Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II. Том I

14-го числа мы расположились бивуаком в лесу, а 15-го, на рассвете, нам зачитали прокламацию, с которой император обращался к своей армии перед началом кампании. После этого чтения, послужившего для нас сигналом к выступлению, мы направились в Тюэн, в Бельгии.

Наш армейский корпус должен был покинуть этот город на следующее утро, чтобы пораньше оказаться во Флёрюсе; однако выступили мы лишь в полдень и из-за стечения обстоятельств, необъяснимых переходов и контрмаршей прибыли к месту назначения только через несколько часов после начала сражения.

Мой полк расположили за небольшим лесом, неподалёку от брюссельской дороги, чтобы остановить неприятельскую кавалерию, которая, как предполагалось, должна была появиться с этой стороны; нас построили в каре в шесть шеренг.

Мы оставались на этой позиции до девяти часов вечера; затем получили приказ переместиться налево от брюссельской дороги, впереди Катр-Бра.

Я не стану перечислять все подвиги, совершённые французской армией, и, не рассказывая здесь о тех людях, которые раскусывали зубами свои кресты и рвали знамёна на маленькие клочки, а затем проглатывали их, чтобы эти знаки отличия не достались неприятелю, не могу удержаться от рассказа об одном эпизоде этого памятного дня.

Заняв место нашего нового бивуака, мы заметили у дороги молодого солдата, или, вернее, то, что осталось от человека, ибо несчастному пушечным ядром оторвало обе ноги! Его раны ещё не были перевязаны, лишь пытались остановить кровотечение, забинтовав их рубахой. На лице и груди этого несчастного виднелись также следы недавних ранений. Должно быть, он обладал необычайной силой, раз пережил такие раны и вызванную ими потерю крови. Увидев, как мы проходим мимо него, он нервным движением приподнялся на руках и воскликнул громким, сильным голосом:

— Да здравствует император! Я потерял обе ноги, но мне на это напл...! Победа за нами! Да здравствует император!

Лицо и голос этого храбреца, который, несомненно, умер никому не известным, запечатлелись в моей памяти, и, выводя эти строки, я до сих пор не могу совладать с волнением при воспоминании о столь мужественно выраженном чувстве патриотизма.

Дивизия, к которой я принадлежал, состояла из моего полка, а также 54-го, 55-го и 105-го линейных полков и находилась под командованием генералов Буржуа, возглавлявшего первую бригаду, и Алликса, командовавшего дивизией. Добравшись до места назначения, мы сложили ранцы и поставили ружья в козлы; затем по нескольку человек от каждого отделения отправились за добычей.

Я взял с собой четверых солдат, и мы пошли куда глаза глядят, оставив наши ружья на попечение товарищей.

Есть старая пословица, гласящая, что весьма трудно причесать чёрта, у которого нет волос; ей-богу, я думаю, что добыть что-нибудь съестное было по меньшей мере столь же трудно, ибо каждый дом, каждый сарай, в который мы заглядывали, уже успели посетить другие. Наконец посреди леса я приметил что-то вроде разваливающегося сарая; мы направились туда, и я проник в ветхое строение через пролом, который время проделало в одном из углов. Ночь стояла совершенно тёмная, и мне понадобилось несколько минут, чтобы различить окружавшие меня предметы. Наконец в противоположном углу я заметил нечто белое; разумеется, было не время верить в призраков и привидения, я направился к этому предмету и с величайшим удовлетворением обнаружил, что это мешок муки! Мы решили унести его. Чтобы облегчить ношу, каждый набил мукой карманы, носовой платок и кивер, а остаток оставили в мешке, который мы по очереди взваливали себе на плечи.

От всех этих бесконечных перемен положения мешка, перекладываний и пересыпаний проклятая мука измазала нас так, что по возвращении в лагерь мы с величайшим трудом смогли убедить товарищей, кто мы такие, а офицеры и солдаты встретили нас взрывами весёлого смеха. Мы походили не просто на мельников, но и на достойных подражателей Дебюро, завсегдатаев наших маскарадных балов.

17-го числа, в час пополудни, с высоты, где брюссельское шоссе делает поворот, раздался пушечный выстрел: это был сигнал к наступлению; мы гнали неприятеля, не давая ему передышки, до семи часов вечера. Затем мы заняли позицию близ деревни Сент-Альянс и высот Россомма, после чего каждый принялся готовить себе ужин, а некоторые отправились за добычей. На этот раз мы принесли только дрова и маленького живого барашка; но, поскольку следующий день, по всей видимости, должен был быть тяжёлым, мы приберегли барашка к завтрашнему завтраку и провели ночь у костра. Это, конечно, не было роскошью, ибо дождь не прекращался всю ночь. Наконец на рассвете каждая рота разобрала ружья, чтобы смазать их, заменить капсюли и просушить шинели; когда эти приготовления были окончены, мы подумали о завтраке. Котёл поставили на огонь; один из наших капралов, немного знакомый с ремеслом мясника, зарезал, освежевал и разрубил на куски нашего бедного барашка, которого сварили с некоторым количеством муки, найденной мною 16-го числа. Через час варки капитан и младший лейтенант нашей роты пришли получить свою долю трапезы, вкус которой, спешу сказать, был отвратительным, ибо вместо соли, которой у нас совершенно не было, наш повар придумал бросить в котёл пригоршню пороха.

Когда солнце поднялось над горизонтом, мы взялись за оружие и построились в боевой порядок. Тогда император проехал вдоль фронта всех частей, и в едином порыве, напоминавшем электрический разряд, каски, кивера и меховые шапки взметнулись на концах сабель и штыков под неистовые крики: «Да здравствует император!!!»

Около полудня мы заняли позицию на плато Сент-Альянс, где была установлена батарея из восьмидесяти пушек, затем нам приказали спуститься в одноимённый овраг, где мы были укрыты от мощной батареи, которую англичане за ночь устроили напротив нашей и которая непрерывно вела огонь.

Вскоре обе батареи, насчитывавшие вместе почти двести орудий, начали исполнять ужасающий дуэт; ядра, бомбы и гранаты со свистом пролетали над нашими головами. После получаса ожидания маршал Ней приказал атаковать и взять штурмом английскую батарею; трёх ударов палочками по барабану оказалось достаточно, чтобы корпус приготовился к выступлению: нас построили в сомкнутые батальонные колонны; я заметил, что адъютант-майор Юбо, которому поручили построить дивизионы, старый солдат, прошедший все кампании Империи, был озабочен и чрезвычайно бледен. Наконец, когда колонны были построены, генерал Друэ д’Эрлон встал посреди своего армейского корпуса и громким, отчётливым голосом произнёс только следующие слова:

«Сегодня мы должны победить или умереть!»

Крик «Да здравствует император!» вырвался из всех уст в ответ на это короткое обращение, и под бой барабанов, бивших атаку, колонны с ружьями на сгибе руки двинулись к английским пушкам, не сделав ни одного выстрела. Тогда неприятельские батареи, которые до сих пор посылали в нашу сторону только ядра и гранаты, обратили свои жерла на наши колонны и стали опустошать их картечью. Не успели мы пройти и ста шагов, как командир нашего второго батальона господин Марен получил смертельное ранение; капитан моей роты господин Дюзе был поражён двумя пулями; адъютант Юбо и знаменосец Кросс были убиты.

И среди всего этого слышались спокойные, серьёзные голоса наших начальников, отдававших один-единственный приказ: «Сомкнуть ряды!»

При втором залпе английской батареи барабанщику гренадеров Лекуантру картечная пуля оторвала правую руку, однако этот мужественный человек продолжал идти впереди нас, отбивая атаку левой рукой, пока не потерял сознание от потери крови. (В 1828 году я снова встретил его в Париже, куда он поступил в Дом инвалидов.)

Третий залп сократил ширину фронта нашего батальона до фронта одной роты; страшный крик «Сомкнуть ряды!» раздался снова. Этот крик не только не вселил в наши сердца ужаса или отчаяния, но произвёл совершенно противоположное действие: он возвысил наше мужество и внушил нам не только стремление победить, но и желание отомстить за несчастных братьев по оружию, умиравших у нас на глазах.

После двадцатиминутного бега мы добрались до земляного укрепления, на котором стояли английские пушки, и принялись взбираться на него. Дождь, ливший всю ночь, размочил и без того вязкую землю, так что во время подъёма ремешок под подошвой моего правого гамаша лопнул и пятка выскочила из башмака. Я быстро наклонился, чтобы поправить его; но в тот же миг почувствовал, как сильный толчок откинул мой кивер назад, и он, весьма вероятно, свалился бы, если бы не подбородочные ремни, удержавшие его на подбородке. Это в меня попала пуля, которая превратила восьмёрку номера 28 на моей бляхе в ноль и вылетела сзади, задев волосы на моей голове.

По-прежнему держа ружья на сгибе руки, мы поднялись к пушкам, которые только что извергали на нас потоки картечи. Едва мы достигли вершины плато, как на нас с дикими криками обрушились королевские драгуны. Первая дивизия, не успевшая построиться в каре, не может выдержать этой атаки, и её ряды прорваны; тогда начинается настоящая резня; каждый оказывается оторванным от товарищей и сражается сам по себе. Сабли и штыки прокладывают себе путь сквозь трепещущую плоть, ибо противники находятся слишком близко друг от друга, чтобы пользоваться огнестрельным оружием.

Но положение пеших солдат, сражавшихся поодиночке в окружении кавалеристов, было невыносимым; вскоре я оказался один, без оружия и в плену. Вдруг раздалась команда «Рысью!»: это французские уланы и кирасиры спешили нам на помощь; английские драгуны, вынужденные отражать их атаку, оставили меня. Я воспользовался этим мгновением свободы и бросился в находившееся сбоку пшеничное поле. Французские кавалеристы с яростью атаковали английских драгун, рубили саблями и наносили удары пиками направо и налево, так что те в конце концов отступили, оставив немало своих на поле битвы. Благодаря этому я смог пересечь поле и попытаться присоединиться к своему корпусу, но, сделав крюк влево, оказался возле английского драгунского офицера, убитого в схватке. Удар сабли рассёк ему голову, и мозг вывалился из черепа.

Из кармана его жилета свисала великолепная золотая цепочка; как бы ни спешил я бежать, всё же на мгновение остановился, чтобы завладеть этой цепочкой и прекрасными часами, тоже золотыми. Англичане лишили меня ранца и оружия, и я применил закон возмездия; затем, в нескольких шагах дальше, я нашёл ягдташ, на внутренней стороне крышки которого к медной пластинке была прикреплена надпись:

«Лабинь, младший лейтенант 55-го линейного полка».

Я быстро осмотрел свою вторую находку, состоявшую из письменного прибора и белья, ценность которого я вполне понимал, поскольку в тот момент у меня не было ничего, кроме одежды на мне. Вскоре я встретил своего полковника, которого сопровождали несколько офицеров: он скакал, как безумный, то направо, то налево, во весь опор своего коня, крича: «Ко мне, 28-й! Ко мне!» — и в этих криках слышалось столь глубокое отчаяние, что было ясно: разгром полка он воспринимал как удар по собственной чести. Я уже собирался присоединиться к нему, когда справа от меня раздались жалобные крики; я направился туда и увидел лежавшего на земле молодого солдата 105-го линейного полка.

Этот несчастный, у которого пуля раздробила правую большеберцовую кость, ужасно страдал от раны, ещё не обработанной и даже не перевязанной.

— «Товарищ, — кричал он мне, — ради всего святого, не оставляйте меня здесь! Я не могу доползти до перевязочного пункта, и если кавалерия ещё раз пройдёт тут, меня непременно затопчут лошади». И с этими словами он протянул ко мне умоляющие руки; я не смог устоять перед этой мольбой и бросился к нему.

Немедленно опустившись на колени, я вынул рубаху из только что найденного ягдташа, перевязал его рану, затем поднял его на спину и с огромным трудом и усталостью пронёс через поле битвы до первого перевязочного пункта, где мне не без труда удалось устроить его. Затем я пошёл к нескольким своим товарищам, и, когда мы бродили почти наугад, нас встретил генерал, окликнул и спросил, куда мы направляемся; услышав, что мы стараемся найти свой корпус, он сказал: «Это бесполезно, ваш полк полностью рассеян. Пойдёмте со мной, я поставлю вас на позицию».

Он расположил нас на дороге и приказал пропускать только раненых, а всех солдат, способных держать оружие, отправлять обратно. Там уже стояли три улана с таким же поручением; менее чем за час мы остановили более четырёхсот беглецов. (Я взял ружьё у раненого, которому оно больше не могло пригодиться.)

Мы покинули эту позицию лишь тогда, когда вся армия начала отступление в направлении Шарлеруа вместе с зарядными ящиками, обозом и повозками, нагруженными несчастными со сломанными руками и ногами, причём большинству из них ещё даже не наложили повязок.

Пусть читатель сам представит себе, сколь безутешное зрелище являла собой эта сцена, ещё более мучительная из-за беспорядка, который порождала ночная темнота.

Из-за ужасного скопления людей и повозок на дороге мы отправились дальше поодиночке, и каждый старался проложить себе путь то с одной, то с другой стороны, через поля.

В пять часов утра я прибыл в Шарлеруа, который прошёл не останавливаясь; оттуда направился в Бомон, где встретил множество солдат всех родов войск, прибывших, как и я, в надежде отыскать свои части и снова двинуться навстречу неприятелю.

Я крайне нуждался в отдыхе, ибо с того часа, когда четырнадцать часов назад покинул поле битвы, ни на мгновение не останавливался. Однако, немного подкрепившись, я поспешил оставить Бомон и направился в Авен, куда прибыл в девять часов вечера; ворота были закрыты, подъёмный мост поднят. Пришлось ночевать под открытым небом; но в восемнадцать лет, после трёх суток без сна и перехода в тридцать лье, на такие мелочи не обращают внимания.

Я проспал без пробуждения до пяти часов утра; тогда городские ворота открылись; адъютант, посланный комендантом, пришёл объявить, что гарнизон и без того переполнен, поэтому нас нельзя впустить в крепость и что, поскольку армия собирается заново в Лане, там мы, вероятно, сможем без труда присоединиться каждый к своей части.

Среди солдат, прибывших одновременно со мной, я встретил трёх однополчан: Милле, гренадерского сержанта, награждённого орденом, которому ядром оторвало левую руку; Вернона, тоже сержанта, и Форестье, капрала, также раненных в левую руку; мы отправились в Лан, где трое моих спутников добились помещения в госпиталь. Что до меня, то я отправился к товарищам, прибывшим прежде меня, во главе которых находились полковник и командир Сенак. Когда мы выступали в поход, полк насчитывал тысячу четыреста человек, а в Лане едва собралось двести.

За эту четырёхдневную кампанию император дал два великих сражения — при Флёрюсе и при Ватерлоо.

23 или 24 июня маршал Сульт, начальник Главного штаба армии, произвёл смотр войскам, собранным в Лане. Когда он подошёл ко мне, мой полковник остановил его и, указывая на меня, сказал:

— Маршал, перед вами самый молодой солдат моего полка; это полковой воспитанник, которому восемнадцать лет, а первый свой поход он совершил в шестнадцать. Он весьма храбро держался при Ватерлоо и вынес на спине с поля битвы тяжело раненного французского солдата.

Я был совершенно ошеломлён этими словами, ибо не знал, что полковник заметил мой поступок.

— Что ж! — ответил ему маршал. — Представьте его к кресту!

И он удалился.

Но обстоятельства были тогда слишком серьёзны, чтобы исполнение подобных обещаний не пришлось отложить, а последовавшие события, изменив облик Франции, уничтожили вполне законные надежды, которые, как и я, могли питать другие солдаты.

В самый день этого смотра я продал городскому часовщику за 120 франков часы, доставшиеся мне от английского офицера и стоившие более 500 франков. Если я тогда остался доволен полученной ценой, то мой покупатель, без сомнения, был ещё довольнее меня.

Мы вышли из Лана в Суассон, но прежде чем пройти через этот город, чтобы разбить лагерь за Реймсскими воротами, на равнине близ компьенской дороги, нам приказали спуститься в сухие крепостные рвы, и там, построив нас в каре, полковник зачитал отречение Наполеона от престола в пользу своего сына, Римского короля.

Это известие нас сразило. Напрасно полковник, желая разжечь наш энтузиазм, закричал: «Да здравствует Наполеон II!» Полк, или, вернее, отряд, тоже закричал: «Да здравствует Наполеон II!», но на всех лицах лежала печаль, и казалось, что мы спрашиваем друг друга взглядами: «Что станет с нами без нашего императора?..»

Три дня спустя мы оставили Суассон, чтобы направиться в Компьень; но англичане уже опередили нас и заняли этот город. Наша пехота поспешно бросилась в лес, окаймлявший дорогу, а артиллерия осталась посреди шоссе, чтобы отвечать на выстрелы неприятельских пушек; мы двинулись рассыпным строем, прикрываясь деревьями на опушке, и открыли ружейный огонь по англичанам. После часа боя, или, вернее, перестрелки, прозвучал сигнал сбора, мы снова построились в колонну по дивизионам, чтобы отправиться в Виллер-Котре, а затем в Санлис, куда прибыли в десять часов вечера; но и там, как в Компьене, неприятель снова нас опередил. Тогда начался тяжёлый переход через поля под руководством проводника...

Мы были в пути уже тридцать часов. Усталость, жара и нужда истощали силы солдат, сон одолевал их, люди спали на ходу и охотно уснули бы даже во время боя; в два часа утра мы сделали короткий привал, затем, немного отдохнув, снова отправились через вспаханные поля и в девять часов вечера прибыли в Бонди, где провели ночь под стенами парка. За сорок девять часов пути мы остановились всего на два часа. В пять часов утра мы снова выступили, чтобы разбить лагерь у заставы Монтрёй; восемь дней спустя переправились через Луару у Жьена, направляясь в Бержерак, где оставались до расформирования полка, состоявшегося 29 сентября 1815 года. Солдат каждого корпуса направили в соответствующие департаменты для формирования департаментских легионов.

Из департамента Па-де-Кале нас было только трое: музыкант Вильмар, солдат Пено и я; мы совершили путь вместе и, сдав оружие в Туре, направились в Париж.

Чтобы попасть из Версаля в столицу, мы пересекли Булонский лес, где тогда стояли бивуаком англичане; увидев нас троих без оружия, они принялись нас высмеивать, и ни один офицер не вмешался, чтобы заставить их замолчать.

Мы продолжили путь до Арраса, где меня зачислили в легион Па-де-Кале, и вскоре я получил звание сержанта.

В августе 1816 года мы покинули Аррас и отправились в Сент-Омер; оттуда 24 декабря выступили в Париж, куда прибыли, в казармы Попенкур, 3 января 1817 года, а 24 декабря того же года я женился в мэрии восьмого округа на мадемуазель Денизо, отец которой торговал яйцами и птицей.

В тот момент, когда я пишу эти строки, нашей супружеской жизни исполнилось сорок четыре года.

Мой медовый месяц был недолог, ибо через пять дней после свадьбы полк покинул Париж и отправился в Ренн, куда мы прибыли 11 января 1818 года.

Известно, насколько сильны суеверия в Бретани и какую власть легенды имеют над умами народа. Вот одна из них, которую я приведу, ибо помимо своей оригинальности она стремится доказать, что бретонский язык — тот самый, на котором говорили в земном раю:

«Однажды, когда стояла ужасная жара, Адам и Ева сидели под яблоней. Женщина, которая была чрезвычайно прожорлива и мучилась жаждой, взяла яблоко; но в ту минуту, когда она собиралась откусить от него, её муж, столь же прожорливый и столь же томимый жаждой, попросил у неё кусочек, сказав по-бретонски: “А’там!”, откуда и произошло его имя Адам.

Затем, поскольку ничто так не усиливает жажду, как дурной поступок, наши прародители, совершив своё преступление, почувствовали ещё большую жажду; тогда женщина пошла за водой и дала её супругу, также сказав по-бретонски: “Эв!”, то есть “Пей!”, и с тех пор за ней сохранилось это имя».

Вот, надеюсь, бесспорное объяснение, ибо лишь наши прародители могли бы с некоторым правом его оспорить.

Мы пробыли в Бретани около трёх месяцев; затем в апреле отправились в Гавр, где 31 декабря 1818 года я получил окончательную отставку.

И вот я снова в Париже, но, чтобы жить здесь, нужно иметь работу, должность или доходы с капитала. К несчастью, я не имел ни того, ни другого и, по правде сказать, не очень хорошо представлял, к какому делу мог бы быть пригоден; однако решил обучиться ремеслу. Сказано — сделано: я поступаю учеником в заведение господина Тома, изготовителя обоев, на улице д’Алигр, 10. Растирая краски с утра до вечера, бегая по поручениям, таская свёртки и возвращаясь домой лишь вечером, с одной щекой красной, а другой зелёной, я легко примирился бы со своей судьбой, если бы мне не приходилось постоянно выносить грубые слова и оскорбления моего жестокого хозяина. Испытав отвращение к этому ремеслу, я его оставил.

Спустя некоторое время после ухода с фабрики я заметил, проходя по улице Сен-Себастьен, большую толпу перед одним домом; приблизившись, я узнал, что жилец этого дома обнаружил у себя в комнате на третьем этаже вора, который обчищал его имущество, и что, когда он попытался схватить негодяя, тот пригрозил ему огромным ножом; тогда жилец ускользнул, чтобы позвать караул, однако проявил присутствие духа и запер вора на два оборота ключа.

— Я, пожалуй, думаю, — прибавил мой рассказчик, — что всё это будет напрасно и что к тому времени, когда прибудут солдаты, молодчик уже сбежит через дымоход!

— Но в таком случае, — воскликнул я, — нельзя терять ни минуты, нужно арестовать его, и как можно скорее!

И, не дожидаясь ответа, я бросаюсь в дом, увлекаю за собой привратника, мы взбегаем на третий этаж, и, когда мне показывают комнату, я подхожу к двери и внимательно прислушиваюсь: всё тихо; я вышибаю сосновую дверь, легко поддавшуюся моим усилиям, но клетка пуста, а птица улетела. Я бегу к камину и замечаю своего человека, который, упираясь руками и ногами, старается добраться до верхнего конца дымохода. Одним движением я срываю с кровати матрацы, выхватываю из соломенного тюфяка несколько пригоршней соломы и бросаю их в камин, поджигаю; едва пламя вспыхивает, как я слышу хриплый голос, кричащий мне: «Остановитесь! Ради бога! Не разводите больше огня! Я сейчас спущусь, я задыхаюсь от дыма!» И тотчас мы слышим, как этот человек начинает спускаться; но, опасаясь, что он захочет пустить в ход нож, я встаю в камине и, как только его ноги оказываются в пределах моей досягаемости, хватаю их и, резко дёрнув, сбрасываю его вниз, словно тяжёлую глыбу, на которую тут же набрасываюсь. Я проворно отнял у него опасное оружие. Тогда привратник помог мне удерживать его до прибытия караула, который отвёл его к полицейскому комиссару. Суд присяжных приговорил его к семи годам каторжных работ.

Это происшествие подсказало мне мысль посвятить себя преследованию преступников, и с этой целью я направил префекту полиции прошение о предоставлении должности инспектора, которое было удовлетворено вскоре после убийства герцога Беррийского.

II

МОЁ ПОСТУПЛЕНИЕ В ПОЛИЦИЮ

25 апреля 1820 года, в день моего поступления в префектуру, я был поставлен под начало господина Дабасса, офицера охраны порядка.

До убийства герцога Беррийского штат полицейской префектуры состоял из:

господ Англеса, государственного министра, префекта полиции,

Фортиса, генерального секретаря,

Фудра, генерального инспектора,

Делапорта, помощника последнего,

24 офицеров охраны порядка и 104 полицейских инспекторов; кроме того, пяти инспекторов, постоянно находившихся при учреждении, и канцелярских служителей, из которых двое, прикомандированные к канцелярии генерального инспектора, носили фамилии Манту и Байи. Жалованье этих двух последних составляло 1200 франков. Первый умер недавно, оставив состояние в восемьсот тысяч франков: ему удалось получить патент печатника-литографа, а затем добиться поручения печатать избирательные списки департамента Сены; вдобавок он принял участие в торгах и получил право заведовать сбором в пользу бедных.

Что касается второго, который ещё жив, то он женился на дочери служащего префектуры департамента Сены, куда и сам сумел поступить на такую же службу. Уже много лет он живёт на пенсии, весьма скромно.

После преступления 13 февраля в организации действующей службы произошли некоторые изменения. Вместо двух офицеров охраны порядка и восьми инспекторов, которым поручалось наблюдение за тремя округами, остались лишь один офицер и шесть инспекторов. Это было, как видим, довольно значительное сокращение; однако служащих, которых забрали из службы наблюдения за кварталами, перевели в политическую полицию, и сколько воры выиграли в безнаказанности, столько либералы потеряли в свободе. В самом деле, офицеры охраны порядка и инспекторы, чьи обязанности изменились, перешли под начальство господина Гарнье, полицейского комиссара квартала Май, назначенного по этому случаю помощником генерального инспектора по политическим делам и имевшего свои кабинеты в самой префектуре.