Порядок

Artur de Stin

Порядок

Часть 1. Перевоплощённый

Глава 1 Обручальное кольцо

Алекс сжимал в кармане обручальное кольцо и никак не мог решиться заговорить. Рядом на тёплой траве сидела Элен. Через несколько дней, на её именинах, им предстояло объявить о помолвке перед всей деревней — так условились родители. Но сейчас, когда они остались вдвоём, заранее обдуманные слова не шли с языка.

Лето подходило к концу. Прощальный луч солнца окрасил в малиновый цвет альпийские луга и крыши уютной деревушки неподалёку. Алекс искоса поглядывал на Элен. Только что она подарила ему ладанку с прядью своих пшеничных волос и теперь ждала ответа.

Оперевшись рукой о землю и согнув ногу в колене, он старался выглядеть непринуждённо, будто пригласил подругу на обычную прогулку. Но неуверенность сковывала его. Предстояло сделать давно обдуманный шаг, а он медлил и сам не понимал почему.

Элен покусывала кончики волос и нервно поправляла васильковое платье. Её нетерпение становилось всё заметнее. Алекс поднялся, сунул руки в карманы и отошёл на несколько шагов, делая вид, что любуется окрестностями. Кайма леса окрасилась в пастельные тона. Река, извивавшаяся между лугами и полями, вспыхнула в лучах заходящего солнца.

Вспомнилась недавняя уборка урожая. Скоро начнётся сезонная ярмарка, и в деревушку, стоявшую на оживлённом тракте между могущественными державами, опять съедутся купцы и путешественники. Их товары и рассказы всегда будоражили воображение Алекса.

Перед мысленным взором возникли лавки с удивительными товарами. Нефритовые болванчики, мирра, лаванда и ладан соседствовали с едой, которую готовили тут же на огне. Золотые украшения, усыпанные драгоценными камнями, изображали невиданных животных и растения. С прилавков и козырьков гроздьями свисали амулеты и талисманы неведомых культов — из камня, слоновой кости и незнакомых металлов.

Свитки и книги в дорогих переплётах, написанные на неизвестных языках, обещали увлекательные истории, тайны и могущественное знание.

Особенно влекли Алекса атласы и карты. На искусно выделанном пергаменте и тончайшем папирусе были начертаны неведомые континенты и острова, государства с их столицами, городами и деревнями. Изысканные рисунки и витиеватые надписи звали в путь.

— О чём задумался? — вкрадчивый голос Элен вывел его из мечтаний.

Она нежно коснулась его руки, заставив обернуться.

— Что-то случилось? — В её голосе прозвучало беспокойство.

— Вспомнил ярмарку, — отстранённо произнёс он. Не в силах посмотреть подруге в глаза, Алекс скользнул взглядом по её хрупкой фигуре, будто впервые её увидел.

Элен выпрямилась. Алекс понял, что она ждёт совсем другого разговора, но снова заговорил о ярмарке, лишь бы оттянуть решительную минуту.

— Это всё, что ты хочешь мне сказать? — перебила она.

Алекс опустил взгляд на пшеничные локоны, ниспадавшие ей на грудь.

— А что ты хочешь услышать? — спросил он с внезапной, неуместной храбростью и поднял глаза. Голубые глаза Элен расширились от недоумения, алые губы обиженно надулись.

— Что значит «что»? — Она удивлённо посмотрела на двухметрового верзилу. Он с лёгкостью таскал тяжести, а теперь стоял перед ней как столб, расставив ноги и спрятав огромные руки за спиной.

— Не валяй дурака, Алекс! — Элен вызывающе посмотрела в его тёмно-карие глаза.

— С чего ты взяла? — Алекс машинально развёл руками.

— Посмотри на себя! — с негодованием крикнула Элен.

— Да что ты хочешь от меня? — с раздражением выпалил Алекс.

— Что я хочу? А ты чего хочешь? Неужели не понимаешь, как делаешь мне больно? Я для тебя игрушка?

— Да с чего ты взяла? — попытался перебить её Алекс. — Что ты завелась? Успокойся.

— Успокойся?

— Просто успокойся и не кричи.

— Как мне не кричать? Ты валяешь дурака, делаешь мне больно и просишь успокоиться? Ты в своём уме, Алекс?

— Я-то в своём. Поэтому и предлагаю тебе взять себя в руки.

— Ты делаешь мне больно. Ты это понимаешь или нет?

— Чем?

— Ты не любишь меня! Тебе нравится делать мне больно? Всё, хватит с меня! Не трогай меня. Прощай!

Элен круто развернулась, вскинула подбородок и направилась домой. Опомнившись, Алекс последовал за ней. Он не знал, что сказать, и даже не попытался её остановить.

До её дома на краю деревушки было недалеко. Алекс так и не нашёл оправдания своей нерешительности. Когда-то он точно знал, чего хочет: помогать родителям в таверне, унаследовать отцовское дело и жениться на Элен. Но с годами рассказы заезжих купцов и путешественников всё сильнее увлекали его. Вместо собственной жизни он начал мечтать об их уделе.

Элен вошла в дом, не проронив ни слова и даже не обернувшись. Постояв перед закрытой дверью, Алекс поплёлся к таверне. Он не успел сделать и пары шагов, как его окликнули.

— Алекс! — нарушил тишину знакомый баритон священника.

— Смотрю, ты не в духе, — подхватил гробовщик.

— Что за невзгода тронула твоё чело?

— Да, ясное дело, женщина!

— Спорим, я знаю какая!

Заливистый хохот раскатился по ночной улице.

— Ладно-ладно, — успокаивающе молвил падре, похлопывая товарища по плечу. — Не стоит наседать на мальца в минуту упадка. Послушай, сын мой: уныние — смертный грех.

— Ну началось! — перебил его гробовщик. — Вечно ты со своими проповедями. Скажи проще.

— И то верно! — обрадовался упрёку священник. — Издержки работы: сам не замечаю, как перехожу на Святое Писание.

— Да что ты мне говоришь, я тебя как облупленного знаю.

— Ах, ну да! Алекс!

Пошатываясь, закадычные друзья подошли к Алексу. Подхватив его с двух сторон, они неспешно двинулись к таверне.

— Эй, пацан, что нос повесил? — залихватски спросил гробовщик. — Никто же не умер, значит, и горевать не о чем. Подумаешь, женщина! Племя их такое: нас искушать, а потом нас же обвинять. Вон у священника спроси.

Святой отец, приложившийся в эту минуту к бутылке, живо включился в беседу, расплескав часть вина для причастия.

— Верно глаголешь, брат! Если бы не глупость Евы, толкнувшая простофилю Адама в сети Искусителя, ничего бы и не было.

— А так, — священник снова приложился к бутылке, — Бог узрел ослушание и изгнал обоих из райского сада.

— Вот-вот! А потом эта деваха всю плешь проела дураку за то, что он её же и послушался, — вторил гробовщик, тоже редко отрываясь от бутылки.

— Ха! — прервал его священник. — До самой смерти этим попрекала!

— Да, она бедолагу упреками в гроб загнала.

— Хотя нужно отдать ей должное, — молвил священник. — Если бы не эта взбалмошная бабища, сидели бы мы в райском саду. Были бы лишены всех прелестей грехопадения. И работы у меня бы не было.

— Согласен! И брагу варить, и виноград сбраживать мужика она побудила. Вот и получили мы напиток, который так радует душу.

— Да и в грехе есть своя прелесть. Не будь первородного греха, не потребовался бы Спаситель, а значит, не было бы нашей Святой Церкви. Если же не брать убийство, то прелюбодеяние с красавицей не так уж страшно.

— Во-во! Я бы сказал, что оно прекрасно!

Троица вразвалку шла по центральной улице. Бакалея, овощной магазин, пекарня, мясная лавка, аптека, цирюльня и банк уже закрылись. За ставнями затихали дневные заботы. Только из таверны ещё доносились музыка и голоса.

Нарядные вывески и ухоженные фасады говорили о заботе, с которой хозяева относились к своему делу. Запоздалые прохожие приветствовали троицу окриками или взмахом руки. Возле таверны толпились завсегдатаи и постояльцы, купцы и путешественники. Друзья смешались с ними и двинулись к дверям.

— Не заморачивайся, дружище, — ободряюще молвил Михаэль. — Чего только не бывает на этом свете. Люди встречаются, влюбляются. Кто-то расстаётся, кто-то женится.

— Суета и тлен! — перебил его Азазель. — Чего переживать по пустякам? Найдёшь другую или с этой помиришься.

— И то верно, — согласился Михаэль. — Главное — найти себя. Понять, к чему лежит душа, и не упустить важного.

— Всегда приходится выбирать, — вторил Азазель. — На двух стульях не усидишь.

— Вопрос лишь в том, какой путь из бесконечного множества ты увидишь и выберешь.

— Я тебе так скажу: главное — оставайся человеком.

— В хорошем смысле этого слова.

— Да и в плохом тоже. Только испив свою горькую чашу до дна и приняв уготовленное, ты гордо можешь зваться этим словом.

— Согласен! Человек — это звучит гордо, если он просветлённый человек.

У входа лица то проступали в падающем из окон свете, то снова исчезали в темноте. Внутри троицу оглушили музыка и гомон. Посетители пили, смеялись и закусывали горячей едой. Михаэль заметил хозяина и помахал бутылкой. Азазель поприветствовал его кивком. Алекса, замершего в проходе, мягко подтолкнули в спину.

Отец сидел за стойкой, мощный и грузный. Алекс приблизился к нему, пряча взгляд.

— Возвращение блудного сына, — провозгласил отец.

— Сдаём в ваши могучие руки, — отрапортовал священник.

— В целости и сохранности, — добавил гробовщик.

— Вижу, вижу, — сердечно проговорил Гоб. — Смотрю, ты не в духе, сынок. Что опечалило тебя?

Даже сидя, Гоб возвышался над окружающими. Крепкие руки и широкие плечи выдавали привычку к тяжёлому труду. Грубое лицо покрывали шрамы, но зоркий взгляд и понимающая улыбка располагали к нему.

— Ладно уж, всё знаю, — посочувствовал отец.

— Уже донесли, — пробурчал Алекс.

— Не думай так плохо о людях. Просто они любят болтать.

— Иногда мне кажется, даже слишком, — согласился Михаэль.

— Когда кажется — креститься надо, — съязвил Азазель.

— Ладно-ладно! Хватит куражиться, — отрезал Гоб. — Идите отдыхайте. С вас на сегодня хватит.

Радостно стукнув бутылками, друзья смешались с веселящейся толпой.

— Всё у тебя на лице написано, сын, — обратился Гоб к Алексу. — Что смутило твой выбор? Ты же с давних пор знаком с этой красоткой.

— Я сомневаюсь. Ты ведь многое прошёл, прежде чем здесь осесть. Видел дальние страны, бороздил моря и океаны, пережил предательство и невзгоды, сражался, созидал и только потом полюбил. А я? Я хочу быть похожим на тебя, отец, — со страстью выпалил Алекс. — Может, мне рано жениться?

Громогласный хохот Гоба заставил посетителей обернуться. Он махнул рукой, и в зале снова заговорили. Недолго подумав, отец ответил:

— Будь собой, родной. Быть другим — значит потерять себя. Как бы велик ни казался кумир, следуя за ним, ты не познаешь себя. Потому и сказано: «Не сотвори себе кумира». Ты молод, горяч и надеешься найти себя в странствиях. Но путей к истине бесконечно много. Будь верен душе и не поддавайся соблазну.

Измученный Алекс уронил голову на стойку. Отец положил широкую ладонь ему на затылок и слегка растрепал волосы.

— Я люблю тебя и всегда буду любить. Не унывай и не бойся. Проси — и тебе дастся. Стучи — и тебе откроют. Помни: просторна дорога и широки врата, ведущие к погибели, но тесны врата и узка дорога, ведущая к жизни.

— Не понимаю, — всхлипнул Алекс, не поднимая головы.

— Всему своё время. Иди и отдохни.

Почувствовав нежное прикосновение, Алекс услышал полный заботы голос матери.

— Пойдём, сынок. Хватит на сегодня.

Алекс обернулся и бросился матери в объятия. Её тепло на время успокоило его мятущуюся душу.

— Мария, проводи парня в комнату, — услышал он голос отца.

В сопровождении матери Алекс поднялся на последний этаж. В отцовской таверне дела и домашняя жизнь уживались под одной крышей. Первый этаж занимали зал и кухня, второй и третий — гостевые номера. Мансарда принадлежала семье. Комнаты Алекса и родителей находились в противоположных концах. Рядом был кабинет Гоба с библиотекой, артефактами и другими диковинками. Гардеробную и свою комнату Мария содержала в безупречном порядке.

Внимательная к мелочам, Мария знала обо всём, что происходило в доме и в округе. Разбираясь в чужих историях, она непременно докапывалась до сути. Статная, крепкая, заботливая хозяйка, она умела добиться от Гоба своего и часто смягчала его решения. Алекс давно замечал её сходство с Элен; от этого подруга становилась ему ещё дороже. Добравшись до кровати, он упал на неё не раздеваясь. Сочувствие в материнском голосе принесло покой.

— Ну будет тебе, будет, — нежно говорила она.

— Не терзай свою душу напрасно, Не страшись ни врага, ни пути. Даже в сумраке станет всё ясно, Если свет ты сумеешь найти. Не завидуй, не мсти, не сдавайся, Не стыдись доброты и любви. Оступился — вставай, возвращайся И на помощь другого зови. — Я о дальних дорогах мечтаю, Этот дом для меня словно плен. Я другую судьбу выбираю И не знаю, люблю ли Элен. — Ты уснёшь — и увидишь, как снова Над землёю встаёт новый день. Вспоминай же отцовское слово, Если ляжет на сердце вдруг тень.

Алекс погрузился в сон. Перед ним открылась дорога, змеившаяся среди спелых пшеничных полей до самого горизонта. Ветер пробегал по колосьям, и они колыхались, словно море из золота и солнечного света. Под безоблачным небом дышалось легко и свободно.

Послышался детский шёпот. Кто-то звал на помощь. Алекс обернулся — и оказался во тьме. Поля и дорога исчезли. Он замер, боясь пошевелиться.

Алекс вытянул перед собой руки, но не увидел их. Он повернулся в другую сторону — и снова ничего не разглядел. Со всех сторон зашептали тысячи голосов. Чужие ладони касались его тела. Казалось, он опускается в чёрную воду: холод поднялся от ступней к груди и подступил к горлу.

Алекса охватил страх. Вспомнились дом, детство и Элен. Он хотел закричать: «Мама!» — но голос не слушался. Отчаяние пронзило сердце.

— Ты слаб! — раздалось из темноты.

— Малец! Как ты собираешься познать мир и себя, если беспокоишься о том, что не в твоей власти? Тщедушный, маловерный сопляк, живущий грёзами. Жизненный путь — это испытания. Только преодолев их, ты поднимешься к звёздам.

— Я… я… — затараторил Алекс.

— Возьми себя в руки, убогий.

— Ну хватит! — Неожиданно резкий голос матери прервал разговор. — Хватит, хватит… — повторяла она всё мягче.

Глава 2 Обмен

Очнувшись, Алекс увидел сидевшую рядом мать. За окнами пробуждалась деревня. Петушиные крики перекликались с лаем собак, блеянием, протяжным мычанием и хрюканьем. Скрипели несмазанные петли, переговаривались и покрикивали соседи.

— Пора вставать, мой милый, — ласково прошептала она.

Аромат свежезаваренного кофе на столике окончательно отогнал сон.

— Нас ждёт работа. Вставай, умывайся, одевайся. — Мария нежно поцеловала его в лоб, провела ладонью по заспанной щеке и расторопно вышла из комнаты.

Проводив мать взглядом, Алекс потянулся и сделал ещё несколько глотков кофе. Затем умылся, оделся и спустился в зал. Здесь уже вовсю работали: официанты сервировали столы, подсобные рабочие мыли пол, натирали мебель и посуду. Сквозняк из распахнутых окон и входной двери уносил ночную духоту.

Через проём для подачи блюд виднелась кухня. Мария проверяла свежесть привезённых продуктов и приглядывала за поварами. Запахи жаркого и выпечки разносились далеко за пределы таверны, привлекая не только постояльцев, но и проезжих с односельчанами.

Вместе с порывом ветра в зал вошёл путник и громогласно объявил:

— Да, чёрт побери, а здесь всё как прежде!

Высокий, широкоплечий мужчина напомнил Алексу старого отцовского знакомого. В тёмных волосах, уложенных набок, серебрилась проседь. Аккуратная борода обрамляла выразительное лицо, в ухе поблёскивала внушительная золотая серьга. Чёрный костюм безупречного покроя дополняли цепочка на жилете и серебряный медальон на лацкане. Под воротником белой сорочки краснел галстук с драгоценной заколкой.

— Смотрю, ты, как обычно, явился без приглашения, — услышал Алекс за спиной голос отца.

— Да от тебя дождёшься, — ответил незнакомец.

— А ты что столбом стоишь? — обратился он к Алексу.

— Не признал.

Не дожидаясь ответа, гость уверенно направился к Гобу, вышедшему из-за стойки. Они крепко пожали друг другу руки и сели за ближайший столик.

— Я смотрю, ты всё в пути? Никак не угомонишься, — с иронией произнёс отец.

— Нет моему мятежному духу покоя. Всё ищу пристанища.

— О, это ты, братец, махнул! Кто же ищет покоя в постоянном странствии? Уж, наверное, полсвета исколесил.

— Бери больше, — усмехнулся незнакомец. — Весь свет, и не один раз! Где я только не был! Столицы могущественных держав раскрывали передо мной врата. Их улицы увлекали в водоворот страстей. На базарах и в лавках можно было найти всё что угодно. Богатые одежды смешивались с лохмотьями в таком калейдоскопе, что рябило в глазах. Запахи еды, духов, человеческого пота, а кое-где и нечистот перебивали друг друга. А прелестницы! Одним взглядом горячили кровь.

— Ладно-ладно, не разжигай беспутства в моём сыне, лиходей.

Алекс стоял рядом с отцом и восторженно слушал гостя.

— Ты, я смотрю, всё-таки не признал меня, малой? Грешно не помнить друга семьи.

— Ну уж прямо друга, — пробурчал Гоб.

— Ну не врага же! Если бы не я, что бы ты делал? Только благодаря мне ты осуществил задуманное. Я сделал всю грязную работу — и вот твоя благодарность.

— Да уймись ты, — властно сказал отец. — Ты выполнил, что должен, а теперь куражишься по всему свету! Чего тебе ещё?

— Покоя, — произнёс незнакомец гробовым голосом. От прежней непринуждённости не осталось и следа.

— Его нужно заслужить!

— Заслужить! Заслужить! Да чего ты ещё от меня хочешь? Разве я мало для тебя совершил? Сколько ещё маяться? Ты изверг! Других ты можешь обмануть, но меня не проведёшь. Любишь, когда всю грязную работу делают другие, а сам остаёшься чистеньким! Весь в белом! Я знаю, каким беспощадным ты был прежде.

— Хватит! — Гоб вскочил из-за стола. От его рёва вздрогнул и гость, и все, кто сидел поблизости.

— Ты так ничему и не научился за всё это время, — сказал он уже тише. — Подумай. Все ответы в тебе.

Гоб обернулся к застывшему сыну и положил руку ему на плечо. Велел позаботиться о дяде Рое и, если тот пожелает остаться, дать ему комнату на их этаже.

Отец ушёл к себе. Алекс опомнился и спросил Роя, чем может услужить. Тот снова заулыбался, предложил парню сесть и подозвал официанта.

— Кофе, стакан воды, бутылку вашего лучшего вина, жаркое, печённый в пряностях картофель, салат и хлеб.

Рой спросил Алекса, чего тот хочет на завтрак. Заметив его замешательство, велел подать то, что сын хозяина обычно ест по утрам.

Официант удалился, а Рой оглядел Алекса с ног до головы и удовлетворённо заметил:

— Знаешь, сынок, ты сильно подрос с нашей последней встречи.

— Простите, я тогда, видимо, был совсем мал и плохо её помню, — смущённо ответил Алекс.

— Да-да! Мне по пояс. Шаловливый такой.

— Наверное, — ответил Алекс, внимательно разглядывая гостя. В его облике и манере говорить было что-то загадочное. Запонки на белоснежных манжетах, кольца на мизинцах и безымянных пальцах, даже пуговицы пиджака — всё украшали непонятные знаки и надписи.

Тень за плечом Роя сгустилась и обернулась человеком. Это был его слуга: тощий, с невзрачным бледным лицом и таким презрительным выражением, что Алекс невольно поёжился. Шрам и бельмо на правом глазу делали его ещё страшнее.

— Я так понимаю, отец разрешил мне у вас остановиться, — вернул его внимание Рой.

На стол поставили завтрак. На сковороде шкворчала яичница с румяным беконом. Подали жаркое, противень картофеля с хрустящей корочкой, салат и лепёшки. К аромату кофе примешивался запах мяса в соусе. Рой первым попробовал еду и жестом пригласил Алекса присоединиться. Тот обмакнул край лепёшки в горячий жир и с аппетитом принялся за завтрак. Гость наблюдал за ним с добродушной усмешкой.

— Ну как? Вижу, тебе и самому нравится здешняя кухня.

— Честно? Да. А вам наши блюда не показались достаточно вкусными? Хотя после всех мест, где вы побывали, вряд ли наша кухня может вас удивить.

— Почему же? На мой искушённый вкус, вполне достойно. Передай матушке искреннюю благодарность за сытный завтрак. Конечно, блюда в лавках знатнейшего Вавилона были изысканнее. А напитки в кабаках Урарту — ох, как они горячили кровь!

— Простите, — смущённо перебил его Алекс. — Может, пригласим к столу господина, который стоит рядом с вами?

— Ах, не бери в голову, — отмахнулся Рой. — Он уже сыт. Ему ещё нужно перенести багаж в комнату, которую любезно предоставил твой отец. Но это позже.

Он повернулся к слуге:

— Мефисто, позаботься об экипаже и приготовь вещи. Я хочу с удобством устроиться в номере.

Внимательно выслушав поручение, подручный без возражений удалился.

— Так о чём мы говорили? — Рой отхлебнул кофе.

— Вы рассказывали о своих невероятных путешествиях, — ответил Алекс, чуть облизнув губы.

— Ах, ну да! — продолжил Рой, заметив живой интерес собеседника. — Древний Иерусалим всегда удивлял меня непримиримостью. Тамошние священнослужители готовы были распять каждого, кто хоть словом задевал их устои. И ведь распинали. Одна такая казнь глубоко запала мне в душу и навсегда изменила мою жизнь. Одного беспокойного иудея, чем-то похожего на тебя, буквально пригвоздили к кресту, а перед этим ещё прошлись плетью. И вся эта катавасия — из-за слов.

— Хотя вся человеческая, да и нечеловеческая жизнь от них зависит. Не зря говорят: «Вначале было Слово». Вот с него всё и закрутилось, до сих пор не остановить. Сколько людей пало жертвой неосторожно сказанного, сколько семей распалось! Я вот и сам ещё расплачиваюсь за свою опрометчивость.

— Видимо, с этим связана такая эмоциональная реакция моего отца, — сконфуженно проговорил Алекс.

— Ну, в общем, в том числе.

— Вы уж не берите близко к сердцу. В общем-то, он добрый и миролюбивый человек.

— Это ты просто не знаешь, каким он был раньше. Хотя сейчас…

— А расскажите подробнее о вашем общем прошлом! Мне так интересно, каким он был.

Раздавшееся сверху громкое покашливание прервало их разговор.

— Ах, дружок, — помолчав, продолжил Рой, — с этим успеется. Я решил воспользоваться любезным предложением твоего отца и задержаться у вас на какое-то время.

— Простите мою назойливость, вы же с дороги, — спохватился Алекс.

— Ничего, малыш. Вижу, мои рассказы тебя заинтересовали. Ты, наверное, и сам хотел бы посмотреть мир?

— Ах, да! У нас столько путешественников останавливается! Я слышал, как они беседовали между собой или с отцом. Одни бороздили моря, переживали страшные шторма, стояли посреди океана в полном штиле. Другие шли с караванами через безжизненные пустыни от одного редкого оазиса к другому. Кто-то подвергался нападению, а кто-то сам нападал.

— Да, малыш. Жизнь странника интересна, но опасна. На меня не раз нападали, желая завладеть моим богатством. Впрочем, я и сам не святой. Только отнимал у людей не деньги, а вещь куда более ценную — их обывательскую жизнь.

— Ах, кто бы забрал мою, дядя Рой! Я бы с удовольствием поменял свою однообразную жизнь на вашу.

— Ну-ну, парень. Желания сбываются. Главное — потом не кусать локти из-за упущенного. Разве тебе нечего терять? Таверна отца рано или поздно станет твоей. Родители будут скучать. Да и девушка наверняка есть — местная обольстительница, укравшая твоё сердце?