Порядок

Сердце сжалось. Приговор не укладывался в голове. Страх прорвался криком:

— Нет! Это не я! Я не де Монфор! Не хотел! Он угрожал, меня опоили. Всё случайно! За что?

Удары посыпались с разных сторон. Рой упал, но продолжал взывать к милости:

— Пожалуйста! У меня дом, семья! Пощадите! Вы не понимаете, это не я. Я знаю, где он. Прошу, выслушайте!

Удар под дых оборвал мольбы.

Истекающий кровью, Рой пытался прийти в себя.

— Встать! — приказал служитель. — И молчать, пока не спросят.

Ноги не слушались. Рой упёрся дрожащими руками в пол и попытался подняться, но не смог.

— Поднимите, — безразлично распорядился Каифа.

Стражники подняли его под руки, однако ноги подогнулись, и он снова упал.

— Помогите ему, — сказал судья.

На этот раз стражники не отпустили Роя.

— Вы приговорены к смерти, — продолжил Каифа. — Но сегодня императрица разрешилась от бремени. Родился наследник. В честь этого события назначен Великий праздник: одного из приговорённых помилуют.

— Выбрать помилованного Кесарь поручил начальнику стражи и всех тюрем, Пилату, отметив тем самым его боевые заслуги. Ваше имя в поданном ему списке. Теперь жизнь зависит от удачи и его доброй воли.

С губ Роя стекала кровь. Каифа поморщился, встал и подошёл к нему.

— Рой, Рой… Когда-то я вам симпатизировал. Но вы, как многие, оказались слабы. Сколько получили от рождения: здоровье, титул, богатство. И что с этим сделали? Просрали. Я служил долго и упорно, прежде чем получил почести. Приходилось юлить, бороться, идти на подлость, унижаться. Сколько раз был на волосок от гибели! Рок уберёг. А вы, баловень жизни, не знавший нужды… По молодости подавали надежды. И во что выродились? Несчастный.

— Я… — просипел Рой, но последние силы покинули его.

Он потерял сознание. Очнулся уже в камере. На ранах запеклась кровь, тело ныло от синяков и ссадин. Прежний мрак неожиданно успокоил: стены хотя бы отгораживали его от того, что происходило снаружи.

Из темноты донёсся голос Алекса:

— Ну, как ты?

Превозмогая боль, Рой собрался с силами:

— Да так.

— Круто они тебя. Ничего не сломали?

— Вроде нет.

— Хорошо. Хотя сейчас трудно понять. Не дёргайся, отдыхай. Чего от тебя хотели?

— Ничего. Сказали, что казнят.

— Ого! За что?

— За убийство, — безучастно ответил Рой.

— И кого?

— Принца императорской крови.

— Уф! Вот это да. И как это ты умудрился?

— Честно, не помню. Всё как в тумане.

— Я напился. Он ворвался, а дальше… Дальше не помню. Даже не знал, кто он.

— Да-а, — протянул Алекс. — Не повезло.

— Я думал о твоём рассказе. Вот странность: я тоже жил в деревне. У родителей была таверна, а мою девушку звали Элен. И меня зовут Алекс. Рой — человек, в чьём теле я нахожусь. Он остался дома вместо меня. Я согласился на обмен. И вот я здесь. Хочешь верь, хочешь нет.

В камере стало тихо. Только падали с потолка капли. Из темноты выступило лицо Алекса. Он смотрел на Роя в упор.

— Ты шутишь? — недоверчиво спросил он.

— Нет, — безразлично ответил Рой.

— Да ну! Не может быть.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Но как? То есть ты — это я?

— Сам не пойму.

— В каком смысле?

— Я жил, как ты. Помогал родителям в таверне, мечтал о путешествиях, встречался с Элен. Собирался жениться и перенять дело. Но однажды приехал знакомый отца. А я как раз не решился сделать Элен предложение. Она обиделась, а я всё грезил великим. Думал, она держит меня, тянет на дно. На деле я тянул себя сам. Тут он и предложил обмен. Я ещё ревновал её к нему… Поддался. Что уж говорить.

Алекс уставился в пол.

— Значит, ты не Рой? — спросил он после долгого молчания.

— Нет! Я не шучу, — вспыхнул Рой. — Не знаю, я ли это ты, или ты — я, или мы разные люди. Слишком многое совпадает. Как объяснить — не знаю. Но я Алекс. Не Рой! Он пришёл и к тебе, и ко мне. Только тебя почему-то оставил. И, в общем, хорошо. Посмотри, до чего довёл меня обмен.

— Моя жизнь не лучше, — съязвил Алекс. — И ты, и я здесь. Неужели нельзя иначе? Это судьба?

— Не знаю, — опустошенно ответил Рой, уронив голову на колени.

Щёлкнул замок. Они разом повернулись к двери. Она со скрипом отворилась, и на пороге появился тюремщик. При виде его обоих охватил знакомый страх.

— Поднялись, — строго произнёс он.

Они без возражений поднялись.

— За мной, — велел тюремщик.

Они вышли в мрачный коридор, скупо освещённый факелами.

Лестницы сменялись переходами. На стенах плясали тени, сливаясь в причудливые образы. Рой вскоре перестал понимать, куда их ведут.

Могучая спина тюремщика загораживала проход. Глубокие складки бороздили лысый затылок; из-под доспехов выступали толстые руки и ноги. Он шёл вразвалку, шаркая, и эта неуклюжесть не вязалась с его жестокостью. Внезапно он остановился.

— Вести себя смирно. Без сюрпризов, а то… — бросил он, не оборачиваясь.

Тюремщик приоткрыл дверь. В коридор хлынули свет и свежий воздух. На мгновение Рою показалось, что он свободен.

За дверью был просторный зал с голыми стенами, широкими арками и высоким потолком. Лишь мозаичный пол нарушал солдатскую скромность. По углам стояли имперские знамёна. На видных местах красовались захваченные штандарты и военные трофеи.

Из-за угла вышел человек в парадной форме. Сбросив на пол белый плащ с красной подкладкой, он сел на простой табурет возле знамён и надменно посмотрел на узников.

— Знаете, кто перед вами? — спросил он командным тоном.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

— Вам, рядовые, повезло увидеть победителя великих сражений. Его трофеи украшают этот недостойный их зал. Во главе многочисленной армии я преодолевал преграды, не зная усталости. Битвы в невыносимых условиях, переходы через неприступные места ковали мою славу, устилали путь к триумфу. Вам, гражданские, не понять прелести солдатской жизни.

Узники устало переглянулись. Погружённый в воспоминания о славе, полководец не замечал их равнодушия. Он вскочил и принялся расхаживать по залу, продолжая речь.

— Нашей добычей становились пленные, ценности и рабы. Пожары пожирали вражеские города и лагеря — услада для глаз! Мародёров в собственных рядах я карал беспощадно, вплоть до казни. Солдат имел право на долю добычи, но сколько и когда он получит, решал я. Вам, тыловые крысы, не понять вкуса победы.

— За эти победы император Ирод Тиберий Кесарь пожаловал своему полководцу, Пилату Понтийскому, высшую награду: право миловать в мирное время. Приравнял в этом к себе! И когда? В честь рождения наследника! Теперь понимаете, кто перед вами? Одному из вас выпадет честь испытать моё великодушие. Один бунтарь, другой душегуб. Оба покусились на кровь и честь императорской семьи.

К Пилату подбежал служитель и что-то шепнул на ухо. Полководец ненадолго запнулся.

— Чуть не забыл, вас трое. Тем лучше. Неважно. Главное… — Он замешкался. — Главное — данное мне право. Я не намерен возиться с вашими делами. Мне омерзительно даже слушать о злодеяниях. Но я великодушен. Один выйдет на свободу и всю жизнь будет рассказывать детям о милости Пилата. А они — своим внукам.

Рой и Алекс недоумённо переглянулись. Пилат этого не заметил. Кого бы ни касалась речь, в центре неизменно оставался он сам: его слава, его прошлое и будущее. Наконец он обратился к осуждённым:

— Предоставляю вам самим решить, кого я помилую. У вас сутки. Потом Крысобой, — он указал на тюремщика, — придёт за ответом. Назовёте одного. Или он сам увидит, кто уцелел.

По его лицу скользнула зловещая улыбка. Рой понял, что за великодушием пряталась жестокая забава.

— Мне всё равно, — продолжил Пилат. — Сам я о вас руки пачкать не желаю. Смотреть, как передушите друг друга, тоже не стану, но узнать, кто победил и как, будет интересно. Я дарую вам сражение не на жизнь, а на смерть. Хоть немного поймёте, что чувствует солдат, обагряющий руки кровью врага. Конечно, настоящими воинами вас это не сделает. Но вкус победы познаете. И получите награду — жизнь.

Он подал знак тюремщику. Ему поднесли блюдо с водой. Пилат умыл руки и лицо, показывая, что недостойные его дела закончены, и покинул зал. Узники остались неподвижно ждать. За спиной стоял Крысобой. От него несло потом; его взгляд словно давил на затылок.

— Пошли, — прохрипел тюремщик.

Через коридоры и лестницы их отвели обратно. Знакомая камера снова обещала обманчивый покой.

Любой шорох снаружи, шаги или скрип глазка пробуждали страх. Внутри хотя бы ничего не менялось. В этой давящей тишине Рой и Алекс пытались найти выход.

— Уф! — устало произнёс Рой.

— Да, — выдохнул Алекс.

Они уселись рядом на холодный пол и уставились в окошко.

— И что будем делать? — спросил Рой, не поворачивая головы.

— Не знаю! Но я хочу жить.

— Я тоже, — бесстрастно отозвался Рой.

— Но у меня есть семья.

— И у меня.

— Но у меня жена и дети.

— Которых ты бросил.

— А у тебя и этого нет, — всё горячее говорил Алекс.

— И что? Мне от этого меньше хочется жить?

— Ну, послушай. Мне есть куда и к чему возвращаться.

— И что?

— Я могу всё начать сначала.

— И я!

— Я начну жизнь сначала.

— Не факт.

— Ты пойми, у меня уже есть жена и дети. Собственное тело. А у тебя что? Ничего этого!

— И что?

— Ты спасешь жизнь!

— И что?

— Что ты заладил, как попугай: «И что, и что»? — перешёл на крик Алекс. — На кону жизнь! Не понимаешь?

— Видно, ты своей сильно дорожишь.

— Да! И что?

— Вот и ты сказал, — отстранённо улыбнулся Рой. — И что?

Алекс вскочил, схватил его за грудки, приподнял и принялся трясти.

— Издеваешься? Да ты с ними заодно! — кричал он. — Подсадная утка! Тебя прислали забрать помилование, а меня отправить на заклание. Иуда! Всё понял. Теперь не проведёшь!

Рой словно со стороны наблюдал за его истерикой. У самого не было ни сил вмешаться, ни воли сопротивляться. Перед лицом испытания он впал в уныние: прежде всегда находился кто-то, на кого можно переложить заботу. Теперь ждать помощи было неоткуда.

Алекс же метался по камере, не желая ни слушать, ни отвечать за себя. Страх смерти вытащил наружу всё, что оба так старательно прятали от самих себя.

Вдруг из глубины тёмного угла раздался тихий голос:

— Совсем вы потеряли человеческое достоинство.

Каждое слово давалось говорившему с трудом. По камере разносилось тяжёлое дыхание. Набравшись сил, он продолжил:

— Посмотрите на себя. Во что превратились? Жалкое зрелище.

— Да что ты о себе думаешь? — вскипел Алекс и бросился в угол. — Не понимаешь? На кону моя жизнь!

Он схватил человека за одежду, вытащил на середину камеры и принялся трясти.

На свету показался старик. Длинная свалявшаяся борода, редкие седые волосы, запавшие глаза, тонкие губы и редкие зубы. Тело под истрёпанной одеждой казалось скелетом, обтянутым кожей.

Алекс не ожидал, что тот так лёгок, и едва не выронил его. Опомнившись, он осторожно усадил старика на освещённое солнцем место. Рой растерянно смотрел. Откашлявшись, старик продолжил:

— Молодо-зелено, — спокойно сказал он, без тени обиды.

— Вам многому нужно учиться. Но если выйти предстоит лишь одному, продолжить учение сможет только он. Вряд ли это буду я.

— В каком смысле — одному? — не понял Алекс. — Ты-то тут при чём?

— Вас вызывали к Пилату. Так?

— Так! — удивленно ответил Алекс.

— Он сказал, что помилует одного из троих?

— Так. А ты откуда знаешь? — Алекс снова начал горячиться.

— Спокойно, не кипятись, — ответил старик, не повышая голоса.

— Нас всех троих собирались отвести к нему. Но Крысобой посмотрел на меня и решил не утруждаться. Пилату тоже неприятно было бы лицезреть мою немощь. Я хорошо его знаю: тщеславен, но не сатрап. Так мне всё и рассказали. Я давно здесь сижу. Просто вы были заняты собой и не смотрели по сторонам.

— Подожди. Значит, ты третий? — затараторил Алекс.

— Ну да!

— Точно! Он сказал: из троих, — воскликнул тот. — Ещё хуже. Одного уже не уговоришь умереть, а теперь и с тобой разбираться… — Он словно не замечал, что думает вслух. — Кто ты такой? Как сюда попал? Где всё это время был?

— Повторяю, давно здесь. Вам было не до меня.

— Нет, меня не проведёшь! Это подстава. Инсценировка! Вы в сговоре. Я вас раскрыл! Сволочи!

— Успокойся! — твёрдо сказал старик и зашёлся кашлем.

Рой молча наблюдал. Алекс, который недавно казался дружелюбным, теперь напоминал загнанного зверя. Ради спасения он готов был переступить через каждого. Пот стекал по лицу, мокрые волосы липли ко лбу. Ярость сменялась ужасом, отчаяние — новой вспышкой злобы.

Рой едва справлялся с собственным страхом, а Алекс уже почти не понимал, что делает. Казалось, он обвинит кого угодно, лишь бы не встретиться с итогом своей жизни.

Рой прикрыл глаза: разболелась голова. Старик перевёл дыхание и снова заговорил.

— Не бесись. Возьми себя в руки. Посмотри на товарища: спокоен как удав.

Алекс даже не посмотрел на растерянно стоявшего Роя.

— Как успокоиться? — спросил он осипшим голосом. — На кону моя жизнь. Не хочу умирать. Неужели непонятно?

Он понурил плечи, закрыл лицо руками и разрыдался.

— Вы не понимаете, — повторял он. — Почему не понимаете?

— Слезами горю не поможешь, — мягко отозвался старик. — К тому же я вам не соперник. Посмотрите на меня: много ли осталось?

Рой подошёл к Алексу и взял его за плечи. Тот повернулся и уткнулся ему в грудь. Рой чувствовал, как вздрагивает его тело. Он ждал, пока товарищ выплачется, затем отвёл к стене и усадил рядом с собой.

Необъяснимое спокойствие овладело Роем. Он посмотрел на старика и спросил:

— Кто ты? Как попал сюда? И откуда знаешь Пилата?

Незнакомец собрался с силами и спокойно ответил:

— Похвальное самообладание. Даже неожиданно. Меня зовут Иоанн. Но когда-то я был таким же Алексом, как вы оба. Да, не удивляйся. Твоё лицо многое говорит. Теперь вам проще будет понять мой рассказ.

— Давным-давно я жил в похожей деревушке. Элен, родители, таверна — всё, как у вас. Однажды к нам заглянул Рой. Я тоже согласился на обмен, но сюда попал не сразу. Обжился в его поместье и отправился путешествовать. Деньги и связи позволяли. Изучил карты, расспросил бывалых людей, подобрал команду, заготовил припасы. Постарался подготовиться и телом, и духом.

— Долго странствовал. На нас нападали разбойники, нас трепали штормы. Мы теряли провиант и проводников, плутали. Но я всё же добирался до цели. Мне открывались затерянные города и племена, забытые знания и артефакты. В одном монастыре посвятили в тайну философского камня, превращающего всё в золото. В другом открыли секрет вечной жизни. Хотя, как видите, я стар и беден.

Иоанн сипло рассмеялся, немного разрядив обстановку. Рой вслушивался, боясь пропустить хоть слово. Этот человек пережил всё, о чём он сам мечтал, но упустил за кутежами.

— В хранилище заброшенной цитадели, — продолжил старик, — я и узнал о Неупокоенном. Когда-то там процветало могущественное царство. От него остались лишь руины и записи.

— О ком? — переспросил Рой.

Сидевший рядом Алекс опустил голову на руки и словно перестал слышать. Сокамерники продолжали разговор.

— О Неупокоенном. Наберись терпения. В древнем манускрипте рассказывалось о человеке, который веками бродит по миру, отыскивая молодые, неокрепшие души. Проклятый людьми и отвергнутый смертью, он ищет покоя. Его тело стареет, дряхлеет от времени, болезней и лишений, а умереть он не может.

— Он пытался снять проклятие, пускался на любые безумства, но тщетно. Тогда, пользуясь даром обмена, начал завлекать непорочных и занимать их тела. Однако не навсегда. Лишь до тех пор, пока хозяин не потребует тело обратно.

— Значит, можно вернуть? — торопливо перебил Рой.

— Не всё. Из прочитанного я понял: хозяин должен лично потребовать своё и повторить рукопожатие с артефактом между ладонями. Неупокоенный не смеет отказать. Но возвращается не только тело — возвращается и время. Сам пережитый отрезок исчезает вместе с опытом и знаниями.

— Я не исключаю, что и Алекс однажды согласился на обмен, а потом вернул прежнюю жизнь. Забыл пережитое и снова пошёл искать Роя. Но почему все дороги приводят нас в эту камеру? Где мы ошибаемся? Или это путь, который каждому суждено пройти?

— Хочешь сказать, наш Рой — Неупокоенный? — Молодой узник вытаращил глаза на Иоанна.

— Судя по тому, через что довелось пройти мне и вам.

— Но как это возможно? Хотя после всего… — Он запутался. — А ты? То есть он…

Рой не знал, с чего начать.

— Кто он такой? Откуда взялся?

Иоанн пересказал то, что удалось узнать из манускрипта. Неупокоенный прежде был обычным человеком. Он преданно служил Спасителю человеческих душ и сопровождал его в странствиях. Учитель заметил невзрачного человека в толпе, согрел заботой, и тот всей душой ответил на добро.

Но ученик хотел быть единственным, кто достоин этой любви. Другие страждущие вызывали в нём ненависть. Он ревновал Учителя, сердился на его заботу о людях. Увещевания лишь раздражали. Почитание, которым окружающие воздавали Учителю, подтачивало самолюбие ученика.

Последней каплей стала любовь. Красота Марии заворожила ученика. Ему льстила мысль, что именно он спасёт отвергнутую девушку, оказавшуюся в безвыходном положении.

Но Учитель закрыл её собой от ударов и камней. Мария ответила ему благодарностью и любовью. Увидев их вместе, ученик возненавидел и себя, и Учителя, и весь мир. Он пустился во все тяжкие. Сладострастие, обжорство, хмель — всё годилось, лишь бы не думать.

Расплата пришла вместе с трезвостью и стражей. Бывшего ученика сломило малодушие. Этим воспользовался Первосвященник. Погрязший в казнокрадстве и распутстве, он искал, на кого переложить вину и отвлечь внимание от себя. Его наймиты разыскали падшего ученика и побудили оговорить Учителя.

Ему сулили богатство, почёт, внимание женщин. Одновременно угрожали судом за собственные преступления. Поддавшись и посулам, и страху, он выдал Учителя страже.

Первосвященник возложил на него все грехи и отправил на заклание. Оклеветанного Учителя истязали и жестоко казнили. Но и перед смертью тот не отрёкся от добра, проповедуя всепрощение и милосердие.

Ученик не выдержал тяжести предательства и повесился. Однако Смерть отказалась запятнать себя прикосновением к нему. С тех пор он бродит по свету с меткой на ладони — отпечатком монеты, взятой за предательство.

Первосвященник воспользовался его лжесвидетельством, укрепил власть и превратил историю падшего ученика в назидание малодушным. Позднее и он сам стал жертвой измены. Судьба вернула ему порождённое им зло.

Рой сидел с открытым ртом. Алекс тоже поднял голову и теперь не сводил глаз со старика. Иоанн устало переводил дыхание. Грудь вздымалась всё чаще, из неё вырывался хрип. Силы покидали его.

— Значит, этот проклятый и есть Рой? — не своим голосом спросил Алекс. — Всё ещё бродит по свету? Для чего?

— Не знаю. Рассказал, что прочёл.

— Но может в написанном было решение? — хрипло спросил Рой.

— В записях Петра было лишь это. Они вместе следовали за Учителем. Сам Пётр пережил нечто подобное, но рассказал о своём поступке урывками. Может быть, он понял слабость товарища, однако сам пошёл дальше, испив чашу до дна.

— Последнее, о чём он поведал: отвергнутый ищет нетронутые души и тела, чтобы занять чужое место. Любить чужих женщин, растить чужих детей, есть и пить в чужой семье. О цели скитальца Пётр мог лишь догадываться. Но я понимаю такую тоску. Вечная жизнь лишает человека простых радостей, которые смертным кажутся незначительными. До тех пор, пока не придёт смерть.

— По себе знаю. Сколько времени потратил на бег за богатством, властью, знаниями! Скольким пожертвовал! Всю жизнь положил на алтарь тщеславия.

Слёзы потекли по морщинистому лицу. Переведя дыхание, он продолжил:

— Исколесил мир и вернулся в столицу с почестями, знаниями и находками. Рой, таверна, родители, Элен — всё осталось в позабытой прежней жизни. Я уже не думал о доме. Голова кружилась от успеха. Женщины подстерегали на каждом шагу, засыпали любовными письмами. Каждую ночь проводил с новой возлюбленной. Каких только не было… Эх.

Воспоминания взволновали его. Он помолчал, успокаиваясь.

— Передо мной открывались закрытые клубы и общества. В мою честь давали балы. Учреждения носили моё имя. Открытия я посвящал властителям и девушкам. И утратил всё, что воспитал в походах. Забыл товарищей, деливших со мной тяготы. Вместо скромности — обжорство, женщины и роскошь. Я ловил лесть, злился на правду старых друзей, глох к просьбам о помощи. Боже, как низко пал.

Лицо Иоанна исказилось от страдания.

— И всё-таки здравого смысла я до конца не утратил. Кутежи надоели, излишества перестали радовать. Воздержание и старые привычки взяли верх. Оглядевшись трезво, я увидел: льстецы морочат голову ради денег и славы. Правители используют мои открытия в своих корыстных целях. Высшее общество погрязло в пороках.

— Тогда я узнал Каифу по-настоящему. Простой алтарник, он недюжинным умом и хитростью пробился в Первосвященники. Научился находить подход и к толпе, и к властителям. Подчинённых обирал беспощадно, у влиятельных людей брал щедрые дары. За деньги и власть готов был предать суду любого.

— Вместе с первым министром и другими сановниками он устраивал закрытые празднества. Там собирались родовитые вельможи, богатейшие предприниматели, знаменитости и принцы крови. Меня тоже пригласили. Я увидел насилие, унижения и ритуальные убийства. Среди жертв были дети. Всё совершалось ради развлечения и власти.

— В надежде открыть императору глаза я добился личного приёма. Как же ошибался! Он знал обо всём. Сам тайно присутствовал на этих сборищах, наблюдал и наслаждался чужим страданием. Я доверился ему, а он отдал меня тем, кого я пришёл разоблачить.

— Они объявили, будто я погиб случайно. Из моего имени сделали знамя, прославляющее их порядок. А меня похоронили заживо в этой камере. Отняли всё, даже имя. Здесь я существую под прозвищем Иоанн. Горе вам, сластолюбцы. Придёт и ваш час.

Рой и Алекс потрясённо молчали. Первым опомнился Рой:

— Значит, ты тоже Рой? Как я?

— Ну, да!

— И у тебя тоже есть метка?

Иоанн раскрыл правую ладонь. На ней темнело клеймо с изображением незнакомой монеты.

— Одна из тех, что Неупокоенный взял за предательство, — глухо сказал он.

Вид старика всё сильнее тревожил Роя.

— Береги силы, старик, — сказал Алекс.

— К чему? Я слишком долго прожил. Здесь уже потерял счёт времени. Сколько таких, как вы, прошло через эти стены! Одни упивались падением, другие от отчаяния кончали с собой. Кто-то превращался в подобие человека. Кто-то жил обманом и иллюзиями: мечтал о достатке, но не хотел меняться. Вместо труда выбирал хитрость.

— Безделье, уныние, страх перед карой толкали на новые подлости ради любой поблажки. Искажали себя и заражали остальных словами. Сколько горя я узнал здесь! По ночам в коридорах раздавались стоны, крики, удары в двери. Мольбы о помощи, о пощаде… Всё это и теперь стоит в ушах.

— Я тоже очерствел. Но здесь же обрёл спасение духа. Трудности закалили характер. Открыл в себе милость к нуждающемуся, прощение оступившегося, понимание. Свой век я прожил. Теперь ваше время искать ответ: как выйти из порочного круга?