Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II. Том I

Вот каким образом этот человек купил своё положение ценой крови! Но Провидение не позволило ему долго им наслаждаться; его дурной поступок показывал, сколь мало можно было ему доверять, и с приходом к власти министерства Виллеля в 1821 году Д*** потерял свою должность офицера охраны порядка. Опасаясь тогда разоблачения, он покинул родину. Он отправился в Москву и основал торговое заведение, которое процветало благодаря способностям его жены; но как только он овдовел, удача отвернулась от него, и около 1840 года он решил возвратиться во Францию. Приехав в Париж, он купил меблированную гостиницу. Спустя некоторое время гостиничный служитель однажды утром очень удивился, не увидев, чтобы хозяин спускался из своей комнаты. Сначала он решил, что его новый хозяин спит, затем постучал в его дверь и, не получив ответа, предположил, что тот ушёл очень рано, не предупредив о своём отсутствии; однако день прошёл, наступила ночь, а Д*** так и не появился. На следующий день служитель поделился своими опасениями с соседями; послали за полицейским комиссаром, слесарь отпер дверь, и Д*** нашли повешенным в своей комнате.

Неотступное воспоминание о собственном подлом поступке, стыд, а возможно, и угрызения совести роковым образом привели этого человека к тому, чтобы избрать ту смерть, которой некогда предавали шпионов и предателей.

V

АГЕНТЫ-ПРОВОКАТОРЫ

Некоторое время назад я сидел в саду Тюильри, и мои воспоминания уносили меня к той поре, когда я впервые увидел этот дворец. Вдруг от размышлений меня отвлёк детский голос, звучавший очень сердито; он принадлежал девочке восьми или девяти лет, свеженькой, нарядной, с завитыми волосами, белой кожей, шелковистыми пепельными волосами и большими голубыми глазами. Это прелестное создание самым строгим образом отчитывало своего младшего брата, трёхлетнего малыша. Затем, оглядевшись по сторонам и убедившись, что за ней никто не наблюдает, она сломала игрушку, которую несчастный ребёнок держал в руке, и принялась изо всех сил его бить. На крики мальчика прибежала няня, которая в это время беседовала о философии с барабанщиком одного из наших линейных полков; но едва она появилась, как девочка сказала ей самым естественным тоном: «Как это неприятно! Тебя никогда нет рядом, и мне всё время приходится присматривать за моим маленьким братом, который ломает всё, что у него есть! Я-то расскажу маме!»

Меня возмутили такая вероломная злоба и такое лицемерие в столь нежном возрасте. В моих глазах это было прискорбным предзнаменованием того, какой она станет взрослой. Ход моих размышлений заставил меня представить себе последствия, на которые идут подобные порочные натуры, когда переносят свои дурные инстинкты и двуличие в область политики. Мои мысли естественным образом обратились ко времени Реставрации, когда мне довелось вблизи наблюдать происки, порождённые слепой реакцией, которой помогали алчность и низость приспешников, во все времена готовых служить любой злобе.

Упаси меня Бог утверждать, будто все тогдашние деятели были проникнуты одним и тем же духом; но люди благородного и возвышенного характера, испытанные невзгодами и достойные всеобщего уважения, к несчастью, не составляли большинства; и поскольку общеизвестно, что даже при равенстве сил честные люди всегда уступают дурным страстям, получилось так, что власть досталась ультрароялистам, которые притязали на то, чтобы быть большими роялистами, чем сам король, и смотрели на Францию как на завоёванную страну или как на территорию, жители которой были всего лишь прежними мятежными и побеждёнными вассалами.

Под влиянием этого реакционного духа полиция как никогда прежде была отвлечена от своего естественного назначения и почти целиком поставлена на службу удовлетворению обид и расчётам клики, погубившей Бурбонов.

Провокация, это вероломное и гнусное оружие, которое, делая людей своими жертвами, порождает справедливый гнев, была возведена в постоянную систему как для того, чтобы придать видимость законности ограничительным законам, которые стремились выманить у доверчивого монарха, так и для того, чтобы выведывать мнения отдельных людей или масс и мстить за них.

На юг отправили двух полицейских агентов: первый был бывшим военнослужащим Империи, второй — бывшим кузнецом; им поручили открыто продавать, одному — изображения, другому — гипсовые бюсты членов королевской семьи; кроме того, на дне своих коробов разносчиков они держали гравюры и маленькие свинцовые статуэтки с изображением императора, которые тайком предлагали любителям.

Стоило какому-нибудь неосторожному человеку попасться на эту разновидность политической контрабанды, как оба агента, снабжённые исправными паспортами и особыми рекомендательными письмами, чтобы местные власти оказывали им помощь и покровительство, немедленно доносили на нарушителя. Производился обыск в доме, неизбежно заканчивавшийся изъятием запрещённого предмета и арестом его владельца, который очень скоро представал перед судом.

В Париже провокации устраивались различными способами.

Добропорядочных рабочих завлекали в кабаки люди, называвшие себя их братьями, носившие такую же одежду и говорившие тем же языком, что и они, и там за стаканом вина подстрекали их высказать мысль, противоречившую действиям правительства; затем мало-помалу устанавливалось доверие; поначалу жаловались робко, а кончали тем, что повышали голос, порицали тех, кто стоял у власти, нападали на самого короля; отсюда естественным образом переходили к выражению желания коренных перемен и, по наущению хитроумных агентов, решались окончательно оформить мнимый заговор, которому никогда не суждено было увидеть свет. Тогда под влиянием опьянения подписывали соглашение, составленное среди бутылок; затем, как только документ был подписан, агент-провокатор, который после этого исчезал, доставлял его в префектуру, и в одно прекрасное утро несчастные жертвы этого обмана просыпались в темницах.

Таким же образом поступили даже с бывшим старшим офицером по фамилии Миллар, который придерживался самых пылких бонапартистских убеждений и нисколько этого не скрывал. После падения Империи он был среди французов, нашедших убежище в техасском Шан-д’Азиле. Затем он вернулся в Париж, где вскоре сблизился с двумя мнимыми капитанами, называвшими себя Дювернёй и Синар, которые в действительности были не кем иными, как Вовом и Шийном, агентами полиции. Чтобы заманить Миллара в свою ловушку, они выдали себя за яростных бонапартистов и разжигали недовольство полковника правительством. Однажды вечером, между фруктами и сыром, они склонили его поставить подпись под мнимым соглашением, дословную копию которого я привожу ниже:

«Мы клянёмся, Жан-Батист Миллар, барон де Сюлли, подполковник 9-го гусарского полка, Никола-Огюст Дювернёй и Жак-Жан Синар, оба капитаны кавалерии, умереть за подлинную свободу без королевской власти, если только не за Наполеона Второго.

Составлено в Париже 20 марта 1820 года.

«Подписали: Миллар, Дювернёй, Синар».

Оба агента поспешили передать этот документ в префектуру полиции; Миллар был арестован и приговорён к десяти годам изгнания.

VI

1820–1830

ГЕНЕРАЛ БЕРТОН И ПОЛКОВНИК КАРОН

Всем известны заговоры в Сомюре и Кольмаре; но роль, которую сыграла в них полиция, до сих пор остаётся тайной, о которой я расскажу в нескольких словах.

Заговор в Сомюре.

В ту пору полиция видела заговорщиков во всех военных; генералы, офицеры и солдаты были в её глазах виновны и только и стремились к свержению правительства Бурбонов.

Полиция знала, что генерал Бертон был одним из самых пылких бонапартистов и что он жил на улице де ла Тур-д’Овернь; префект полиции узнал из писем, перехваченных и распечатанных в чёрном кабинете, что Бертон стоял во главе заговора, центром которого был Сомюр. Был выдан приказ о его аресте. Но в тот момент, когда полицейские агенты и жандармы из Парижа прибыли, чтобы арестовать его, он увидел из окна, как они совещались на улице; это скопление сил навело его на мысль, что они пришли за ним; он тотчас бежал через дверь, выходившую в сад; агент, перелезший через стены, попытался преградить ему путь; но генерал, вооружённый пистолетом, выстрелил, чтобы напугать его. Агент, охваченный страхом, убежал со всей возможной поспешностью.

Префект, недовольный этой неудачей, отправил в Сомюр тайного агента Дега..., бывшего капитана, награждённого крестом Почётного легиона. Прибыв в этот город, он узнал, что генерал Бертон находится в Туаре, где он поднял трёхцветное знамя; Дега... бросился за ним в погоню и встретил его в Монтрёе, когда тот со своими сторонниками направлялся к Бриону, где из опасения внезапного нападения все разбежались кто куда. Генерал и Вольфен, вахмистр карабинеров, один из заговорщиков, отправились искать убежища у господина Делаланда в Сен-Флоране; агент, следовавший за генералом во время его передвижений, посылал донесение за донесением, сообщая об укрытии Бертона и его сообщника и требуя указаний для их ареста.

Дега..., не знавший, что Вольфен присоединился к заговору и находился при генерале лишь по приказу, никак не мог понять, почему ему так долго не отвечают. Но вскоре его нетерпение было удовлетворено, поскольку 17 июня генерал отправился на охоту вместе со своим спутником и по возвращении был арестован, к величайшему изумлению агента.

Бертон был гильотинирован в Пуатье 5 октября 1822 года; Вольфен получил офицерский чин, а Дега... — три банкноты по тысяче франков.

Заговор в Кольмаре.

Подполковник Карон нисколько не скрывал своих бонапартистских убеждений; напротив, он высказывал их повсюду и при каждом удобном случае. Полиция, давно уже следившая за ним, полагала, что сможет от него избавиться, причислив его к участникам военного заговора 19 августа 1820 года; но палата пэров оправдала его за недостаточностью улик. Как только он оказался на свободе, он отправился в Кольмар, где надеялся спокойно жить возле своей жены и сына. К несчастью, он не принял в расчёт полицию, которая намеревалась вновь захватить ускользнувшую от неё добычу; она послала в Кольмар тайного агента Дюкло, самого хитрого и самого бесчестного плута, какого мне доводилось знать за всю жизнь. Тот представился полковнику бывшим офицером, которого полиция преследовала за его политические убеждения. Карон был откровенен, честен и общителен, но душа его была истерзана несправедливым заключением, которому его подвергли, и притеснениями полиции в отношении бывших офицеров Империи.

Карон сердечно принял Дюкло. И последнему вскоре удалось завоевать доверие полковника и узнать самые сокровенные его мысли; он известил префекта полиции о замыслах Карона; к нему явились два агента, поступили в его распоряжение и доставили приказ поощрять полковника в его намерении и, если потребуется, деятельно ему содействовать, однако самому ни в какой мере не заниматься способами ареста. Когда все приготовления были сделаны, полковник назначил заговорщикам встречу в Руффаке; когда все собрались, он надел свой мундир под крики: «Да здравствует император!»

Тогда заговорщики, которые были офицерами, унтер-офицерами и солдатами, переодетыми по приказу в штатское платье, окружили его и арестовали.

Несчастный сломя голову угодил во все расставленные ему ловушки. На основании показаний этой новой разновидности провокаторов, получивших в награду повышение по службе, он был приговорён к смерти.

Дюкло получил шесть тысяч франков, а двое других — по две тысячи франков каждый.

Два агента, обманувшие друг друга.

Два тайных агента, по фамилии Ван... и Бла..., совершенно не знакомые между собой, встретились однажды вечером за одним столом в кафе Ламбен в Пале-Рояле. Первый принадлежал к управлению полиции, а второй — к военной полиции. Ван..., читавший «Монитёр», вдруг воскликнул: «Когда же всё это кончится?» И в то же время он передал газету Бла..., указав ему на ордонанс, восстанавливавший цензуру. Тот ответил со вздохом: «Надо надеяться, что этому придёт конец!» Разговор продолжался в том же духе; они вместе вышли и отправились прогуляться по саду, чтобы побеседовать, и там, переходя от одного доверительного признания к другому, Ван... дошёл до того, что намекнул Бла..., будто правительство вскоре сменится.

Оба наших агента, назвавшиеся друг другу офицерами Империи на половинном жалованье, расстались, по-видимому весьма довольные один другим, условившись встретиться назавтра в саду Тюильри. В назначенный час оба, как и было условлено, находились на террасе со стороны реки, где сначала говорили о посторонних вещах. Но когда Людовик XVIII проезжал в коляске по набережной, Ван... сказал своему собеседнику, понизив голос:

— Как бывший офицер Империи, вы, должно быть, преданы Наполеону?

— Предан ли я ему! — подхватил Бла... — Я отдал бы свою кровь, свою жизнь за моего императора!

— Что ж, если это так, приходите завтра в полдень к виноторговцу на углу улицы Тампль и одноимённого бульвара; спросите господина Дюваля (таково было его конспиративное имя); там я представлю вас нескольким своим друзьям, бывшим военным, которые смотрят на вещи и думают так же, как мы.

Бла..., явившись на условленную встречу, был проведён в комнату на втором этаже, где мнимый Дюваль сидел за столом с пятью людьми, пившими белое вино; Ван... представил вновь прибывшего своим друзьям как доброго и истинного бонапартиста. Это заявление заставило собравшихся встретить его с величайшей предупредительностью, и вскоре один из них объявил ему, что заговор, разветвления которого охватывали все слои общества, вот-вот должен разразиться, чтобы свергнуть правительство Бурбонов и провозгласить Наполеона II. «Надеюсь, — добавил он, — что мы можем рассчитывать на вас при осуществлении этого замысла?»

Бла..., которому хотелось узнать все подробности этого заговора, ответил, что, прежде чем обещать своё содействие, он желает получить сведения о людях и обстоятельствах дела. Все одобрили это доказательство осмотрительности и обещали ввести его в курс дела, сообщив ему список заговорщиков. Расстались, условившись встретиться на следующий день в тот же час и в том же месте.

Оба агента отправились, каждый со своей стороны, отчитаться перед начальством: первый сообщил, что всё идёт как нельзя лучше и что он приобрёл нового сторонника; второй поведал о заговоре, который, как он полагал, ему удалось раскрыть и в который он, по его словам, был посвящён. Последнему разрешили проследить за этим делом во всех подробностях.

Второе собрание было гораздо многолюднее первого. Бла... держался уступчивее. Поэтому вскоре установилось доверие, и после обильных возлияний он попросил показать ему план, принятый для обеспечения успеха предприятия; ему сообщили список, содержавший имена нескольких генералов Империи и старших офицеров, которые только и ждали момента, чтобы действовать, развернуть трёхцветное знамя и овладеть Тюильри, где у них были свои люди.

Прежде чем разойтись, Ван... заметил, что, дабы не возбудить подозрений полиции и виноторговца, необходимо выбрать для собраний другое место. Тогда условились, что на следующий день лишь некоторые члены общества соберутся в Куртиле, в кабаке с вывеской «У великого победителя». Когда все там собрались, Ван... объявил, что накануне у генерала Пажоля состоялось многочисленное совещание высокопоставленных особ, на котором единогласно решили, что пора действовать; затем он добавил в заключение, что если найдётся человек настолько подлый, чтобы продать своих братьев, он немедленно поплатится за это жизнью! Ван... с особой силой подчеркнул последние слова; все, протянув руки как бы для принесения клятвы, одобрили это решение.

Собравшиеся разошлись, условившись встретиться на следующий день. Ван... и Бла... снова отправились сообщить своим начальникам обо всех этих обстоятельствах; последний получил сто франков с приказанием следить за всеми этапами заговора.

Полиция, полагая, что настало время положить конец этому заговору, приказала на рассвете арестовать Бла..., равно как и всех членов общества, за исключением своих агентов. Бла... отвели в арестантское помещение префектуры полиции, а после восьми дней содержания без всякого сообщения с внешним миром перевели в тюрьму Ла-Форс, где он вновь встретил часть людей, которых видел на различных собраниях.

На первом допросе он заявил, что является агентом военной полиции и что он доносил о заговоре; но на его заявление не обратили никакого внимания. Тогда он написал своему начальству, сообщая о своём аресте и требуя освобождения. Начальники вступились перед полицией за своего агента, представив донесения, которые он им подавал. Это обстоятельство, разоблачавшее все уловки, к которым прибегла полиция, чтобы сфабриковать заговор, привело её в ярость, и, чтобы отомстить Бла..., виновнику этой неприятности, его продержали в тюрьме целый месяц, несмотря на требования военных властей.

Это дело вызвало некоторый шум, и полиция, не имея возможности предать обвиняемых суду из опасения скандала, была вынуждена освободить их. Всё это осталось замалчиваемым под покровом цензуры; но в известных кругах немало смеялись над двумя агентами, которые, обманув друг друга, взаимно донесли один на другого.

VII

МАТЕО И ТАНЦОВЩИЦА

В конце 1820 года господин Дабасс, мой офицер охраны порядка, вызвал меня к себе и сказал:

— В доме на улице Ле-Пелетье, напротив здания, которое сейчас строят для Королевского оперного театра, живёт дама с двумя дочерьми, весьма хорошенькими особами лет двадцати. Каждый вечер к ним приходит один мужчина и проводит с ними весь вечер. Господин Англес, префект полиции, желает узнать, кто этот человек; но если он заметит, что за ним следят и что за ним установлено какое бы то ни было наблюдение, вы лишитесь своего места. Умному достаточно!

Признаюсь, я был весьма озадачен: следовать за человеком, которого совершенно не знаешь, и следовать так, чтобы он ни в малейшей степени об этом не догадывался; выяснить, кто он, чем занимается, где живёт, — всё это представлялось мне делом весьма трудным, особенно ночью. Но поскольку я придерживаюсь того правила, что на свете нет ничего невозможного, и поскольку других средств к существованию, кроме жалованья по службе, у меня не было, я смело принялся за дело.

Расставшись с господином Дабассом, я отправился на улицу Ле-Пелетье, чтобы ознакомиться с подступами к нужному месту. Дом был красивый, большой, с аристократическим видом. Я вошёл к консьержу, который занимался сапожным ремеслом.

— Сударь, — сказал я ему, учтиво поклонившись, — мне хотелось бы поговорить с вами наедине; не могли бы вы уделить мне несколько минут внимания?

Этот цербер приподнял очки и некоторое время разглядывал меня; затем, после этого осмотра, который, хотя и был кратким, оказался весьма основательным, он ответил мне с выговором жителей Севера: — Что ж, выйдем!

Как видите, этот высокий сановник был далеко не любезен; но я знал лучший способ его приручить и, едва он вышел в проход, сказал ему: — Боже мой, сударь, то, что я должен вам сообщить, настолько важно, что мне совершенно невозможно говорить с вами здесь, где беспрестанно ходят люди; если бы вы оказали мне удовольствие принять стакан вина в отдельной комнате у соседнего виноторговца, думаю, нам было бы там гораздо удобнее, чем здесь.

— Тогда ступайте вперёд: я буду к вашим услугам через минуту; и он вернулся в свою каморку, чтобы снять традиционный кожаный фартук.

Когда мы уселись друг против друга и откупорили бутылку бордо, имея в виду и вторую, я начал разговор следующим образом:

— Мне показалось, что вы с Севера, поскольку у вас фламандский выговор.

— Совершенно верно, я из Сент-Омера, а точнее, из предместья О-Пон.

(В этом предместье говорят по-фламандски, тогда как жители городов говорят по-французски.)

— Вот как, — сказал я ему, — это удивительно, мы с вами земляки! И в доказательство я назвал ему множество жителей Сент-Омера, которых он прекрасно знал, и, продолжая беседовать, заставлял его пить рюмку за рюмкой. Должен смиренно признаться, что мне почти не пришлось стараться, чтобы привить ему вкус к вину: добряк только и просил, чтобы ему давали опорожнять стакан. Когда мы осушили три бутылки (я едва не сказал: когда он их осушил), мне показалось, что язык у него заметно заплетается и что настал подходящий момент перевести разговор на даму с двумя барышнями. Тогда, притворившись, будто доверяю ему тайну, я сказал: — Мой хозяин, господин маркиз де Гранмезон, молодой человек, несметно богатый, у которого я имею честь состоять камердинером или, вернее, доверенным лицом, около месяца назад встретил на бульваре даму с двумя барышнями, живущими на третьем этаже вашего дома. Вспыльчивый, как все молодые люди, он без памяти влюбился в младшую. Он тотчас последовал за ней, чтобы узнать, где она живёт, и таким образом выяснил, что её мать — ваша жилица. Поначалу рассудок взял верх и посоветовал ему отказаться от этой затеи; но любовь наконец вновь вступила в свои права, и он решил узнать, кто же та, что, пленив его сердце, лишила его всего покоя, которым он прежде наслаждался. Поэтому я и решился прийти к вам, чтобы узнать, кто эти дамы. Будьте уверены, что, если вы согласитесь помочь моему хозяину в его любви, вас вознаградят с необычайной щедростью, ибо он ещё щедрее, чем влюблён.

Добряк превосходно попался в ловушку и, приняв простодушный вид, ответил мне:

— Ей-богу, я только рад буду услужить господину вашему хозяину и, чтобы доказать это, расскажу вам всё, что знаю, а это недолго. Мамаша, называющая себя госпожой де Сент-Амур, выдаёт себя за вдову старшего офицера; но, по правде сказать, я не верю ни единому её слову. Мне сдаётся, что мать и дочери попросту интриганки; в доме они ни с кем никаких отношений не поддерживают и принимают только одного господина, который, как мне думается, и есть их провидение; каждый вечер он приходит в десять часов, а уходит лишь в час ночи.

— Но кто же этот господин?

— О! Этого я не знаю; мне неизвестны ни его имя, ни положение; зато я прекрасно знаю, что этот господин начинает мне надоедать. Так продолжается с тех пор, как они здесь поселились, то есть уже шесть месяцев, и вы не поверите, что, хотя каждый вечер из-за него я вынужден бодрствовать на час дольше, я до сих пор не видел и цвета его денег.

— Чёрт возьми! Господин маркиз будет в восторге, узнав все эти подробности, и сумеет вас за них как следует отблагодарить. Но как вы думаете, с которой из дочерей этот господин состоит в любовной связи?

Услышав от меня, что мой мнимый хозяин боготворит младшую, старый цербер ответил с невозмутимой уверенностью:

— Со старшей! Я в этом уверен, готов руку в огонь положить!

— Всё равно, — добавил я, — было бы хорошо узнать, кто этот человек.

— Разумеется, но как вы намерены это сделать?

— Ей-богу, я вижу лишь один способ: этой ночью я стану на караул на ступенях Оперы и буду ждать, пока наш человек выйдет; когда он спустится по лестнице, вы выйдете из своей каморки, проводите его до уличной двери и укажете мне на него, сняв фуражку; остальное — моё дело. Затем, взглянув на часы: — Уже поздно, — добавил я, — я вас оставляю, благодарю, до вечера; бегу сообщить господину маркизу эти добрые вести.

С первым ударом полуночи я уже находился на ступенях Оперы, ожидая выхода таинственного посетителя, чтобы проследовать за ним до его жилища. В четверть второго я увидел, как у двери появился консьерж с очень хорошо одетым господином и подал условленный знак. Мой незнакомец направился к бульвару, где свернул налево и пошёл в сторону ворот Сен-Дени. Стоял лютый мороз, и потому он пустился бежать изо всех сил. Я последовал за ним, но едва он услышал стук моих сапог о мостовую, как резко остановился, желая проверить, не следят ли за ним. Мы находились почти напротив улицы Сантье; я ни мгновения не колебался и, продолжая бежать, пересёк проезжую часть, бросился в эту улицу и укрылся в подворотне; затем, услышав, что он снова пустился в путь, я снял сапоги, взял их в руки и вновь последовал за ним. Так он довёл меня до ворот Сен-Мартен, постучал в дом, примыкавший к театру, и исчез, закрыв за собой дверь.

Я знал, где он ночевал, но мне ещё предстояло узнать его имя. Это было труднее всего, потому что, если бы в столь поздний час я стал расспрашивать консьержа, тот, удивившись, непременно сообщил бы об этом на следующий день своему жильцу. Каждая минута была дорога, время поджимало, и я, вновь надев сапоги, прибегнул к рискованному средству: разбив лёд в сточной канаве, я окунул туда свой бумажник, а затем сам постучал в ту дверь, через которую вошёл мой человек. Мне открыли; к довершению моего счастья, консьерж ещё не спал.

— Сударь, — сказал я ему, показывая свой насквозь мокрый бумажник, — я только что нашёл это в сточной канаве напротив вашего дома; мне показалось, что совсем недавно сюда вошёл какой-то господин и, быть может, этот бумажник принадлежит ему.