правительством.

– Что это за законы? – спросила Елена Константиновна, обращаясь к Винбергу.

Щербина ей ответил:

– Роковые законы! Они подрывают основания, на которых стоит земское дело. Первый ограничивает право обложения земством промышленных и торговых заведений до уровня символического, по существу освобождает от обложения весь российский капитал. Второй закон лишает земство остатков самостоятельности. Запрещается публичность земских собраний, земствам разных губерний запрещается входить в сношения между собой, а губернаторам дается в дополнение к прочим правам еще и право цензуры земских отчетов и речей.

Выстрел Каракозова

– Я не понимаю одного, – сказала Елена Константиновна. – Когда правительство вводило земство, оно было заинтересовано в том, чтобы земство взяло на себя часть его забот. Почему же теперь оно ограничивает его самостоятельность?

– Почему? – даже подпрыгнул от негодования Щербина. – Почему! Вы лучше спросите, почему оно ввело земство? Как будто у китайских мандаринов спрашивают, почему они поступают так, а не иначе!

– Но ведь вначале его отношение к земству было благожелательным? Что же изменилось, неужели всему виной несчастное прошлогоднее предприятие Каракозова?

Неожиданно все умолкли и почему-то посмотрели на Корсакова, как будто именно он мог ответить на этот вопрос. Но Корсаков молчал.

– Нет, – ответил Елене Константиновне, покачав головой, Винберг. – Дело не в этом. Отношение правительства к земству определилось еще до покушения Каракозова. Уже в январе минувшего года министерство внутренних дел издало циркуляр об ограничении размеров земского обложения сплавных лесов, подобный циркуляр готовился в отношении казенных лесов. Выстрел Каракозова ускорил этот процесс, но не вызвал. – Он подумал немного и повернулся к Щербине: – Вы правы, Петр Сергеевич, правительство, вероятно, будет и впредь стараться урезать права земства. Валуев и его министерство более всего опасаются автономии местных интересов. Но вы не правы, когда говорите, будто земское дело уже проиграно. Да вот, за примерами недалеко ходить. Наше уездное земство существует год, а ведь мы уже кое-чего добились, – он посмотрел на Визинга. – Дмитрий Александрович готовит отчет управы к предстоящему земскому собранию, у него на руках данные. На некоторые ходатайства, которые мы составили на первом собрании в прошлом году, получены положительные ответы.

– Получены, – подтвердил Визинг. – Вполне удовлетворительные ответы.

– Мы приняли на земский счет все уездные школы и открыли еще одну, затратив на это, правда, почти всю нашу наличность, пока небольшую, – продолжал Винберг. – Мы первые среди уездных земств нашей губернии, и можем об этом заявить с гордостью, устанавливаем стационарную врачебную помощь. Больницу заложили, скоро должен приехать врач, которого будем содержать мы. Да, скоро приедет. Некто Владимир Николаевич Дмитриев. Человек еще молодой, плавал судовым врачом на «Дмитрии Донском» вокруг света. По отзывам, человек образованный. И театрал, ставил на судне спектакли. Может быть, и у нас в Ялте что-нибудь поставит, зимой скучать не будем. – Последнее Винберг прибавил, адресуясь к дамам. Потом опять обратился к Щербине: – Будет трудно, мы понимаем. Но что делать? Будем бороться. Кстати, о речи Александра Илларионовича на губернском собрании. Он говорил о том, что деятельность земства в начальный период вынужденно ограничивается ходатайствами разного рода, представлениями, просьбами, ответом же на эти ходатайства со стороны администрации обыкновенно служит молчание. И вот он предложил собранию выдвинуть ультиматум: если не последует на все уже поданные ходатайства скорейшего удовлетворительного ответа, то управа и гласные слагают с себя обязанности. Так и порешили.

Винберг умолк с выжидательной улыбкой.

– И чем же кончилось дело? – спросила Елена Константиновна.

Винберг засмеялся:

– Первый результат был тот, что князя, поскольку он числился, хотя и не служил, по министерству внутренних дел, уведомили, что он исключен из списков министерства. Это был намек: веди себя смирно. При его независимом положении его больше ничем не могли задеть, а если бы он не имел положения… Однако его речь подействовала. Ответы на ходатайства стали приходить в течение положенных семи дней. Вот, Петр Сергеевич, нам подают пример, как иногда должно действовать, – повернулся он к Щербине, улыбаясь. И повторил, уже иным тоном: – Трудно будет. Но другого пути я не вижу. Другого пути нет, если мы действительно хотим помочь народу, а не смотрим на него как на сырой материал истории, с которым позволительно делать что нам угодно.

И снова наступило молчание и все посмотрели на Корсакова, снова как будто ожидая от него его мнения; он был здесь старше всех, опытнее и, казалось, должен был сказать свое мнение. Но он упорно молчал.

И тут неожиданно в разговор сунулась Машенька. Она, должно быть, давно ожидала случая выскочить, сидела неспокойно, досадуя на затянувшийся, надоевший ей разговор, наконец дождалась.

– Николай Васильевич, – намеренно громко сказала она, быстро посмотрев на Клеточникова, – так вы расскажете о Каракозове?

Все посмотрели сначала на нее, потом на Клеточникова и снова на нее в недоумении.

– Николай Васильевич был знаком с Каракозовым, – сказала она, – и обещал о нем рассказать.

Все молчали. Для гостей это сообщение было неожиданностью. Но более всего эта новость поразила Щербину. Он сначала привстал, потом встал с кресла, но затем снова сел, с вопросительным и недоверчивым выражением поглядывая на Клеточникова и Машеньку. Клеточников неуверенно улыбался. А Машенька пылала, не зная, что еще придумать сказать. Корсаков ее выручил.

– Николай Васильевич учился в одной гимназии с Каракозовым и Николаем Ишутиным, – сказал он и с улыбкой и легким поклоном повернулся к Клеточникову: – Вот теперь, Николай Васильевич, мы вас и попросим рассказать о них. Но не лучше ли, господа, нам перейти в зал? Дамы, кажется, зябнут. Свежо.

6

Действительно, с быстро наступившими сумерками как будто посвежело, а правильнее сказать, прекратилось действие томительного сухого дневного тепла, стало легко дышать, какими-то сладкими цветами повеяло из сада, и дамы запротестовали, решили остаться на веранде.

– Николай Васильевич, – осторожно начал Корсаков, – прежде всего, конечно, нас интересует, что это были за люди. По газетам трудно было составить представление… Вы близко их знали?

– Ишутина, как я уже говорил, знал лучше, с Каракозовым, собственно, был на поклонах, – ответил Клеточников, тоже осторожно, еще не зная, как себя держать с этими людьми, конечно, милыми, доброжелательными и честными, на скромность которых вполне, в этом Корсаков, несомненно, был прав, можно было положиться, а все же он, Клеточников, был с ними не довольно близко знаком. – Ишутин кончил гимназию годом раньше меня, но без свидетельства. Говорили, что ему не выдали свидетельства из-за истории с одним учителем, был у нас один взяточник и бурбон, латинист, на уроке которого он устроил демонстрацию. Во всяком случае, на будущий год, когда я сдавал выпускные экзамены, он приехал в Пензу и сдавал вместе со мной. Ему нужно было свидетельство, потому что он собирался поступить в университет. Тогда мы и познакомились. В лицо мы, конечно, и прежде знали друг друга, но знакомыми не были. Это было летом шестьдесят третьего года. Осенью я поступил в Московский университет, и здесь мы снова встретились.

– Разве он был студентом? Я слышал, что он вовсе не имел права посещать лекции, – сказал Корсаков.

– Не знаю, был ли он студентом, – подумав, ответил Клеточников. – Пожалуй, что и нет. Он так и не получил свидетельства из нашей гимназии.

– Почему?

– Не знаю, – не сразу ответил Клеточников. – Он не стал сдавать экзамены. То есть начал сдавать, но не сдал французский. Впрочем, дело не в этом. Я думаю, это в его характере. У него всегда было множество дел, которые нужно было делать сразу. Он уже в то время был занят конспирациями, ему было не до экзаменов.

– Как интересно! – вырвалось у Машеньки. Все засмеялись. Машенька смотрела на Клеточникова своими странными скачущими глазками и, пожалуй, и его не видела, слушала, напряженно думая о своем.

– Но осенью вы встретились в университете? – продолжал спрашивать Корсаков.

– Да, в университете. И потом часто встречал его в университете. Но бывал ли он на лекциях, не знаю. Он приходил к кому-нибудь из земляков, нас, пензяков, в то время собралось в университете много, только моего выпуска поступило десять гимназистов, примерно столько же приехало из дворянского института, много было гимназистов и институтцев прежних выпусков, тот же Каракозов, например. Впрочем, Каракозов перевелся к нам из Казанского университета позже, зимой. Ишутин носился с идеей тайного общества и на наше землячество смотрел как на будущее ядро этого общества, – сказал Клеточников с улыбкой и, точно спохватившись, поспешил поправиться: – Но, конечно, ничего из этого у него не вышло. – Этого Клеточникову показалось мало, и он прибавил: – И не могло выйти.

– Почему же? – тихо спросил Винберг. Он очень внимательно прислушивался к тому, что говорил Клеточников.

Щербина, также внимательно слушавший, встал и, неслышно ступая, передвинулся поближе к середине веранды, чтобы лучше слышать Клеточникова.

Клеточников вдруг смутился и не сразу нашелся что сказать:

– Потому что… Кое-кого ему все же удалось привлечь. Ермолова, Страндена… В то время человек семь. Но всех… едва ли это было возможно.

– Но почему? – снова спросил очень тихо и мягко и в то же время настойчиво Винберг.

– Наверное, потому, что взгляды… его и других… не были вполне истинны. Впрочем, дело не в истине, конечно… То есть не знаю, на это я ничего не могу сказать, – торопливо закончил Клеточников. Он казался еще более смущенным.

Винберг и Щербина незаметно переглянулись.

– Чего же они хотели, Ишутин, Каракозов и другие, объясните, пожалуйста! – попросила Анна Александровна. – В газетах писали про «Ад», или как там они называли свою организацию, да про этого, забыла фамилию, который хотел отца родного отравить. Но ведь, наверное, не такие они были на самом деле?

– Не такие, – задумчиво ответил Клеточников и вздохнул, – Чего они хотели? В двух словах не скажешь. Хотели они того же, что и любая радикальная группа, – устроить жизнь на справедливых началах.

И снова Винберг и Щербина переглянулись, но Клеточников, кажется, этого не заметил. Он как будто уже оправился от своего неожиданного смущения и обдумывал ответ. На него смотрели выжидательно.

– Ишутин мне объяснял так, – сказал он. – Поскольку существующий порядок жизни никуда не годится, то есть путь половинчатых реформ, проводимых правительством, при неизбежном быстром оскудении народа никуда не ведет, – сказал он и посмотрел на Винберга с легкой, как бы виноватой улыбкой, как бы извиняясь за то, что вынужден это сказать, но это не его, Клеточникова, мнение, и сам он, Клеточников, его не разделяет, – то нужно желать революции, которая изменила бы этот порядок и создала иные условия для жизни народа, такие, при которых народ не только уже теперь смог бы устроиться, но и будущее свое устроить, чтобы дети и внуки могли лучше жить. Иные условия – значит уничтожить частную земельную собственность и ввести вместо нее общее пользование землей с наделением каждого желающего определенным участком, а оставшуюся после такого наделения землю обрабатывать всеми силами общества. Политически государство должно представлять собою республику из совокупности самоуправляющихся и наделенных автономией обществ, государственные вопросы должны решаться центральным правительством с рассмотрением депутатами от всех обществ и областей.