Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II. Том I

Произнося эти слова, я принялся рыться в отделениях своей мнимой находки, словно отыскивая какую-нибудь подсказку относительно её владельца, и одновременно спросил имя человека, только что вернувшегося домой.

Привратник сообщил мне, что это господин Матео, богатый финансист, который, по правде говоря, не жил в этом доме, но очень часто приходил сюда ночевать к актрисе театра Порт-Сен-Мартен, мадемуазель Б***, которую он щедро содержал и чьими грациозными формами весь Париж спешил любоваться в «Целомудренной Сюзанне».

Я узнал всё, что хотел узнать, и, взяв адрес, который на всякий случай приготовил заранее, сказал:

— Сударь, — сказал я ему, — мне очень жаль, что я напрасно вас побеспокоил; но я только что заметил письмо на имя владельца этого бумажника, господина Давида, бульвар Пуассоньер, 27, и завтра утром с удовольствием доставлю ему и сам бумажник, и его содержимое; ещё раз, сударь, простите!...

Я доложил о своих действиях своему офицеру охраны порядка; он поздравил меня и передал префекту мой рапорт дословно.

Два дня спустя господин Англес велел генеральному инспектору господину Фудра передать мне поздравления.

Вот первое дело, которое я выполнил на полицейской службе, и я буду помнить его всегда, потому что тогда заработал обморожения, которые и поныне каждый год причиняют мне ужасные страдания.

Вскоре после моей ночной вылазки Матео, кассир Казначейства, бежал, оставив в своей кассе недостачу в 1 800 000 франков. После его исчезновения я присутствовал при обыске, который полиция сочла необходимым провести на квартире мадемуазель Б*** в надежде найти там какие-либо следы, способные вывести её на беглеца; к несчастью, мы не нашли того, что искали.

Двадцать лет спустя французская полиция отправила агентов Балестрино и Флехмана в Карлсруэ за бывшим кассиром Матео, содержавшимся там под стражей по делу о торговых векселях, и велела этапировать его на каторгу для отбывания назначенного ему наказания в пятнадцать лет принудительных работ.

VIII

ЗАГОВОР 19 АВГУСТА 1820 ГОДА

Преступление Лувеля было искусно использовано партией ультрароялистов и Конгрегацией. Свобода печати была, можно сказать, приостановлена, цензура с небывалой суровостью давила на все газеты хотя бы сколько-нибудь либерального направления. Такое положение вещей было крайне тяжёлым. Хотели запугать противников, а сумели лишь придать оппозиции новые силы. Недовольство царило повсюду, и прежде всего в армии. Несмотря на назначения аристократов на офицерские должности, офицерский корпус в ту пору всё ещё состоял большей частью из офицеров Империи, которых ультрароялисты искренне ненавидели, но которых за неимением лучших вынуждены были сохранить. Старые вояки, седые усачи, прошедшие с Императором большинство его сражений и, избежав стольких опасностей, готовые пожертвовать жизнью ради своего кумира, все эти суровые ворчуны, говорю я, находя повод осуждать действия правительства, делились друг с другом своими воспоминаниями, сожалениями, желаниями; было решено составить заговор; это был единственный военный заговор, имевший место в Париже при Реставрации; но, как мы увидим, благодаря искусной организации он имел шансы на успех.

К заговору примкнули офицеры легионов Нора, Мёрта, Кот-дю-Нора, легиона Сены, стоявшего тогда в Камбре, полковники, командиры батальонов и другие старшие офицеры, находившиеся в отставке на половинном жалованье; целью заговора было захватить офицеров, не разделявших их взглядов и способных им воспрепятствовать, а затем овладеть Тюильри, городской ратушей, Венсеном и провозгласить Наполеона II.

Это дело готовилось давно, в департаменты были посланы эмиссары, чтобы подготовить умы и привлечь сторонников среди бывших солдат Империи. Наконец, разветвления заговора простирались до самого венского двора, откуда предполагалось похитить короля Рима, чтобы он прибыл занять престол своего отца.

В каждом полку был назначен руководитель, которому надлежало передавать распоряжения комитета офицерам, участвовавшим в заговоре. Капитан Декевовилье руководил заговорщиками в легионе Нора; Нантиль — в легионе Мёрта; Деламотт — в легионе Сены; Лавердери и Трогоф также имели свои командования, тогда как вне армии тоже были избраны руководители, и среди последних я назову лишь господина Соссе, бывшего полковника, получавшего тогда половинное жалованье и открывшего на улице Каде базар, благодаря которому главные заговорщики могли, не вызывая подозрений, собираться в его комнатах, чтобы договориться об осуществлении своего замысла.

Однако это обстоятельство стало известно, ибо однажды Гайетти, Байе и мне поручили особенно внимательно наблюдать за этим заведением, чтобы установить, кто были те люди с военной выправкой, которые приходили навещать полковника Соссе. Для этого, расположившись снаружи базара, мы тщательно примечали входивших туда; затем, когда кто-нибудь по своей наружности казался нам военным или бывшим военным, один из нас следовал за ним внутрь, чтобы выяснить, был ли это любопытствующий посетитель или человек, пришедший повидаться с полковником, и в последнем случае Байе следовал за ним при выходе и не оставлял его, пока не узнавал его имя и адрес.

Это наблюдение продолжалось более пятнадцати дней; большое число посетителей, тайком приходивших к бывшему полковнику, вскоре убедило нас, что речь шла о заговоре, все нити которого находились в руках правительства.

Утром, около девяти или десяти часов, я являлся к своему офицеру охраны порядка, господину Дабассу, которого неизменно заставал в постели и который велел мне читать вслух рапорт за предыдущий день. В последние дни я заметил, что всякий раз, когда я упоминал капитана X***, господин Дебасс прерывал меня и в конце концов даже сказал:

«Хорошо, хорошо! Дальше! Этого мы знаем! Мы прекрасно знаем, что он делает».

С этого времени для меня стало очевидно, что X*** был предателем, выдавшим заговор, и что теперь он играл роль агента-провокатора.

Тогда я понял истинный смысл замечания, которое мысленно сделал о капитане X***, который всякий раз, приходя на базар, особенно пристально смотрел на нас и притом так, словно хотел сказать мне: «Я знаю, что вы здесь, я знаю, зачем вы сюда приходите, но мне до этого нет дела, мне нечего бояться, напротив».

Впрочем, в префектуре уже начали перешёптываться о том, что вот-вот разразится военный заговор и что тайные агенты поддерживают непосредственную связь с одним из его руководителей.

Наконец, 19 августа, в девять часов, были приведены в исполнение предписания о приводе некоторых из офицеров, замешанных в этом деле, а легион Мёрта, размещавшийся в казармах Нувель-Франс, в предместье Пуассоньер, получил приказ немедленно выступить.

В ту ночь вся полиция была поднята на ноги; опасались, что приказ о выступлении ускорит события и приведёт к взрыву мины. Поэтому агенты расположились возле казарм, чтобы следить за любым движением и немедленно задерживать нарушителей, но эта предосторожность оказалась бесполезной. Несколько главных заговорщиков, увидев, что дело проиграно, бежали, остальные благоразумно затаились в надежде когда-нибудь взять реванш! впрочем, что бы они ни предприняли, меры предосторожности были приняты столь основательно, что заговор не имел ни малейшего шанса на успех.

Что касается капитана X***, то он тоже исчез, но с помощью паспорта, выданного ему властями, которые прибавили к нему туго набитый бумажник.

IX

БОЧОНОК ПОРОХА В ТЮИЛЬРИЙСКОМ ДВОРЦЕ

Убийство герцога Беррийского глубоко потрясло всех порядочных людей, каких бы убеждений они ни придерживались; но поскольку политические страсти редко руководствуются чувством справедливости, осуждение, вызванное подобным злодеянием, послужило поводом для взаимных обвинений партий. Роялисты обвиняли в этом преступлении либералов, которые, со своей стороны, возлагали вину на иезуитов. Господин Мартенвиль в газете «Белое знамя» открыто нападал на министра Деказа, фаворита Людовика XVIII, обвиняя его в своего рода соучастии в покушении Лувеля. Кроме того, господин Клозель де Куссерг произнёс с трибуны палаты депутатов следующие знаменательные слова, намекавшие на предполагаемое нравственное соучастие министра: «Его нога поскользнулась в крови!»

Король заменил министра Деказа полулиберальным кабинетом (Симеон, бывший министр короля Жерома в Вестфалии); но этот кабинет делал то слишком много, то слишком мало, чтобы примирить всех, и в то время как либералы утверждали, что он препятствует движению прогресса, ультрароялистов он отталкивал незначительными уступками. Тогда последние пустили в ход все средства, чтобы добиться от короля отставки министерства Симеона и замены его людьми, хорошо известными своим роялизмом и преданностью иезуитам; но, поскольку все интриги, затеянные с целью повлиять на государя, ни к чему не приводили, вожаки решили нанести сильный удар, чтобы преодолеть то, что они называли упрямством короля, и, поскольку для достижения успеха в политике исступление не останавливается ни перед какими средствами, они придумали адскую уловку. Для её осуществления выбрали некоего Н***, человека без положения в обществе, без чести, проигравшего всё своё состояние, телом и душой преданного Обществу Иисуса. Взрывы петард произошли: один возле кафе «Режанс», другой на площади Каррузель и третий у Казначейства.

На следующий день, 29 января 1821 года, небольшой бочонок с тремя или четырьмя фунтами пороха был поставлен на третьей лестничной площадке внутренней лестницы, ведущей к покоям госпожи герцогини Ангулемской. Бочонок был скрыт под корзиной для сушки белья и снабжён просернённым фитилём, который Н*** поджёг около без четверти пяти вечера, после чего проворно спустился по лестнице и ещё поспешнее покинул Тюильри. Несколько секунд спустя произошёл взрыв такой силы, что стёкла в покоях герцогини Ангулемской и в кабинете короля разлетелись вдребезги, а грохот был настолько сильным, что его услышали на Елисейских Полях.

Господин генеральный прокурор Беллар, королевский прокурор Жакино де Пампелюн, заместитель прокурора Бургиньон и префект полиции Англес прибыли во дворец, чтобы приступить к расследованию и собрать первые сведения при содействии комиссара полиции, офицеров охраны порядка и инспекторов.

Как нетрудно догадаться, знатные подстрекатели этого ужасного покушения отнюдь не последними явились к магистратам, которым было поручено руководить расследованием, и все их ухищрения были направлены на то, чтобы вся тяжесть обвинения и доказательства виновности легли на врагов трона и алтаря, на либералов. Я прибыл в Тюильри вместе с офицером охраны порядка Дабассом и следил за этим делом во всех подробностях.

Были арестованы и доставлены в префектуру полиции, несмотря на самые решительные их отрицания, несмотря на слёзы и мольбы, два несчастных маленьких савояра, которые накануне прочищали дымоход возле покоев короля и которым было едва ли по десять лет; их допрашивали обо всём, всеми возможными способами, но они неизменно отвечали только следующее: «Мы ничего не знали, мы не видели никакого бочонка, мы не знаем, о чём вы нам говорите».

Когда их заключили под стражу в префектуре, каждого поместили в отдельную комнату вместе с агентами Фроманом и Дельпешем, которым было поручено выступать в роли подсадных осведомителей, то есть разговорить мальчиков и добиться от них признания в участии в преступлении, которое им вменяли.

Утверждали, что эти бедные дети, подкупленные каким-нибудь заклятым врагом Бурбонов и соблазнённые обещанием некоторой суммы денег, согласились перенести небольшой бочонок внутрь дворца, не понимая значения своего поступка. Агент Фроман, который, надо сказать, отличался чем угодно, только не терпением, и был заперт вместе со старшим из них, наскучил этой жизнью и попросил разрешения отлучиться на несколько часов; его просьбу удовлетворили и выпустили его под предлогом отправки к следственному судье. Фроман обещал вернуться до конца дня, но его напрасно прождали. Тогда возникло опасение, что, выведав тайну у маленьких трубочистов, он отправился предупредить организаторов заговора, чтобы получить от них денежное вознаграждение, соразмерное опасности, которой подвергли бы их разоблачения, возможные с его стороны. Господин Англес тотчас выдал ордер на арест Фромана, которого удалось найти лишь на третий день и который, вновь водворённый в свою камеру, оставался там целую неделю. В это время маленьких савояров отпустили, равно как и их подсадного осведомителя; правосудие захватило настоящего виновника: Н*** был арестован.

Этот арест не мог не вызвать чрезвычайного неудовольствия у некоторых лиц, которые могли оказаться скомпрометированы, заговори этот человек; но одно весьма необыкновенное происшествие вывело их из затруднения. Офицер охраны порядка и двое агентов, арестовавших виновного, вели его к следственному судье, когда, проходя по коридору перед кабинетом судьи, Н*** перерезал себе горло бритвой в присутствии трёх своих конвоиров.

После этого странного самоубийства по столице распространились и передавались из уст в уста слухи, более или менее смешные, более или менее нелепые, но и более или менее правдивые. Под обвинение попали все, кроме, быть может, истинных виновников; но в этом деле, как и во многих других, им было суждено остаться незамеченными, поскольку их положение и могущество при любых обстоятельствах обеспечивали им безнаказанность.

X

ПРОДЕЛКА С ПОПУГАЕМ

Абсолютистский строй, существовавший в Испании, породил недовольство у части населения, и идеи либерализма, зарождавшиеся в некоторых головах, вскоре нашли многочисленных приверженцев среди военных. В 1820 году полковники Кирога и Риего вовлекли войска, собранные на острове Леон, в восстание во имя свободы и своим поведением, встав во главе выступления, заставили Его Католическое Величество присягнуть конституции. Французские либералы поддерживали испанскую либеральную партию своими пожеланиями и содействовали ей своим влиянием, тогда как французское правительство нисколько не пыталось скрыть своей антипатии и отвращения к конституционалистам, на восстание которых оно смотрело с неудовольствием, — восстание, которое впоследствии ему предстояло подавить или, вернее сказать, уничтожить. Впрочем, в ту пору политического брожения этот пример был слишком вреден для его интересов и бесконечно заразителен, чтобы оно не стремилось его уничтожить.

Либералы Пиренейского полуострова направили в Париж для переговоров со своими политическими единомышленниками одного из важнейших участников этого восстания, графа X..., который поселился на улице Комартен.

Вскоре полиция узнала о прибытии и действиях испанского посланца. Ей стало известно, что он постоянно встречался с наиболее решительными либералами столицы, что в доме знатного графа проходили тайные совещания, на которых обсуждались политические вопросы, противоречащие системе, которой придерживалось французское правительство, и в конце концов она предписала графу покинуть столицу в течение двадцати четырёх часов. Чтобы удостовериться, что испанец действительно покинул Париж, у его дверей установили наблюдение. Но это средство, казавшееся безошибочным, напротив, привело к тому, что осталось неизвестным, уехал он или нет, и вот каким образом: около полуночи соседи, заметив двух мужчин, прятавшихся в тени ворот и старавшихся не попадаться на глаза прохожим, приняли их за воров и стали преследовать до самого бульвара. Агенты, которые, быть может, были не слишком огорчены этим происшествием, воспользовались случаем и отправились спать.

На следующий день они доложили в префектуру о непредвиденных обстоятельствах, при которых их наблюдение прервалось, и с тех пор от всякого наблюдения отказались. Однако в течение нескольких дней агенты ещё ходили расспрашивать консьержа, жильцов и домовладельца, уехал ли испанец: никто из них не знал, что с ним стало, а его слуга невозмутимо отвечал на все вопросы: «Господин граф в Лондоне; я остаюсь здесь только для того, чтобы уложить чемоданы, и через несколько дней отправлюсь к нему».

Префект был в отчаянии.

Господин Дабасс, мой офицер охраны порядка, видя, что дело нисколько не продвигается, однажды сказал господину генеральному инспектору Фудра:

— Думаю, нам нелегко будет довести это дело до конца. Однако мне пришла одна мысль: вы помните наблюдение на улице Ле-Пелетье и то, как Канлер сумел выйти из положения; поговорите с ним сами и поручите ему достоверно установить, как обстоят дела. Думаю, он добьётся успеха.

Господин Фудра велел вызвать меня и объяснил, чего ожидает от меня.

Для своего предприятия я остановился на следующем способе:

Я отправился к одному из моих прежних товарищей по полку, который служил лакеем у пожилой вдовствующей дамы из предместья Сен-Жермен; я объяснил ему, какую услугу рассчитываю получить благодаря его любезности. Он тотчас надел свою ливрею; затем мы направились на улицу Комартен, где он со всех ног бросился бежать и ворвался в дом, в котором жил мой невидимка.

— Эй, приятель! Что вам нужно? — крикнул консьерж.

Но тот и не подумал отвечать и огромными шагами взбежал по лестнице. Добравшись до двери знатного испанца, он уверенно позвонил, а когда слуга пришёл открывать, стремглав ворвался в квартиру, притворяясь совершенно запыхавшимся и бормоча что-то невнятное или, точнее, нечленораздельное, затем, не дав лакею опомниться от удивления, смело прошёл через переднюю, гостиную, спальню и наконец в библиотеке, примыкавшей к последней, увидел того, кто так долго расстраивал все хитрости полиции: тот небрежно развалился в кресле, читал газету и курил сигару-панателлу. Не подавая виду, что заметил его, он бросился к окну, выходившему в сад, поспешно распахнул его, высунулся, глядя то вправо, то влево, и стал кричать: «Фифи! Фифи! Фифи!» На повторные вопросы последовавшего за ним слуги он разразился причитаниями, объясняя, что упустил попугая своей госпожи, герцогини X***, и ему показалось, будто птица села сперва на это окно, а затем на дерево напротив; но в конце концов, прибавил он, раз её здесь нет, я ухожу... и среди каждой фразы он выкрикивал: «Ах, Боже мой! Я пропал! Госпожа герцогиня от этого заболеет! А меня выгонят!..» Во время этой сцены, длившейся целых пять минут, граф не шевельнулся в кресле; мой друг удалился, осыпая слугу извинениями и всё ещё делая вид, что не заметил хозяина.

Я доложил об успехе своей хитрости, и на следующий день испанского посланца вежливо препроводили до границы.

Заканчивая эту главу, я считаю нужным упомянуть одну особенность той эпохи, когда Францию разделяли две партии.

Почти в то же самое время, когда восстание на острове Леон изменяло систему правления в Испании, Боливия стояла во главе сторонников независимости, а испанцами командовал генерал Морильо, против метрополии восстал генерал Боливар.

Французские либералы, желавшие победы Боливару, воспользовались случаем, чтобы ввести в свой костюм отличительный знак своих взглядов; в качестве головного убора они выбрали шляпу с плоскими широкими полями, которую назвали «боливаром», и стали носить длинный плащ, передняя часть которого была отделана малиновым бархатом; эту часть перекидывали через левое плечо так, чтобы бархат был виден: такой одежде дали название «кирога» по имени одного из вождей восстания испанской армии на острове Леон.

Роялисты, со своей стороны, чтобы отличаться от них, приняли очень выгнутую шляпу, поля которой по бокам были почти свёрнуты, тогда как спереди и сзади они опускались, образуя подобие клюва; этот головной убор назвали по имени испанского генерала «морильо»; плащи у них были такие же, как у либералов, только бархат на них был чёрным.

XI

УЛИЧЕНИЕ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

В июне 1821 года господин Фудра, генеральный инспектор, вызвал меня к себе в кабинет и обратился ко мне со следующими словами:

— Господин префект состоит в самых близких отношениях с госпожой графиней де Б***, принадлежащей к одному из самых знатных семейств соседнего королевства; её единственная дочь замужем за господином графом де Д***, её соотечественником. Между тем с некоторого времени госпожа графиня де Д*** каждый четверг около полудня выходит из своего особняка на улице Сен-Лазар одна и пешком и никогда не возвращается раньше трёх или четырёх часов пополудни. Куда она ходит? Этого никто не знает; но её мать чрезвычайно обеспокоена этими продолжительными отлучками, ибо приблизительно с того же времени молодая графиня познакомилась с неаполитанским эмигрантом, молодым человеком весьма знатного происхождения и самой приятной наружности. Госпожа графиня де Б***, движимая материнской заботой, опасается, что её дочь поддерживает отношения с этим молодым итальянцем, отношения, о которых рано или поздно узнал бы её муж, человек ревнивый и вспыльчивый, способный, быть может, дойти до какой-нибудь прискорбной крайности.

Итак, вот что вам пока предстоит сделать: вы будете наблюдать за молодой графиней в четверг, когда она выйдет из дома; вам надлежит точно установить, куда она направляется, и постараться узнать, встречается ли она с этим молодым эмигрантом. Но хорошенько запомните, что поручение, возлагаемое на вас господином префектом, требует величайшей осмотрительности; внимательно наблюдайте и не заходите дальше этого; главное, будьте осторожны.

Я оставил господина Фудра и отправился на улицу Сен-Лазар, чтобы осмотреть окрестности особняка и по возможности подготовить всё необходимое. Было ещё только среда; следовательно, у меня оставалось достаточно времени, чтобы принять меры. Прежде всего следовало заранее увидеть молодую графиню и запечатлеть её черты в памяти, чтобы на следующий день иметь возможность следовать за ней.

Сделав вид, будто у меня есть дело к графу, я обратился к консьержу особняка, который ответил, что его жилец занимает квартиру на втором этаже, в глубине двора. Я направился к указанному корпусу здания, переступил порог портика, поднялся по лестнице и спустя мгновение спустился обратно, словно побывал у этого господина. Теперь я знал, где находятся окна квартиры, но мне ещё предстояло заставить молодую графиню показаться в одном из них. Выйдя на улицу, я размышлял, к какой хитрости прибегнуть, когда заметил одного из маленьких итальянцев, которые носят с собой обезьянку и заставляют её плясать, чтобы получить милостыню от прохожих или жильцов домов, во дворы которых они нередко заходят. Мне тотчас пришло в голову, что с помощью этого маленького нищего я смогу добиться своей цели. Я подошёл к нему, вложил ему в руку два франка и велел войти во двор, который только что покинул, а там щипать и дразнить свою обезьянку так, чтобы она кричала как можно громче и привлекла внимание жильцов. Маленький итальянец, обрадованный моей щедростью, поспешил повиноваться. Я последовал за ним на некотором расстоянии и вновь вошёл во двор как раз в тот момент, когда животное, разъярённое тем, что хозяин его дразнил, испускало такие пронзительные крики, что все окна уже были заполнены жильцами, удивлёнными столь необыкновенным шумом. Случилось именно то, что я предвидел: молодая графиня появилась вместе с мужем у одного из своих окон, и я смог вволю рассмотреть её. Отныне я знал, с кем мне предстояло иметь дело.

На следующий день, в десять часов, я занял место, откуда мог прекрасно видеть всякого, кто входил в особняк или выходил из него. За несколько минут до полудня я увидел, как молодая графиня вышла из дома, свежая и нарядная, какой бывает всякая женщина, отправляющаяся к тому, кого любит; но тут же началась и самая трудная часть моего поручения. Женщина, которой дороги её имя, положение и репутация, не может не испытывать некоторой тревоги, когда совершает проступок; совесть её, как бы она ни заблуждалась, восстаёт, и она испытывает болезненное содрогание при мысли, что её могут разоблачить.

Поэтому мне пришлось принять величайшие предосторожности, чтобы не вызвать подозрений графини, и, следуя за ней тем не менее словно тень, я увидел, как она прошла по улице Клиши и направилась к заставе, где молодой итальянец ожидал её в наёмной карете с опущенными шторами.

Экипаж сначала двинулся рысью, но вскоре лошади перешли на шаг и медленно пошли по окружной дороге до заставы Трона. Там экипаж повернул обратно и проследовал тем же путём, которым приехал. Не доезжая немного до заставы Мартир, графиня вышла и вернулась домой, тогда как неаполитанец велел отвезти себя к себе на улицу Мартир.

Три четверга подряд я наблюдал за ними, и трижды повторялись одни и те же обстоятельства. Сомневаться больше не приходилось; поэтому я доложил о своих наблюдениях господину Фудра, который передал мой рапорт префекту.

Несколько дней спустя генеральный инспектор снова вызвал меня в свой кабинет и сказал, что мать графини, узнав о происходящем, желает, чтобы я застал любовников таким образом, чтобы они не могли отрицать своей близости, и чтобы в случае необходимости я сам сел в карету, приказав кучеру отвезти всех нас в кабинет префекта.