История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Во Франции история Инквизиции изучалась с не меньшей тщательностью и методичностью. Каноник Г. Дуэ опубликовал в 1879 году свою книгу «Les Albigeois, leurs origines et l'action de l'Église au XIIe siècle», а в 1886 году выступил издателем «Practica Inquisitionis» знаменитого инквизитора Бернара Ги. В то же время профессор Ш. Молинье из Тулузы в своей диссертации «L'Inquisition dans le Midi de la France au XIIIe et au XIVe siècle» (Париж, 1880) описал и критически разобрал почти неизвестные источники, сохранившиеся до нас в оригиналах или копиях в Национальной библиотеке Парижа, в библиотеках Каркассона, Тулузы и Клермона и в архивах Верхней Гаронны. Используя сам часть этих неопубликованных документов, он оживил перед нашими глазами судей инквизиции трибунала Каркассона (1250-1258), а также их инквизиторскую процедуру и их систему наказаний. Тот же автор продолжил свои исследования неизданных источников в «Études sur quelques manuscrits des bibliothèques d'Italie, concernant l'Inquisition et les croyances hérétiques du XIIe au XVIIe siècle» (Париж, 1887). Молодой учёный, преждевременно похищенный наукой, Жюльен Аве даже осмелился предпринять попытку общего обзора в своей замечательной диссертации «L'hérésie et le bras séculier au moyen âge jusqu'au XIIIe siècle» (Bibliothèque de l'École des Chartes, 1880), смело выбрав почти девственную тему и выйдя из неё, как он выходил из всех трудностей, с честью.

В Германии, где столько других областей истории так хорошо исследовано во всех направлениях, не проявили такого же рвения к истории Инквизиции. Если изучение еретических сект и их учений вызвало в этом веке превосходные труды, возможно, не имеющие равных, то функционирование Инквизиции там ещё не было предметом действительно систематического исследования [16]. О вальденсах есть прекрасные труды А. В. Дикгофа, Й. Й. Герцога, К. Мюллера, В. Прегера, Г. Гаупта и др. О Уиклифе есть классические книги Г. В. Лехлера и Р. Буддензига, о тамплиерах — книги К. Шоттмюллера, Г. Пруца и Й. Гмелина. О Гусе и богемских сектах есть углублённые исследования Г. В. Лехлера, Й. Готтшика, Й. Лозерта, Г. Хёфлера, Ф. фон Бецольда и В. Прегера, исследования чешских историков Фр. Палацкого, А. Гиндели, Ярослава Голла и др. Но что касается собственно истории Инквизиции, то есть едва ли что-то, кроме того, что сами немцы называют «Vorarbeiten»: несколько диссертаций, журнальные статьи, академические мемуары и несколько неопубликованных документов, изданных без плана и системы. Можно назвать, таким образом, три исследования о первом инквизиторе Германии Конраде Марбургском[17]. Прославленный каноник Й. Дёллингер собрал за долгие годы неопубликованные документы всякого рода о еретических сектах; после его смерти профессор Ф. Г. Рейш из Бонна опубликовал их в двух любопытных томах[18], которые окажут услугу будущим историкам немецкой Инквизиции. В последние годы своей долгой карьеры профессор В. Ваттенбах из Берлина издал и прокомментировал документы, касающиеся подавления ереси в Германии[19]. Наконец, Юлиус Фикер дал, одновременно с Жюльеном Аве, учёную диссертацию о введении смертной казни за ересь на Западе [20].

В Испании изучали исключительно грозную национальную Инквизицию. Помимо труда Родриго, упомянутого выше, следует упомянуть три тома Менендеса-и-Пелайо «Heterodoxos Españoles» (Мадрид 1880) и «Procedimientos de la Inquisicion» (2 т., Мадрид 1886) Мельгареса Марина.

В Италии, как и в Германии, изучали историю ересей, а не историю Инквизиции. Профессора Эмилио Комба и Феличе Токко из Флоренции связали свои имена с исследованиями о вальденсах и средневековых итальянских еретиках. Выдающийся историк Паскуале Виллари оживил времена и идеи эпохи Савонаролы и Макиавелли. Однако было бы несправедливо опустить книгу Филиппо де Бони «L'Inquisizione e i Calabro-Valdesi» (Милан 1861), к которой примыкает книга Ломбарда «Jean-Louis Paschale et les martyrs de Calabre» (Женева 1881). Обе черпают из неопубликованных источников XVI века.

Англия, которая не знала собственно Инквизиции, испытывает недостаток в документах для извлечения и изучения. Там также ереси и религиозные раздоры поглотили внимание учёных в ущерб Инквизиции.

В итоге, около 1890 года в главных странах европейской учёности историография Инквизиции вступила на новый путь [21]. В различной степени и с более или менее большим рвением добросовестные и хорошо оснащённые специалисты сменили там хулителей и слепых апологетов. Впрочем, чувствовали, сколь велика ещё задача, которую предстоит выполнить, прежде чем прийти к общим результатам, способным удовлетворить науку. Здоровое недоверие, которое слишком хорошо оправдывалось слабостью столь многих честолюбивых и пустых трудов, царило среди историков по отношению к поспешным и преждевременным обобщениям. В 1881 году, представляя публике свою критическую книгу об известных и неизвестных источниках Инквизиции на юге Франции, Ш. Молинье говорил с благоразумной проницательностью: «История сегодня питает отвращение к синтезам такого рода, и мы не думаем, чтобы её справедливое недоверие где-либо более, чем здесь, имело основание быть. Лучшим было бы, нам кажется, применить ещё раз менее честолюбивый метод, который она в конце концов предпочла, то есть действовать путём серии монографий о различных трибуналах инквизиции. Это был бы второй этап серии работ, первым из которых должно быть исследование источников, которое мы указали и которое мы попытались сделать. Тогда, возможно, но только тогда, после расчистки почвы, можно было бы приступить к окончательному труду, трудности которого мы только что отметили». Что касается «обширного целого, которое носило бы название истории Инквизиции», автор не колеблясь называл его «почти химерическим предприятием [22]».

Однако, пока г-н Молинье писал эти строки, которые одобрили все его европейские читатели, по другую сторону Атлантики был доблестный старик, который годами собирал уникальную библиотеку и богатый урожай неопубликованных документов по всей истории Инквизиции. Не отступая перед этой непосильной задачей, он перерыл все доступные печатные издания и переработал гору подлинных документов, которые сумел раздобыть через переписку в главных архивных хранилищах Запада. В августе 1887 года он закончил в Филадельфии три толстых тома своего удивительного труда, который появился в Нью-Йорке в 1888 году под заглавием: «A History of the Inquisition of the Middle Ages» Генри Чарльза Ли. Автору было 63 года, и он мог посвящать своим любимым занятиям лишь несколько часов в день, остальное время поглощённый своими делами: до 1880 года он руководил крупным книжным магазином [23].

Когда трансатлантические пароходы привезли этот труд в Европу и эти три толстых ин-октаво легли на рабочие столы историков, повсюду возникло движение колебания и недоверия, вполне естественное, особенно в Германии, где предмет был мало изучен и где только что освистали гротескную книгу Фридолина Гофмана. Но вскоре три толстых тома американского историка были прочитаны и сразу оценены по достоинству. Я знаю, что г-н Молинье был одним из первых почитателей этого выдающегося труда. Его обращение было обращением всех сначала колеблющихся специалистов.

Три месяца назад один немецкий критик, по-видимому, из наиболее сведущих в истории Инквизиции, после весьма благоприятной оценки других трудов Ли, вынес о его «Истории Инквизиции в Средние века» следующее суждение: «Это центральный пункт всего его творчества. Чем больше изучаешь деятельность этого уникального человека, тем больше растёт восхищение строго научным методом, по которому он работает. Рейш, который своей необычайной акрибией сумел завоевать уважение всех, друзей и врагов, охарактеризовал книгу Ли как самую обширную, самую глубокую и самую основательную историю Инквизиции, которой мы располагаем. Тщательное изучение одной из многих новых частей труда привело учёного Й. Гмелина к полному принятию выводов Ли (по делу тамплиеров)» [24]. Это столь лестное суждение является суждением специалистов всех стран. Впрочем, большой труд Ли стимулировал деятельность европейских историков. С 1888 года мы видим накопление книг и диссертаций, которые, возможно, позволят однажды автору дать нам второе издание, более полное и ещё более замечательное. Все, впрочем, цитируют Ли и использовали его в различной степени, но без возможного оспаривания. Отметим главные, не претендуя на полноту и не забывая сборник превосходных диссертаций самого Ли по специальным вопросам, касающимся испанской Инквизиции [25].

Прежде всего, есть две книги, которые нужно поставить вне сравнения: столь подробное юридическое исследование профессора Камиля Хейнера из Праги об организации и компетенции инквизиционного суда [26] и прекрасная общая картина Л. Танона, председателя Кассационного суда Парижа, об «Истории трибуналов Инквизиции во Франции» [27]. Добавим к ним т. V большого классического труда профессора Пауля Хиншиуса из Берлина «Das Kirchenrecht der Katholiken und Protestanten» (Берлин 1893), который в отношении Инквизиции принимает взгляды и результаты Ли. Затем следует назвать столь новые диссертации библиотекаря Германа Гаупта из Гиссена [28], профессора Г. Финке из Мюнстера[29] и Шарля Генегана[30]. В Бельгии можно указать публикации исторического семинара, руководимого каноником А. Коши, профессором Католического университета Лувена[31], и публикации практического курса истории Гентского университета[32]. К этим исследованиям примыкают также прекрасные труды профессора Сигмунда Рицлера из Мюнхена [33] и архивиста Йоз. Хансена из Кёльна [34] о процессах ведьм, которые в Средние века были лишь ответвлением Инквизиции. Кроме того, Йоз. Хансен уже годами готовит сборник документов об Инквизиции в Германии вроде «Corpus Inquisitionis Neerlandicae». В Италии есть две хорошие книги, основанные на архивных исследованиях: «Origini e vicende dell'Inquisizione in Sicilia» Ла Мантия и «Il santo officio dell'Inquisizione in Napoli» Луиджи Амабиле (2 т. 1892). В Португалии наконец есть серьёзный труд: «Da origem da Inquisição em Portugal». В древних испанских колониях Южной Америки дон Х. Т. Медина научно изучил историю Инквизиции в Чили и Ла-Плате [35].

В итоге, историография Инквизиции прошла сначала в Средние века через хвалебную фазу, когда только инквизиторы и их единоверцы говорили о ней. С Реформацией начинается период жестоких полемик за и против. «Historia Inquisitionis» (1692) Лимборха с его коллекцией тулузских приговоров, опубликованных полностью, и «Критическая история испанской Инквизиции» (1817) Льоренте медленно предвещают новый период: период научного изучения документов, который торжествует особенно с 1880 года и позволяет наконец писать беспристрастные книги, солидно подкреплённые доказательствами, среди которых труд Ли остаётся образцом, который трудно превзойти или даже сравнить.

Означает ли это, что период инвектив и враждебных апологий окончательно закрыт? Увы! нет. Я в этот момент перелистываю классический для множества добросовестных читателей труд: «Cours d'apologétique chrétienne» отца-иезуита В. Девивье. Он дошёл до пятнадцатого издания [36] и был одобрен шестью кардиналами и тридцатью двумя архиепископами и епископами; он переведён на несколько языков. И вот, автор защищает Инквизицию почти с теми же аргументами, что и Жозеф де Местр, у которого он заимствует немало цитат; он с простодушием накапливает самые гротескные свидетельства: «Г-н Бургуэн, посол в Испании, не колеблется сказать в своём «Tableau de l'Espagne moderne»: «Я признаю, чтобы воздать должное истине, что Инквизиция могла бы быть названа в наши дни образцом справедливости»; и он торжествующе заключает: «Именно потому, что они были проникнуты этими истинами, Феодосий Великий, Юстиниан, Карл Великий, Оттон Великий, Людовик XI, все государи и все цивилизованные народы не считали, что нарушают свободу совести, наказывая ересь и вероотступничество». Такова, следовательно, ещё доктрина, которую представляют миллионам католиков на всех европейских языках как историческую и догматическую истину.

Тем временем наука продолжает свой шаг, медленный, но верный.

Поль Фредерик.

Гент, сентябрь 1900.

Главапервая. — Церковь

Господство Церкви в XII веке — Причины антагонизма между Церковью и гражданским обществом — Религия Средних веков — Мнение современников.

К концу XII века Церковь оказалась под угрозой опасного кризиса. И всё же события последних ста пятидесяти лет сделали её госпожой христианского мира. История не знает примера более полного торжества разума над грубой силой. В эпоху смут и битв гордые воины должны были склоняться перед священниками, которые не располагали никакой материальной силой, и чья власть основывалась только на совести. Но эта империя была абсолютной. Спасение каждого христианина зависело от его послушания Церкви, от его готовности взяться за оружие, чтобы её защищать. В века, когда вера была определяющим фактором поведения людей, это убеждение породило духовный деспотизм, который поставил всё в распоряжение тех, кто его осуществлял.

Этот результат мог быть достигнут только централизованной организацией, которая постепенно развилась в церковной иерархии. Древняя независимость епископата больше не существовала. Верховенство римского престола утвердилось, становясь всё более требовательным и сильным, вплоть до того, что охватило универсальную юрисдикцию, подчинило все желания епископов его стремлениям. Справедлив или несправедлив, разумен или нет, приказ папы должен был исполняться, ибо не было апелляции против наместника святого Петра.

В более узкой сфере и всегда подчинённый папе, епископ располагал властью, которая, по крайней мере теоретически, была столь же абсолютной. Смиренный служитель алтаря был инструментом, через который декреты папы и епископа вводились в действие среди народа; ибо судьба всех людей зависела от тех, кто мог преподавать или отказывать в таинствах.

Таким образом, ответственная за судьбу человеческого рода, Церковь должна была обладать полномочиями и организацией, необходимыми для выполнения столь высокой задачи. Для внутреннего управления совестью она установила тайную исповедь, которая к тому времени стала почти исключительной прерогативой священства. Когда этого было недостаточно, чтобы удержать верующего на правильном пути, Церковь могла прибегнуть к тем духовным судам, которые сформировались вокруг каждой епископской кафедры, с юрисдикцией нечёткой и способной к почти безграничному расширению. Помимо надзора за делами веры и дисциплины, брака, наследства и ростовщичества, которые принадлежали им по общему согласию, было относительно мало человеческих вопросов, которые не предполагали бы какого-либо случая совести и, следовательно, вмешательства духовной власти — тем более что договоры обычно подтверждались клятвами.

Гигиена душ требовала постоянного дознания относительно заблуждений, реальных или только возможных, каждой овцы стада. Можно представить себе огромное влияние, которое обеспечивала Церкви возможность вмешиваться во все частные дела.

Не только самый скромный священник располагал сверхъестественной властью, которая поднимала его выше уровня человечества, но его личность и имущество были равно неприкосновенны. Какие бы преступления он ни совершил, светское правосудие не могло их рассматривать, светская рука не могла его схватить. Церковнослужитель подлежал юрисдикции только судов своего сословия, которые не могли выносить смертный приговор. Впрочем, всегда можно было апеллировать от их суда к верховной юрисдикции Рима, и это право апелляции слишком часто равнялось иммунитету.

Та же привилегия защищала церковную собственность, которую благочестие сменявших друг друга поколений обогатило Церковь, и которая простиралась на добрую часть самых плодородных земель Европы. Кроме того, сеньориальные права, прикреплённые к этим владениям, часто предполагали очень обширную светскую юрисдикцию, которая давала их пользователям права на людей, которыми были облечены феодальные сеньоры. Пропасть между мирским миром и духовенством была ещё больше расширена абсолютной обязанностью целибата, наложенной на всех служителей алтаря. Восстановленный в чести около середины XI века и ставший обязательным после упорной столетней борьбы, целибат священников чётко отделял их от остального народа, сохранял нетронутыми обширные владения Церкви и ставил на её службу бесчисленную армию, чьи стремления и амбиции не простирались дальше. Человек, вступавший на службу Церкви, больше не был гражданином. Он был освобождён от забот и уз семьи. Церковь была для него новым отечеством, интересы которого сливались с его собственными. В обмен на то, что они оставляли, все служители Церкви были обеспечены завтрашним днём и освобождены от всякой материальной заботы, при условии, что они оставались в послушании.

Кроме того, Церковь была единственной карьерой, открытой для людей любого положения и любого ранга. В обществе, разделённом на классы феодальной системой, продвижение, переход из одного класса в другой были почти невозможны. В Церкви же, напротив, если преимущество рождения могло облегчить доступ к высшим должностям, талант и энергия также находили свою награду, несмотря на скромность происхождения. Папы Урбан II и Адриан IV были очень низкого происхождения; Александр V был нищим; Григорий VII был сыном плотника, Бенедикт XII — пекаря, Николай V — бедного врача, Сикст IV — крестьянина, Урбан IV и Иоанн XXII — сапожников, Бенедикт XI и Сикст V — пастухов. Фактически, анналы церковной иерархии полны имён персонажей, которые, выйдя из самых скромных слоёв общества, поднялись к самым высоким положениям.

Так Церковь непрестанно омолаживалась притоком новой крови. В то время как короны и скипетры часто становились уделом людей неспособных, слабых и выродившихся, Церковь вербовала на свою службу неисчерпаемое сокровище силы тех, для кого никакая другая сфера деятельности не была открыта. Характер священства был неизгладим; обеты, которые священник произнёс, были вечными; монах, однажды принятый в монастырь, мог покинуть свой Орден только для того, чтобы перейти в более строгий Орден. Так воинствующая Церковь была подобна армии, расположенной лагерем на христианской земле, с передовыми постами повсюду, подчинённой самой эффективной дисциплине, сражающейся за один и тот же идеал, каждый солдат был как бы облачён в броню неприкосновенности и вооружён грозным оружием, которое поражало не тела, а души. Что не мог сделать, на что не мог отважиться главнокомандующий такой армии, чьи приказы принимались как оракулы Бога, от Португалии до Палестины, от Сицилии до Исландии?

«Государи, — говорит Иоанн Солсберийский, — держат свою власть от Церкви и являются служителями священства».

«Последний из священников лучше любого короля, — восклицает Гонорий Августодунский; — государи и народы подвластны духовенству, чей блеск превосходит их блеск, как блеск солнца превосходит блеск луны». Папа Иннокентий III, в свою очередь, заявлял, что священническая власть выше светской, как душа человека выше его тела, и он резюмировал высокое мнение, которое имел о собственном достоинстве, провозглашая себя самого Наместником Христа, Помазанником Господним, поставленным на полпути между Богом и человеком, меньше Бога, но больше человека, «тем, кто судит всех и не судим никем».

Доктора Средних веков единодушно учили, что папа царствует как государь над всей землёй, над язычниками и неверными так же, как над христианами. Хотя власть, столь гордо присвоенная, не преминула причинить много зла, всё же счастьем для человечества было то, что в эту суровую эпоху существовала моральная сила, которую не давало ни рождение, ни воинская доблесть, способная призвать к повиновению божественным законам королей и знатных, даже когда этот призыв исходил из уст сына крестьянина. Так мы видим папу Урбана II, француза очень скромного происхождения, осмелившегося отлучить своего короля Филиппа I за прелюбодеяние, утвердив таким образом моральный порядок и вечную справедливость в эпоху, когда всё казалось дозволенным абсолютной власти.

Однако, утверждая таким образом своё господство, Церковь должна была пойти на многие жертвы. В ходе борьбы, которая закрепила превосходство духовной власти над светской, христианские добродетели смирения, милосердия и самоотречения в значительной степени исчезли. Население больше не привлекалось тем, что есть грациозного и привлекательного в христианстве; их подчинение покупалось обещанием спасения, ценой веры и послушания, или навязывалось либо угрозой погибели, либо более непосредственным страхом преследования. Если Церковь, полностью изолировав себя от светского общества, обеспечила себе услуги ополчения, полностью преданного её делу, то, с другой стороны, она породила антагонизм между народом и собой. На практике уже не было верно, что совокупность христиан составляет Церковь; эта совокупность была разделена на два существенно различных класса, пастырей и овец; и овцы часто приходили к мысли, не без некоторого основания, что за ними смотрят только для того, чтобы лучше их стричь.

Временные выгоды, обещанные амбициям людей церковной карьерой, привлекали в ряды Церкви многих ловких людей, чьи замыслы были совсем иными, чем духовными. Меньше заботились о спасении душ, чем об иммунитетах Церкви, её привилегиях и увеличении её временного домена. Самые высокие места обычно занимали люди, более влюблённые в мирские блага, чем в смиренные добродетели христианина.

Всё это было неизбежно в состоянии общества в первые века Средневековья. Потребовались бы ангелы, чтобы безупречно осуществлять ужасную власть, присвоенную и приобретённую Церковью. Продвижение по священнической карьере регулировалось привычками, которые вызывали и поощряли отсутствие щепетильности. Чтобы понять причины, которые толкнули многочисленные populations к схизме и ереси, из которых возникли войны, преследования и установление Инквизиции, необходимо взглянуть на людей, которые представляли Церковь перед народом, и на использование, которое они делали, во благо или во зло, духовного деспотизма, в конце концов установившегося в их пользу. В мудрых и благочестивых руках этот деспотизм мог бы удивительно поднять моральное и материальное состояние европейской цивилизации; в руках эгоистичных или развращённых священников он мог стать, и действительно стал, инструментом всеобщего угнетения, которое довело целые народы до отчаяния.

Что касается способа избрания на епископство, нельзя сказать, что в то время он был окончательно установлен на неизменных правилах. Теоретически придерживались древней формы избрания духовенством, с согласия народа епархии; но на практике избирательный корпус формировался канониками соборов, тогда как необходимое подтверждение короля, полунезависимого феодального сеньора и папы часто делало избрание пустой формальностью, где власть короля или папы брала верх в зависимости от обстоятельств. Всё чаще отклонённые кандидаты апеллировали в Рим как в верховный суд; таким образом, влияние Святого Престола возросло настолько, что во многих случаях только он и производил избрания.

На Латеранском соборе в 1139 году Иннокентий II применил феодальную систему к Церкви, объявив, что все церковные достоинства получаются и держатся как феоды пап. Но каким бы правилам ни следовали, очевидно, нельзя было добиться, чтобы избранные были лучше среднего уровня избирателей. Когда кардиналы входили в конклав, они должны были клясться в таких выражениях: «Я свидетельствую перед Богом, что выберу того, кого сочту достойным быть избранным по воле Божьей». Однако эта клятва, как известно, была неэффективна для обеспечения избрания понтификов, достойных служить как наместники Божества. Так, от самого скромного приходского священника до самых высокопоставленных прелатов все ступени иерархии рисковали быть занятыми людьми честолюбивыми, эгоистичными и мирскими. Даже самые требовательные друзья Церкви должны были объявить себя довольными, когда власть доставалась наименее недостойным. Пётр Дамиан, прося Григория VI утвердить избрание епископа Фоссомброне, признаёт, что тот должен был бы пройти покаяние, прежде чем осуществлять епископство, но добавляет, что во всей епархии нет ни одного церковнослужителя, который вызывал бы меньше возражений; все эгоистичны, честолюбивы, слишком жадны до продвижения, чтобы думать о том, чтобы стать его достойными, страстно желая власти, но абсолютно равнодушные к обязанностям, которые она налагает.

В этих обстоятельствах симония, со всеми сопутствующими ей бедами, была почти всеобщей; эти беды ощущались повсюду, как на избирателях, так и на избранных. В ходе бесполезной войны, предпринятой Григорием VII и его преемниками против этого порока, который развращал всё, число обвинённых епископов является самым верным признаком глубины и всеобщности зла. Как заявлял Иннокентий III, эту болезнь Церкви нельзя было вылечить ни смягчающими средствами, ни огнём; Пётр Кантор, умерший в ореоле святости, с похвалой рассказывает историю некоего кардинала Мартина, который, служа при римском дворе в рождественские торжества, отверг подарок в двадцать ливров, предложенный папским канцлером, по той причине, что эти деньги, как известно, были продуктом симонии и грабежа.