Грач. Назад в 90е Том 1

— Почему не сможем, если у нас сапоги? — Мама повернулась на каблуках и тронула плиту.

— Потому что у людей нет! — Он подался к ней и ткнул в окно на двор.

— Так горожане их и забрали. Всё за день. Они терпеливо стояли и говорили мне «спасибо». — Я подцепил из столбика одну двадцатипятирублёвку и показал отцу на свет, потом вернул обратно.

— Тебе говорили «спасибо», а мне скажут «спекулянт». — Он склонился над кучками, не касаясь их, и стиснул кулак в воздухе.

Он процедил это так, как цедил «пьянь» и «несун», и я понял, что будет повторять его до ночи и что спор о книжке состоится сегодня.

— Барышник. — Он адресовал это уже Валентине, потом плюхнулся на табурет.

Она переминалась в непривычной обнове посреди кухни и молчала, потупившись.

К без двадцати пяти пять стемнело совсем. Над подъездом №2 горел фонарь, жёлтый, с мухами, вмёрзшими в плафон. У доминошного стола мёрзли три подростка лет 15 из нашей пятиэтажки, курили, прикрывшись от ветра, и сплёвывали на наст.

Машка караулила меня у подъезда, как договаривались: рукавицы под мышками, смятый фантик между большим и указательным.

— Вечер, — обронила, убирая фантик за отворот. — Уже вечер.

— Вот и дождалась, — подхватил, извлекая из бушлата отдельную пачку и прощупывая толщину. — Самое время твоего процента.

Раскрыл припасённую пачку. Червонцы, четырнадцать штук. Начал отсчитывать ей в варежку вслух.

— Раз. Два. Дальше… — называл, отсчитывая бумажки и укладывая их поверх вязки.

Подростки там, где обычно играли в домино, перестали курить. Один крякнул, другой сплюнул длиннее обычного, последний боднул ближайшего локтем.

— …четырнадцатый, — закончил, расправляя поясницу и обращаясь к вкладчице. — Вдесятеро, Мария Павловна.

Маленькая собственница сжимала рукавицу, растопыренную от бумажек.

— Спекулянт! — заорала баба Зина с третьего этажа, хлопая балконной дверью об стену и высунувшись на мороз в вязаном платке. — Люди, все сюда! Спекулянт растёт! Средь бела дня! Сестру малую втягивает! Грачёвы, стыд какой! Павел Семёныч в цеху горбатится, а сынок!..

Зинаиде Фёдоровне было семьдесят, а глотка такая, что голуби с ближней крыши взмывали разом и слышно было до гаражей. Во дворе её слушали все: про всех у неё было своё досье: кто с кем пьёт, кто кому изменяет, у кого сын за решёткой, у кого дочь в Москве. Завтра её обвинение повторят у каждой лестницы, у гастронома, в сберкассе: «Грачёвский-то, слыхали? На дефиците наживается».

Ребята ухмылялись и ждали: как выкручусь.

— Зинаида Фёдоровна! — обратился снизу, спокойно, громко, на всю улицу, вздёрнув подбородок и не шелохнувшись. — Вам персонально пару за те же 90, что на толкучке. Тридцать восьмой держу. Из Польши, на меху.

— Какие ещё… — вымолвила соседка, осекаясь на полуслове и перегибаясь через перила.

Секунду между соседними стенами висела тишина. Молодые зрители перестали ухмыляться. За соседним стеклом играл телевизор.

Потом Зина убралась внутрь и захлопнула балконную дверь так, что в окнах на третьем этаже зазвенели стёкла.

Старший из компании покосился на захлопнутый балкон, потом на меня.

— Тридцать восьмой держит, — повторил старший, вынимая сигарету изо рта и пробуя слово на зуб. — Ну ты, Грач, жжёшь.

— Как обещал, — подтвердил, кивнув.

— Грач, — предложил он, вытаскивая для меня «Опал» и щёлкая по нему ногтем. — Угощайся.

Он назвал меня Грачом. Во дворе у меня была эта кличка с 1 класса, но это «Грач» прозвучало иначе, уважительно.

Юная деловая партнёрша была рядом, не выпуская добычу.

— Завтра, — объявила, обнимая варежку с червонцами и привстав на цыпочки. — Возьму в «Детском мире» куклу. С закрывающимися глазами. Немецкую. Стоит сотню.

— Сотню? — изумился один из компании, присвистнув и подмигнув остальным. — Ты что, миллионерша?

— Я предприниматель, — отчеканила сестра, подняв подбородок и пряча деньги за спину. — Понял?

О той самой мечтала с 3 класса, с тех пор как приметила в витрине на Покровке, и под каждый Новый год писала про неё Деду Морозу, а под ёлкой неизменно находила колготки и книжку. Эти 140 рублей были её собственностью, игрушка — тоже, и отнять это сейчас, во дворе, при ребятах, — получить слёзы, и возразить было бы нечего.

— Маш, — начал, опускаясь перед ней на корточки и приближаясь к ней. — Через месяц получишь и игрушку, и сдачу, если сейчас передашь мне все 14 десяток на товар.

— Какой ещё? — спросила, хмурясь и теребя отворот.

— Жвачку, — объяснил, чертя ботинком стрелку по насту и не отпуская её внимания. — Турецкую. Коробка на 100 пластинок. У Риммы на базе есть. В школе они разлетятся поштучно, по трёшке за штуку.

— Сотня пластинок по трёшке… — пробормотала, шевеля губами и чертя по утоптанному пятачку. — Это 300. А вкладываю 140. Сверх затрат 160. Кукла стоит 100. Значит, 60, и 140 в деле?

— Верно, — согласился, кивнув. — До расходов и скидок. Куклу берёшь из прибыли.

— А если никому не надо? — усомнилась, недоверчиво щурясь и постукивая валенком.

— Разберут, — заверил, понижая тон и сближаясь с ней. — Пластинка мятная, внутри вкладыш с утёнком на катере. Мальчишки за вкладыш раскошелятся, а девчонки за мяту.

— Откуда такая уверенность? — допытывалась, наклонив голову набок и оценивая меня, как строгий клиент.

— Я торгаш, Маш. Мы нюхом. — Вдохнул с шумом и покрутил башкой, как собака.

— Ты мне сам говорил: у кого клиент, тот диктует, по какой цене, — напомнила, тыча в меня.

— Я говорил? — усмехнулся, поправляя ушанку. — Значит, хорошо, что запомнила.

Ребята у стола слушали, забыв про сигареты. Сестра думала долго, косы торчали из-под шапки, одна короче другой. Потом она вытряхнула из варежки червонцы мне в ладонь, все четырнадцать. Подбоченилась.

— Кукла подождёт, — решила, поджимая губы. — Жвачку к среде, иначе — вернёшь вдесятеро. Ещё раз.

Ребята засвистели. Сложил её червонцы и убрал отдельно, в нагрудный карман.

— К среде, Мария Павловна, — проронил, застёгивая борт.

Глава 7

После ужина мать убрала тарелки, протёрла клеёнку и уже мыла посуду спиной к нам; я разложил на столе тетрадный лист в клетку. Столбиком моим почерком шли наименования: сгущёнка, сахар, рафинад, чай, мыло, порошок, тушёнка. Рядом — выручка с толкучки, уже без Машкиных. Бугай примостился на раскладушке, обхватив кружку, как гранату. Машку выставили в комнату, она подслушивала под дверью: в щели темнели носки её тапочек.

Отец устроился напротив меня, в майке, с махровым полотенцем на плечах после душа.

— Батя, — произнёс я, придвигая лист ближе к нему. — Снимем книжку. 9 400 в товар, сейчас. По госцене. На базе у Сортировки стоит крытый вагон, знаю где. К февралю верну впятеро.

Он прочитал столбик, шевеля губами. Резко выпрямился; табурет отъехал назад и стукнулся о холодильник.

— Впятеро, значит. — Батя взял со стола мой список и ткнул мне в грудь, как повестку. — Ты мне про рынок не рассказывай. Я на эти «Жигули» одиннадцать лет в цеху горбатился. Одиннадцать, слышишь? Мать себе пальто не покупала. Машке подержанный велосипед. Себе ничего. Каждую получку в сберкассу на Сормовском, к окошку номер три. Допуск на детали даёт ОТК, а на «Жигули» допуск даёт терпение, и оно у меня вот здесь! — Он ударил себя по груди и указал подбородком на выход. — Спекулянтов в доме не будет. Вон.

— Паша… — Она завернула кран и заслонила меня, ещё мокрая после мытья посуды. — Паша, сын же заработал. Мне сапоги купил…

— Валя. Сиди. — Он пнул табурет под стол и пошёл к окну.

— Паша, он… — Она попыталась ухватить мужа за локоть, но промахнулась.

— Сиди, я сказал! — Он добрался до батареи и повторил это в тёмное стекло.

Она опустилась на табуретку у плиты — в сапогах, которые так и не сняла с обеда, — и прижала мокрые ладони к коленям; халат под ними пошёл сырыми пятнами.

— Батя, — начал я, выставляя ладонь, чтобы не отмахнулся. — Десять минут. Дай мне…

— Опять десять минут? — Он обернулся ко мне, сжимая челюсти. — Не буду слушать. Вон.

Спорить сейчас означало поссорить их, при мне и из-за меня. За сорок пять лет ему не случалось брать назад слова, произнесённые при посторонних, — и при жене тоже. Она вступится за меня второй раз, он оборвёт её ещё раз, и до самого отбоя в доме начнётся война. Я коснулся материнского плеча.

— Мам. Я сам. — Накрыл её мокрые ладони своей рукой и сжал, потом отступил к раскладушке.

Свернул список вчетверо и спрятал в карман. Сгрёб купюры и сунул за пазуху. Надел бушлат. Павел Семёнович замер перед чёрным прямоугольником, за которым сейчас не разглядеть ни двора, ни своего гаража.

Бугай привстал с раскладушки. Я придавил его взглядом: ни с места.

— Даня, — шепнул Толян, отрывая локти от колен. — Я с тобой.

— Сиди, Толян, — отрезал, застёгивая бушлат. — Это моё.

Вышел на площадку, и засов щёлкнул за мной. На лестнице было холодно, лампочка на пролёте выше мигала, пахло кошками и чьими-то щами с третьего этажа. За стеной Павел Семёнович гремел чайником и водружал его на плиту так, будто хотел убить. Мама что-то произнесла — без ответа.

Я спустился во двор.

Час ходил по Коминтерна, от гастронома до угла с киоском, от киоска обратно, и сводил цифры.

Без сберкассы у меня оставалось три тысячи. Весь товар стоил девять. Мне достанется треть груза, а остальные две трети получит Прибор в пятницу. Мне была нужна вся партия: вся сгущёнка, весь сахар, вся тушёнка, все десять тонн. Иначе заполню лишь треть гаража, соберу треть очереди второго января, заработаю треть тех «Жигулей».

Конкурент, вероятно, намерен расплатиться с Риммой лишь в конце рабочей недели. Наличность эта женщина любила больше посулов: тут сомневаться не приходилось.

В восемь вечера я подошёл к телефону-автомату на крыльце гастронома. Красный аппарат прятался в будке с выбитым стеклом, трубка висела на железном шланге. Бросил двушку в прорезь и набрал номер. Помнил наизусть: в первой жизни звонил ей домой в любой час, сначала учеником, после партнёром, а дальше… дальше неважно.

Линия загудела: четыре гудка, пять. На шестом трубку сняли.

— Слушаю, — процедила Римма сонно и зло, потом шумно выдохнула; я прижал наушник к другому уху.

— Римма Павловна, Грачёв, — представился, прижимая наушник плечом. — Утренний покупатель.

— Кто?.. — отозвалась она и на миг ахнула. — Откуда у тебя мой домашний?

— Из телефонной книги, — отозвался, притопывая в тесной кабинке.

— Моего номера нет в справочнике, — отрезала собеседница и сердито хмыкнула.

— Значит, земля опять слухом полнится, — съязвил и потёр переносицу.

Наступила пауза. До меня доносилось её дыхание. Где-то у неё в квартире работал телевизор.

— Чего тебе надо, мальчик? — потребовала она, прокашлявшись, а я подышал на озябшие пальцы.

— На базу хочу с вами съездить. Сегодня, — выпалил, впиваясь ногтями в свободный кулак, чтобы не выдать дрожь.

— Ты с ума сошёл? Ночью? С пацаном? — возмутилась она и хрипло засмеялась. — Приходи завтра, в десять, по записи. Я не торгую в такое время, как последняя перекупщица. Я тебя учить не нанималась. — Последняя фраза еле доносилась сквозь гудение; я заслонил другое ухо свободной ладонью, зажав в ней вторую двушку.

— Римма Павловна, трубку не кладите, — заторопился, стиснув вторую двушку. — Про ваш груз у Сортировки, в тупике у третьего склада. Там у вас и мыло хозяйственное, и индийский чай, и сгущёнка. Порошок, тушёнка, сахар — тоже там, так? Вы всё это для Сени Прибора до пятницы бережёте. Только у него пока намерения. А с деньгами раньше него приду.

Двадцать секунд — ни слова. Я перекатывал ребристый кружок по ногтю и слушал её дыхание.

— Сколько у тебя? — спросила она наконец, сопроводив вопрос нетерпеливым хмыканьем, а я выпрямился, насколько позволяла тесная будка.

— Хватит, чтобы вы не стали ждать Сенину пятницу, — заверил, упираясь локтем в перегородку.

— Мальчик, мне нужна цифра, — отчеканила она, перевела дух и повторила требование; я прикусил губу, чтобы не назвать цифру.

— По телефону сумму называть не буду, — отрубил, отправляя вторую двушку в карман. — Сегодня всего не обещаю: сначала ваш товар проверим, потом об оплате договоримся. Оплачу раньше того, кто вам сейчас сулит.

— Через час у подъезда, — скомандовала она, затем шмыгнула носом; прежняя злость из голоса ушла. — Какой дом?

— Коминтерна, 46. Второй подъезд, — продиктовал, счищая локтем испарину с перегородки.

В трубке запищали короткие гудки.

Повесил трубку и помедлил с выходом. Внутри было теплее, чем на улице, пахло окурками.

В девять ровно во двор въехала белая «Волга» ГАЗ-24. Фары резанули по сугробам, по доминошному столу, по первому этажу; мотор урчал у второго подъезда. В салоне различалась такая же светлая дублёнка.

Я дожидался у ступенек и запрокинул голову. На втором этаже, в кухонном окне, за тюлем маячила мать — силуэт с косой вокруг головы. Она следила за «Волгой». Потом силуэт исчез.

Меньше чем через шестьдесят секунд мама выталкивала мужа на улицу — в пальто, застёгнутом криво, на одну пуговицу мимо, в шапке и валенках. Напирала ему в спину, как загоняют упрямую корову в ворота.

— Иди, — гнала она, упираясь в лопатки мужа. — Иди глянь, с кем сын связался. Я не усну, Паша. Иди.

— Валя, я сказал… — Он дёрнулся в её хватке, пытаясь вывернуться из пальто.

— И что ты сказал? Иди и проверь, что за люди. Ты же мастер, ты всех насквозь видишь, а я тут извелась. — Она ухватила его за пальто сзади, расправила полу и застегнула ту пуговицу, мимо которой он попал.

Он вышел на крыльцо и замер: за баранкой «Волги» оказалась накрашенная женщина в дублёнке, с начёсом, в золоте — кольца блестели от приборной подсветки.

— К торговке в машину не сяду. — Он засунул кулаки в карманы, растопырил валенки и сдвинул шапку на затылок, будто собрался мериться с «Волгой» упрямством.

Это он не мне, а «Волге».

Я забрался спереди к Римме. Затем развернулся к дому, оставив ботинок на подножке.

— Ящики сосчитаешь сам, или я заберу их без тебя. — Отжал дверцу шире и подался наружу.

Римма изучала его поверх приборной доски, барабаня по баранке.

— Павел Семёнович! — Она крутанула ручку на обивке и окликнула нашего упрямца через освободившийся проём. — Холодно. Захлопните за собой с той стороны, а то у меня печка не успевает.

— Водить умею, гражданка, — огрызнулся он, не двигаясь с места и оттесняя мех на затылок.

— Я вас не за баранку зову, а считать. — Она высунулась наружу и указала на свободную часть дивана. — Сын уверяет, с цифрами у вас порядок. Вот и примете груз.

Он сплюнул, спустился с крыльца и забрался сзади, хлопнув так, что кузов качнулся. Водительница поймала его отражение в зеркале.

— Семейный подряд, — заключила она и тронулась, поправляя зеркальце.

Мы ехали двадцать минут через тёмное Канавино. Улицы были пустые, фонари горели через один, на перекрёстках светофоры мигали жёлтым. Луна давно зашла; под низким чёрным небом сугробы по обочинам казались ярче редких огней. Она достала «Космос».

— Павел Семёнович, вы курите? — Она предложила сигареты пассажиру сзади, перенося пачку через верх переднего кресла.

— Нет. — Он отвернулся к обочине, задирая воротник.

— А я курю. Не возражаете? — Она вытряхнула сигарету из «Космоса» и зажала её губами.

— Машина ваша. — Он протёр рукавом запотевшее стекло и опёрся локтем об обивку.

— Вот именно, машина моя. — Она прикурила и выпустила дым наружу. — У вас сын, по-моему, умный мальчик.

— Мальчик ещё. — Он хмыкнул и откинулся назад. — Умный или нет, я на приёмке увижу.

— Увидите. — Она перехватила руль и нажала на газ.

Я следил за дорогой и думал, что в первой жизни в этой «Волге» впервые поехал с Риммой в девяносто втором, в марте, и отец уже месяц молчал в зале перед выключенным телевизором.

База у Сортировки начиналась с ворот: железные створки, сверху колючка, сторожевая будка, на столбе прожектор, выбеливший круг на промёрзшей земле. Дальше чередовались рампы, рельсы, тупики; под снежными наносами угадывались крыши составов.

Римма остановилась перед въездом и заглушила мотор. К нам выбрался сторож в тулупе до пят, в валенках. Палка — слева, фонарь — справа; луч обшарил салон: сначала её лицо, потом моё, затем пассажира сзади.

— Ночью не отпускаем! — гаркнул он, ткнул палкой в воздух и направил луч нам в лица. — Утром приезжайте! С накладной!

Она не шевельнулась. С водительского места уставилась прямо на меня. Испытывала: ну давай, пацан, которому известен мой домашний номер и которому известно, кому обещаны мои запасы. Покажи, чего ты ещё стоишь.

Я выбрался наружу — мороз схватил за лицо — и подошёл к сторожу. Из-за борта извлёк пачку «Беломора», надорванную с утра, без пяти папирос, с двадцатью ровными гильзами, и предложил ему.

— Покури, дядя. Нам только количество сверить. Вывозить сегодня не будем. — Показал этикетку и тряхнул картонкой, чтобы папиросы осели ровнее.

— Ночью не положено, — буркнул служивый, однако перестал грозить палкой и упёр её концом в землю.

— Так мы только осмотрим. — Я указал подбородком на прожектор и качнулся к тупику. — Ни ящика не увезём. Ты пока спокойно покуришь.

Сторож прикинул вес гостинца, как прикидывают кусок мяса на рынке, и сунул за пазуху.

— Смотрите, — разрешил он, распахивая тулуп и извлекая папиросу. — Только без выгрузки. Закончили — сразу к выезду, не шляйтесь по территории.

И потащил вбок железную створку.

Я снова забрался в салон. Меня встретили приподнятой бровью. Всего на мгновение, и снова прежняя невозмутимость.

— Третий склад. — Она включила передачу, поправляя зеркало.

Тупик кончался земляным отвалом. Упёршись в него буфером, высился бурый крытый вагон с белыми цифрами на борту. На скобе задвижного щита висела свинцовая пломба на проволоке. Со стены склада прожектор бил прямо в обшивку.

Водительница покинула салон, достала из сумки связку ключей, выбрала один, плоский, и сковырнула им пломбу — проволока лопнула. Потом сама отодвинула тяжёлую створку; та поехала по направляющей с визгом. Изнутри пахнуло холодным картоном и мылом.

Павел Семёнович вылез следом, миновал нас обоих и выставил раскрытую пятерню к охраннику, освещавшему нам путь.

— Фонарь, — потребовал он, нетерпеливо щёлкнув пальцами.

Завладел без возражений, словно бригадир. Мастер полез внутрь, легко, по-молодому: коленом на пол, ухватился за край и осветил штабеля. Я остался внизу, возле буфера.

— Сгущёнка, — произнёс он изнутри, направляя луч на тару и простукивая костяшками верхнюю доску. Интонация стала другой, рабочей. — Бело-голубая, Рогачёв. Раз. Два… Ящики по 45 банок, это я знаю. Пять… шесть… Римма Павловна, кто грузил?

— Мои люди, — отозвалась она, звякнув связкой ключей.

— Ровно уложены. Редко у кого так ставят, чтобы под потолок и без перекоса. — Он перешёл к следующему штабелю, ощупал верхнюю доску и постучал по дереву костяшками.

— У меня на базе бардака нет, Павел Семёнович, — заверила она, подбираясь к проёму и вставая на цыпочки, чтобы лучше видеть.

— У вас нет. У других есть. — Он двигался вдоль штабелей, проверяя доски на звук, как проверял сварные швы: нет ли пустоты. Выудил одну банку из надорванной упаковки, повертел, осветил этикетку с коровой и пристроил на прежнее место. — Сорок… пятьдесят… восемьдесят…

— Сто… сто двадцать… сто сорок… Так. Там сахар, мешки, сорок… Это чай. Это что? Мыло. Тушёнка, Валя, говяжья… — Он нагнулся над говядиной и счистил иней с этикетки.

Он по привычке позвал жену, которая осталась дома у тюлевой занавески.

— Валя? — Он замер среди досок и картона, и луч пополз по штабелю вверх. — Тьфу ты.

— Ничего, — утешила она снизу, затягиваясь сигаретой и стряхивая пепел себе под ноги. — Я так и сама иногда.

Он спрыгнул наружу, приземлился на утоптанную колею и отряхнул колени.

Я ждал: сейчас согласится: «Ладно, Данила. Завтра снимем накопления».

— Книжка пустая, Данила, — отец увёл луч себе под валенки и признался тихо.

— Что? — переспросил я, придвинувшись к нему.