Тайна клеенчатой тетради

– Что же у вас было?

– Бугорчатка в первом периоде, то есть самое начало болезни. Слабость, быстро худел.

– Лихорадка была?

– Да, и лихорадка, и кашель.

– И что же, кумыс вам помог выздороветь? Неужели это такое чудодейственное средство?

– Да, кумыс помог. Доктор Постников мне объяснял его свойства.

– Какие же это свойства?

Клеточников замялся. Говорить о болезнях, притом за столом и с дамами, ему казалось не очень удобным, но Елена Константиновна спрашивала с простодушным интересом, и он ответил – сдержанно, стараясь не сказать больше того, что нужно для удовлетворительного ответа:

– Алкоголь, который содержится в кумысе, позволяет ему быстро всасываться в кровь. То есть, собственно, он есть молоко, уже приведенное искусственно в то состояние, в которое его приводит желудок перед тем, как оно начнет всасываться, притом кумыс сильно питает организм, в нем имеется большой процент казеина, так называемого образовательного вещества. Со мною вместе в заведении было почти сто человек, из них сорок пять с бугорчаткой первого и второго периодов, так вот, из них выздоровели вполне все больные первого периода и две трети второго, остальные получили облегчение.

– Вы хорошо говорите, – заметила Елена Константиновна, – будто читаете книгу. Вот и Владимир Семенович мастер гладкой речи. Вы этого еще не заметили?

Клеточников засмеялся:

– Владимир Семенович с большим изяществом рассказал о родственных связях Корсаковых и Мордвиновых.

– А Николай Васильевич с не меньшей глубиной, – весело подхватил Корсаков, – объяснил мне Левицкого. Представь, Лена, Николай Васильевич прекрасно понимает живопись. Он из семьи художника.

– Ваш отец художник? – спросила Елена Константиновна.

– Он был учителем рисования, потом двадцать лет служил городским архитектором в Пензе.

– Значит, вы из Пензы?

– Да, я там родился, кончил гимназию и потом, когда вышел из университета, немного служил.

– Вы в каком университете учились?

– Сначала в Московском по естественному разряду физико-математического факультета, после первого курса перешел в Петербургский на юридический факультет. Но курса не кончил.

– Почему же вы вышли из университета? По болезни?

– Н-нет, не по болезни, – уклончиво ответил Клеточников, ему почему-то было неприятно говорить об этом, это не ускользнуло от внимания Корсакова. – После университета служил по письменной части в Пензе, – продолжал Клеточников, – затем вышло место в Самаре, и я переехал в Самару. Там познакомился с семейством ревизора контрольной палаты Казначеева, давал уроки его сыну, а через Казначеева и с Николаем Александровичем свел знакомство, он тогда только заступал на место управляющего этой палатой, это было нынешней зимой. Ну, а весной заболел и попал в заведение доктора Постникова. Теперь, чтобы поправиться, так считает доктор, мне нужен теплый климат, лечение виноградом и морские купания. За тем я и приехал сюда, – с печальной улыбкой закончил Клеточников.

– Мы тоже сюда переехали ради лечения Владимира Семеновича, – сказала Елена Константиновна, – и не жалеем, нам здесь нравится. Это, конечно, не Петербург и не Москва с их театрами и балами, да ведь и мы уже не так молоды, чтобы по балам ездить. Зимой, правда, скучно. В Ялте на зиму остается три-четыре знакомых семейства, с ними и коротаем вечера. Да зима-то недолгая, уже в апреле начинают съезжаться гости. Наш дом никогда не пустует. Вот вы приехали, перед вами гостила моя матушка, все лето жили братья Владимира Семеновича с семьями, Николай Александрович заезжал. Впрочем, нынешний сезон чрезвычайный, в Ялте никогда прежде столько народу не было.

– Превращаемся благодаря их величествам в модный курорт, – вставил с улыбкой Корсаков.

– Вы, верно, знаете, государь и государыня второй год проводят в Ливадии все лето, – объяснила Клеточникову Елена Константиновна. – Вот и наехала публика.

– Меня уже пугали, что квартиру в городе нельзя снять, – сказал Клеточников.

– Да, трудно, – согласилась она. – Некоторые наши знакомые стали сдавать комнаты, представьте, это выгодно. Может быть, когда-нибудь и мы будем сдавать, но, покуда Владимир Семенович служит, в этом нет необходимости. Вам еще налить чаю?

Клеточников отказался. Пока она говорила, он ее хорошо рассмотрел. Она была, несмотря на свой высокий рост, нежна и изящна, воздушна со всеми своими розовыми пальчиками, бледным красивым лицом, большими глазами, которые смотрели прямо на собеседника. Но не это в ней было главное. Главным было очарование странной, какой-то меланхолической простоты, с какой она говорила, держала себя и, должно быть, думала, и это вызывало трогательные чувства. Странно и трогательно было слышать от нее, красавицы, светской дамы, эти прозаические слова о сдаче комнат, трогательной казалась дельность ее замечаний. Должно быть, и Корсаков испытывал к ней постоянное тихое трогательное чувство, он несколько раз в продолжение разговора делал невольное движение в ее сторону, так, как будто хотел ласково прикоснуться к ней.

– Николай Васильевич, а правда, – вдруг спросила в сильном волнении и слишком громко (оттого, что старалась побороть волнение) до сих пор молчавшая Машенька; она все время внимательно и упорно прислушивалась к тому, что говорил Клеточников, и наблюдала за ним, не спуская с него умненьких, очень подвижных глаз, – а правда, что вы знали Каракозова?

Этого вопроса Клеточников не ожидал. Он оглянулся на Корсакова, но тот оставался невозмутим, спокойно улыбался. Заметив растерянность Клеточникова, он мягко объяснил:

– Николай Александрович рассказывал о вас, когда заезжал к нам в начале лета, и между прочим упомянул об этом факте. Вы действительно были знакомы с Каракозовым?

Клеточников ответил осторожна:

– Мы учились в одной гимназии. Но он кончил тремя годами раньше меня. Я ближе знал его двоюродного брата, тоже по гимназии.

– Николая Ишутина?

– Да.

– Как интересно! Расскажите, – снова пылко выскочила Машенька, и глазки ее, маленькие и резвые, не умеющие стоять на месте, прыгающие, скачущие, совсем закрутились.

Клеточников молчал, не решаясь рассказывать. Корсаков выручил.

– Нет, не сейчас, – сказал он, останавливая Машеньку. – Мне, Машенька, тоже интересно послушать Николая Васильевича, но мне теперь пора ехать. А мы еще не поговорили о деле Николая Васильевича. Мы попросим Николая Васильевича рассказать о его знаменитых земляках вечером, когда приедут Винберги и другие. Сегодня у нас гости, – прибавил он, обращаясь к Клеточникову, заметив его недоумение и беспокойство. – Будут близкие друзья. С ними можно говорить обо всем. Вам с ними непременно надо познакомиться. Люди интересные. Впрочем, вы увидите.

Он посмотрел на Елену Константиновну, и она сказала Клеточникову:

– Николай Васильевич, в письме, которое вы привезли, а прежде в телеграмме Николай Александрович просил, чтобы мы приютили вас, если это возможно, или по крайней мере помогли устроиться с удобствами, но недорого. Так вот, мы можем вам предложить. Жить вы будете у нас, никакой платы, разумеется, не нужно. Столоваться также будете у нас, тоже никакой платы не нужно. Да, да, не нужно, – повторила она, не давая ему возразить, – покамест не поправитесь. Поправитесь, разговор будет другой. У нас свой виноградник, – стало быть, и на виноград вам тратиться не нужно будет. Фруктовый сад вы видели, рядом море, купайтесь, гуляйте, сколько нужно и когда нужно. Словом, вы наш гость и постарайтесь, пожалуйста, воспользоваться нашим гостеприимством с пользой для своего здоровья.

– Я очень благодарен… Но зачем же?.. – бормотал смущенный Клеточников, не ожидавший такого оборота. – Позвольте же и мне внести… У меня деньги есть.

– Деньги вам пригодятся. Отложите их. Когда поправитесь, может быть, вы у нас в Ялте служить останетесь.

– Именно об этом я хотел говорить с Владимиром Семеновичем! – горячо подхватил Клеточников. – Я именно рассчитывал, когда поправлюсь, найти место, то есть, надеясь на содействие Владимира Семеновича, имея виды…

– Вот и прекрасно, – сказала Елена Константиновна, останавливая его, – тем более что и у Владимира Семеновича, как мне кажется, есть на вас виды.

Корсаков, улыбаясь, кивал головой. Елена Константиновна позвала горничную и велела ей проводить гостя в свободную комнату на втором этаже. Все встали из-за стола.

4

Довольно большая комната, в которую его привела девушка и в которой уже стояли его саквояжи, выходила своими двумя окнами на Ялту. Хотя самой Ялты из-за холмов не было видно, но было видно море с правой стороны и с левой – верхняя обрывистая часть горной стены, которая обрамляла Ялтинскую бухту. Горы казались теперь пепельно-черными из-за густого тумана, заволакивавшего верхушку стены, но небо над Ялтой и над морем было по-прежнему синее и блестящее. Неужели испортится погода? – огорчился Клеточников, но девушка засмеялась и сказала, что это ничего не значит, что яйла, или верхушка стены, в тучах, вот когда закудрявится над Поликуровским холмом, тем самым, под которым Ялта, или над горой Могаби, той, что за Чукурларом, между морем и стеной, тогда, значит, жди дождя.

В комнате было немного предметов, но все солидных форм и больших размеров: мраморный умывальник закрывал угол направо от двери, как бы в симметрию с изразцовой стеной камина, закрывавшей левый угол, половину правой стены занимал дубовый шкаф, другую половину – письменный стол с резными фигурными тумбами, но главным предметом в комнате была обширная двуспальная кровать, стоявшая торцом к левой стене, покрытая шелковым зеленым одеялом, с двумя высокими горками подушек. Все было чисто прибрано; должно быть, так было всегда, в расчете на приезд неожиданных гостей. Девушка быстро и ловко перестелила постель, забрала горку лишних подушек и ушла, сказав, что если ему что-то понадобится, он может позвонить в колокольчик, дернув за ленту, которая висела у двери.

Оставшись один, он медленно разделся, умылся, разобрал постель и лег на голубые накрахмаленные простыни, думая заснуть – минувшую ночь на пароходе почти не удалось уснуть, качало и мешал беспрерывный стук чего-то металлического в машинном нутре парохода, – но сон не шел, он был слишком взволнован, растревожен впечатлениями утра. И смущен. Все устроилось лучше, чем он предполагал, но положение гостя, в которое он попал, все-таки смущало. Чему он был обязан этим, неужели опять-таки своей особенной черте, вызывавшей в незнакомых людях стремление ему услужить? Или, может быть, это было как-то связано с вопросами Корсакова, его намеками? Что разумела Елена Константиновна, когда говорила о «видах» Корсакова на него? Это предстояло обдумать.

Окна были раскрыты, и слышно было, хотя окна и были боковые, не со стороны фасада, как подали коляску Корсакову и он уехал, как с громким смехом выбежала на крыльцо Наташа и следом выбежала Машенька, ее окликнувшая, затем вышли Елена Константиновна и нянька, также ее окликнувшие, и все куда-то ушли, прошли под окнами Клеточникова, громко и весело разговаривая, шурша накрахмаленными юбками, направляясь, должно быть, к морю. Было жарко. Клеточников представил себе море, каким оно было утром, когда он вышел на высокий берег над каменистой бухтой, тихое в утреннем сиянии и блеске, туманно-бирюзового цвета, с поразительно близким изогнутым горизонтом, и его вдруг потянуло туда. Он встал, оделся и ушел из дому.

Он не взял с собою купального костюма, вовсе не рассчитывая начинать купание в первый же день по приезде, и пожалел об этом, потому что, когда спустился в бухту, в которой утром купался Корсаков, и попробовал рукой воду, она оказалась теплой, такой же, как в Волге, в которой он купался каждый день на протяжении последних двух недель перед отъездом из заведения доктора Постникова. Легкий прибой выплескивал на берег тихие волны, они набегали на гальку и убирались назад, не оставляя следов. Бухту отделяла от соседней бухты большая рыхлая скала, сильно вдававшаяся в море, груда больших и малых камней была веером рассыпана вокруг нее. Между камнями море поднималось и опускалось в своеобразном ритме, будто пульсировало, то с большей, то с меньшей частотой, вода была чиста и прозрачна и здесь, между камнями, казалась плотной студенистой массой, особенно когда, набежав на камень с острым гребнем и вдруг опадая, разрезанная гребнем, разваливалась бирюзовыми толстыми пластами, будто прозрачное желе.

Солнце между тем припекало, и Клеточников решил искупаться. Возвращаться за купальником не хотелось, и он решил последовать совету Корсакова, тем более что кругом не было ни души. И из соседней бухты не доносилось голосов, – должно быть, Елена Константиновна с Машенькой ушли купаться в другое место. Он разделся у скалы, сложив одежду на камне, соседнем с тем, на котором раздевался Корсаков, и вошел в воду.

Вода, как ни была тепла, все же обожгла, когда он, войдя по грудь, бросился в набежавшую волну, но уже в следующее мгновение блаженное чувство покоя охватило его, он даже засмеялся от удовольствия. И тут же закашлялся, хлебнув воды, накрытый пропущенной им волной. Вода, к его удивлению, хотя и была солена и горька, оказалась вовсе не такой уж отвратительной на вкус, какой он представлял себе морскую воду. Он поплыл, привычно выбрасывая руки из воды, но на волнах это было неудобно, и тогда он попробовал плыть так, как плавал Корсаков, загребая одновременно обеими руками и отталкиваясь от воды ногами, как лягушка. Это оказалось несложно. Но он скоро устал и поплыл назад, к скале.

Отдыхая под скалою, сидя по пояс в воде между камнями, опираясь обеими руками об их мшистые бока, чтобы не сбивали волны, он заметил, что у самой скалы волны бьют меньше, и полез туда, протискиваясь между камнями, осторожно ощупывая дно ногами. Подобравшись к скале, он заметил между нею и ее осколком, камнем в несколько саженей высотой, глубокую щель, узкий проход, в который, однако, можно было просунуться. Он просунулся и увидел закрытый бассейн, тихую мелкую бухточку, загибавшуюся налево за скалу, вполне отрезанную от моря большими камнями, которые не пропускали волн. Вода в этой бухточке, открытой солнцу, была, должно быть, сильно прогрета: оттуда веяло горячим воздухом. Он еще немного просунулся… И вдруг белое, гибкое и сильное тело прянуло из воды, поднялось в изумрудных брызгах, легкое, с трогательно-нежными бугорками молодых грудей и плоским животом. Клеточников узнал Машеньку.

Он отпрянул назад. Но успел, однако, зацепить краем глаза близкий берег-подковку соседней бухточки и белый шатер из простынь на берегу. Торопливо пробираясь между камнями, оскальзываясь и больно ушибая ноги, он слышал, как за скалой с беспокойством о чем-то спрашивала Елена Константиновна и хохотала, хохотала Машенька. Должно быть, озабоченно подумал Клеточников, они все время были за скалой, пока он плавал, может быть, спали под белым шатром, поэтому их не было слышно, а Машенька сидела-плескалась в бухточке, задумавшись, замечтавшись, пока он не вспугнул ее.

Он поспешно оделся и, сконфуженный, полез из бухты наверх, унося, однако, с собой воспоминание об ослепительном видении и сильном молочном девичьем запахе, каким пахнуло на него из прогретой бухточки, прежде чем он скрылся в свою расселину.

5

Весь день он с беспокойством думал о том, как они встретятся, заранее мучась в ожидании тягостных мгновений тупого стыда и неловкости. Беспокойство еще более усилилось после того, как выяснилось, что к обеду Машенька не выйдет; он не решился спрашивать отчего. Он пытался по лицу Елены Константиновны определить, в какой мере в этом повинно утреннее происшествие, но, судя по тому, как Елена Константиновна объявила об этом, посмотрев на Клеточникова без специфического, как можно было бы в этом случае ожидать, интереса, можно было заключить, что либо она вовсе ничего не знала, то есть Машенька не открыла ей причину своего внезапного испуга, либо если знала, то знала далеко не все: Машенька если, может быть, и открыла, что увидела в расселине скалы мужчину, но не открыла, кого именно увидела. Легче от этого, однако, не стало.

Они увиделись вечером, когда приехали гости и Корсаков представлял им Клеточникова. Машенька вошла с Еленой Константиновной, очень нарядная, в светло-розовом шелковом платье, отделанном темно-зелеными бархатными полосами, с длинным и пышным, но легким треном, не волочившимся, а как бы скользившим по полу, с темно-зеленой бархатной лентой в высокой прическе, прошла-проплыла мимо Клеточникова, приветливо ему улыбнувшись, и ни тени намека на то, что помнит об утреннем происшествии, не отразилось на ее лице. Он удивился. Что же, подумал он, она умело маскировала свои чувства или, может быть, тогда, в бухте, не узнала его? Однако трудно было поверить, что не узнала. И, в продолжение вечера украдкой наблюдая за ней, он по некоторым признакам – по легкому подрагиванию век, когда она, не глядя на него, вдруг обнаруживала на себе его взгляд и как бы напрягалась, по тому, как в глазках ее, когда она за чем-нибудь обращалась к нему, вежливых и вполне невинных, вдруг в какой-то миг начинали прыгать бесенята, – по этим признакам он убеждался в том, что это не так.

Но она прекрасно владела собой! Она отнюдь не была простушкой, какой показалась ему спервоначалу. Острый, узенький носик в соединении с живым, бойким взглядом придавал ее лицу характерное выражение веселой и здоровой немочки, не иссушенной образованием, а образование чувствовалось в том внимании, с каким она прислушивалась к серьезному разговору гостей, в понимающей реакции на разговор.

И все-таки она помнила об утреннем происшествии! И знала, что он, никто иной, предстал тогда перед ней так неожиданно, будто вышел из скалы. И то, что она никому об этом не сказала, связывало их общей тайной, и сознание этой связанности странным образом веселило.

Впрочем, он скоро перестал о ней думать, более сильные переживания захватили его, и были они вызваны тем, о чем говорили гости, и нравственным обликом самих гостей.

Первыми, с кем познакомил Корсаков Клеточникова, были супруги Винберги, приехавшие раньше других, Владимир Карлович, землевладелец, член Ялтинской уездной земской управы, и Леонида Францевна, мать четырех детей, маленьких прелестных девочек-ангелочков, по словам Елены Константиновны. Это были люди энергичные – вот впечатление, которое они производили прежде всего. Кроме того, это были нежные супруги. Им было лет по тридцать, оба довольно высокие, он – темный, сухой, скорее похож на кавказца, чем на немца, со сдержанными манерами военного – он и был военным, отставным штабс-капитаном; она – светлая, полнеющая, импульсивная, в пенсне, делавшем ее похожей на классную наставницу, но наставницу порывистую и легкую, как институтка. Приятно было наблюдать за ними, когда они, рассказывая что-нибудь, прислушивались друг к другу – с интересом, с каким обычно не слушают друг друга супруги, и это как будто не было игрой, демонстрацией воспитанности.

Они привезли с собой вино – Винберг, как понял Клеточников из разговора, подобно Корсакову, увлекался виноградарством, у него был виноградник под Алуштой, – и Леонида Францевна, смеясь, предложила угадать возраст вина. Всем налили, и Корсаков, попробовав, сказал:

– Хорошее вино. Прошлогоднего урожая?

Винберг засмеялся:

– Это молодое вино. Я решил проверить способ, какой рекомендует Гюйо, чтобы сделать молодое вино старым в короткое время.

– Какой же это способ?

– Очень простой. Нужно молодое вино на некоторое время поставить в воду, нагретую до шестидесяти градусов.

Клеточников спросил, как определяют хорошее вино, и Винберг ответил:

– О, это целая наука. – Он поднял свой бокал и посмотрел на свет. – Коротко сказать, хорошее вино должно быть прозрачно, искристо, иметь блеск и аромат, и на языке должен долго оставаться вкус, присущий данному сорту вина. Притом хорошее вино не действует усыпительно, и голова от него не болит.

Винберг говорил уверенно, очень точно выбирая слова, трудно было представить, чтобы он когда-нибудь мог запнуться, к тому же у него был красивый низкий, немного глухой, мужественный голос, его было весьма приятно слушать.

Почти одновременно с Винбергами прибыл – пришел из Ялты пешком – молодой человек с очень густыми, жесткими волосами, которые стояли на голове шапкой, с лицом простым, широким, все время морщившимся то ли недовольной, то ли презрительной гримасой. Он был старше Клеточникова, однако одет, как студент, в синюю блузу, перепоясанную толстым ремнем, брюки были заправлены в высокие сапоги. Он слушал разговор о вине молча, стоя в стороне и морщась, а при последних словах Винберга громко хмыкнул. Было неясно, что он хотел этим выразить. Впрочем, никто на него не обратил внимания, – должно быть, к его выходкам привыкли. Звали его Петром Сергеевичем Щербиной, он, кажется, нигде не служил.

Затем приехали председатель Ялтинской уездной земской управы Дмитрий Николаевич Визинг с супругой Анной Александровной и член той же управы Сергей Александрович Ашер, бодрые молодые люди с печатью образованности и служебного энтузиазма на лице. Последним приехал местный судья, молчаливый, болезненный и раздражительный, казавшийся старше других гостей, хотя едва ли ему было больше лет, чем им. Ожидали еще троих, врача и поэта Руданского, служившего в имении графа Воронцова в Алупке, местного помещика Муравьева, исправлявшего обязанности уездного воинского начальника, и нотариуса Лазарева (сына адмирала), того самого Лазарева, который в числе тринадцати тверских мировых посредников в шестьдесят втором году был заключен в Петропавловскую крепость за публичное осуждение принципов крестьянской реформы, которыми закреплялись сословные преимущества дворянства. Но о Руданском привез известие судья, что тот не сможет приехать за нездоровьем, а от Муравьева прискакал нарочный с запиской, извещавшей о его, Муравьева, с Лазаревым совместном неожиданном отъезде в Алушту по срочному делу. При этом все понимающе переглянулись, и Клеточников понял, о каком срочном деле тут могла идти речь; он вспомнил, что в Самаре ему говорили об этом Муравьеве как о человеке образованном и либеральном, но, увы, страдающем нередким среди русских образованных людей недугом – любовью к спиртному.

– Ну-с, господа, – сказал Корсаков, когда все собрались и перешли из зала на веранду, где было светлее и стояли столики с вином и фруктами, – почти вся уездная власть в сборе, земство, во всяком случае, в полном составе, можно провести заседание управы. Причем, как в английском парламенте, при зрителях и оппозиции. – Он посмотрел с улыбкой на дам, потом на Щербину, тот усмехнулся и ничего не ответил. Корсаков повернулся к Винбергу: – Владимир Карлович, не изволите ли взять слово? Ждем вашего рассказа с нетерпением. Владимир Карлович только что вернулся из Новгорода, где был у князя Александра Илларионовича Васильчикова, гласного тамошнего губернского земства, – объяснил Корсаков Клеточникову. – Князь Васильчиков, изволите ли видеть, оч-чень любопытная фигура на нашем российском общественном небосклоне. Думаю, и вам небезынтересно будет послушать о нем.

– Да, да! – поспешно согласился Клеточников. – Я слышал о князе Васильчикове как о человеке… неожиданном. Если не ошибаюсь, он был секундантом Лермонтова при его дуэли с Мартыновым?

– Да, был секундантом, – ответил Винберг. – Однако он известен не только этим.

– Нет, нет конечно! Я понимаю! Я хотел сказать… – торопливо поправился Клеточников. – Я читал его ответ на записку псковского губернатора Обухова, которую министерство внутренних дел рассылало по губерниям в начале года. Он очень остроумно возражал Обухову, защищая новые учреждения, то есть земские, от его нападок. А в минувшем году, в декабре кажется, на губернском собрании произнес какую-то речь, из-за которой у него были неприятности с Третьим отделением…

– Что же это за речь? – спросила Елена Константиновна, обращаясь к Винбергу.

– Интересная речь, – сказал Винберг, – О ней я после скажу. Александр Илларионович теперь пишет книгу, в которой намерен разобрать значение этих новых учреждений как органов самоуправления. Книга так и будет называться – «Самоуправление».

– Разобрать, – с усмешкой сказал Щербина, очень тихо, но его услышали и повернулись к нему. – Все уже разобрано. «Земское управление есть только особый орган одной и той же государственной власти…» Так разобрал Валуев еще до того, как подписал Положение о земстве. Какое уж тут самоуправление?

– Таким желает видеть земство бюрократия – неким особым департаментом, еще одним. Однако это не значит, что так будет, – спокойно возразил Винберг и продолжал: – У России нет другого пути, кроме развития начал, заложенных земской реформой. В книге, о которой я говорю, Александр Илларионович прямо связывает успех этой реформы с решением наших общих хозяйственных трудностей. Если угодно, я постараюсь передать существо его рассуждений.