Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II. Том I

Сорок восемь полицейских комиссаров Парижа получали тогда постоянное жалованье в 6000 франков; ни к одной из их канцелярий не был специально прикреплён инспектор, если не считать служащего, соединявшего звания инспектора и секретаря и получавшего за исполнение этих различных обязанностей скромную сумму в 1400 франков.

Офицеры охраны порядка получали 3000 франков, а рядовые инспекторы — 1200 франков.

В 1821 году положение некоторых служащих в отношении жалованья было улучшено; у офицеров охраны порядка оно поднялось до 3600 франков; жалованье инспекторов-секретарей было доведено до 1800 франков, но они утратили звание инспекторов и сохранили только звание секретарей, которое носят по сей день.

Едва приступив к своим обязанностям, я заметил, что многие мои товарищи были далеко не приверженцами правительства Реставрации. Почти все они были бывшими солдатами Империи, сменившими свои эполеты или нашивки на удостоверение полицейского инспектора. Жизнь, которую они теперь вели, была для них лишь необходимым переходом между прошлым и будущим, и не один из них втайне питал надежду снова надеть мундир и золотой эполет, когда вернётся император, ибо это возвращение было заветной мечтой каждого.

Из всех полицейских агентов наиболее заметным своим либерализмом был некто Ланфан. Бывший солдат Империи, награждённый рукой самого Наполеона, прежде лейтенант красных улан, он участвовал почти во всех кампаниях, присутствовал на всех сражениях и посетил все столицы под трёхцветным знаменем. События 1815 года оставили его на половинном жалованье, и в ожидании лучших времён он поступил в полицию.

За ним следовал Руссель, долго служивший в императорской гвардии и принёсший из Великой армии привычку беспрестанно ворчать. Одному Богу известно, как давали себе волю эти два моих старых ворчуна! Король, принцы, хартия, палата — доставалось всем.

Итак, уже с первых дней я убедился, что мои агенты-роялисты были попросту добрыми, стойкими бонапартистами. Вскоре они сами представили мне тому доказательство. В ту пору, когда штат был немногочислен, офицеры охраны порядка и инспекторы ежедневно, в полдень, поодиночке являлись в дежурную комнату, чтобы получить распоряжения префекта. С другой стороны, пятого числа каждого месяца все служащие получали жалованье в кассе префектуры. В первый раз, когда я расписался в платёжной ведомости, Ланфан подошёл ко мне в тот миг, когда я прятал своё скромное жалованье в карман; он взял меня под руку и, уведя в оконную нишу, сказал мне: «Канлер, не хотите ли быть с нами? Нас несколько добрых малых, которые в день получки собираются вместе позавтракать: расходы невелики, ибо наибольшая сумма, до которой они когда-либо доходили, составляет 3 франка 50 сантимов; к тому же, я полагаю, что раз в месяц вполне можно позволить себе небольшое излишество. Если вам это по душе, скажите „да“; если нет — прощайте, потому что я уже опаздываю».

Вместо всякого ответа я взял его под руку и сказал: «Пойдёмте».

— Вот это дело! — воскликнул он. — Это с вашей стороны поистине очаровательно. Руссель уверял, что я напрасно заговорю с вами об этом, что вам это, пожалуй, не понравится; а я-то прекрасно знал, что вы не откажетесь.

И мы отправились.

Выйдя из префектуры, мы пошли по набережной, пересекли Новый мост, прошли по набережной Эколь, улице Кок и улице Сент-Оноре, но последняя вела нас обратно по нашим следам, и это так меня удивило, что я не мог удержаться и заметил это своему провожатому.

— Куда мы идём? — спросил я его.

— Мы идём на улицу Прувер, к ресторатору Лекуру, где нам будет превосходно. Должен предупредить вас, чтобы вы не удивлялись, увидев за столом с дюжину служащих из разных ведомств; быть может, вы знакомы не со всеми, но скоро с ними познакомитесь; это хорошие товарищи.

— Но скажите мне, Ланфан, чтобы попасть из префектуры на улицу Прувер, я не вижу никакой необходимости идти через Лувр.

— Вы не понимаете?

— Ни в малейшей степени.

— Ну так вот причина: каждому из нас, выйдя из префектуры, надлежит отправляться на службу; если бы мы все пошли одним путём, мы рисковали бы навлечь на себя слежку и увидеть, как в самый разгар нашего завтрака явится кто-нибудь из начальников, чтобы принести нам свои поздравления.

— Вы правы, сначала мне это не пришло в голову.

— Да и потом, вы понимаете, как было бы для нас обидно оказаться смешанными с теми негодяями-либералами, которые под предлогом совместного обеда устраивают весьма милые маленькие совещания против правительства Его христианнейшего величества Людовика XVIII.

Но я уже слишком много слышал от своего собеседника, чтобы поверить хоть одному слову из только что им сказанного; поэтому я посмотрел на него так, что он понял: мы согласны друг с другом, и мы оба расхохотались. Наконец, продолжая беседовать в таком духе, мы добрались до Лекура, где поднялись в зал на втором этаже. Стол был накрыт, и около дюжины агентов, расположившись небольшими группами, разговаривали между собой.

Когда мы вошли, Руссель вышел нам навстречу со словами:

— Право, друзья мои, не хватало только вас, и, поскольку теперь все в сборе, мы сейчас же начнём.

Я сидел напротив Русселя, слева от меня был Гайетти, а справа — мой крёстный Ланфан. За едой не было произнесено ни единого слова, имевшего отношение к политике, и я, право же, уже начинал думать, что ошибся насчёт их намерений и убеждений; но к концу завтрака Руссель начал наступление, спросив меня:

— Скажите-ка, Канлер, разве вы не служили при Империи?

Я собирался ему ответить, когда Гайетти перебил меня.

— Разумеется, — сказал он, — это дитя полка, и, хотя он ещё очень молод, он участвовал в трёх кампаниях.

— Но, — возразил первый, — до какого же времени вы служили?

И опять мой сосед слева ответил за меня.

— До какого времени? Наш друг не кто иной, как один из тех ужасных «разбойников Луары», как их столь поэтично окрестили.

При этих словах все разом встали и взяли свои бокалы; тогда Ланфан, на этот раз взяв слово, произнёс:

— Друзья мои, новый товарищ, которого мы принимаем сегодня в наше маленькое общество, уже в достаточной мере проявил себя, как сообщил наш друг Гайетти; он дитя полка, следовавшее шаг за шагом за судьбой Наполеона и оставшееся верным своему долгу вплоть до полного расформирования армии Луары. Выпьем же за его здоровье, и пусть ему будет у нас добрый приём?

И бокалы были осушены.

Тогда я взял слово и несколькими словами поблагодарил моих любезных собратьев; затем разговор наконец принял своё истинное направление, то есть обратился исключительно к политике.

Каждый вставил своё слово, изложил свой план преобразований и вдоволь поносил злоупотребления роялистов. Впрочем, последних порицали не без оснований, ибо самые серьёзные упрёки, обращённые к ним, самые важные обвинения, выдвинутые против них, основывались на несчастных событиях, происходивших на юге с самого начала Реставрации и столь справедливо названных Белым террором.

Разговор продолжался ещё некоторое время, живой и горячий; затем, в три часа, Ланфан, самый образованный и способный из всего общества, к тому же исполнявший в некотором роде на этих маленьких собраниях обязанности председателя, объявил, что пора подумать о том, чтобы разойтись, добавив:

— Все мы приняли на себя определённое поручение, и наша честь обязывает нас исполнить его безупречно; что правительство нам не по душе, это понятно, но если бы мы перестали исполнять свой долг, это было бы недостойно ни людей с сердцем, ни честных граждан: только, друзья мои, прежде чем расстаться на целый месяц, я прошу минуту тишины.

Три бутылки только что были разлиты по нашим бокалам, Ланфан встал, взял свой бокал и, подняв его на уровень глаз, произнёс вполголоса:

— За здоровье и возвращение Императора!

Мы повторили его жест, повторили его слова и, осушив бокалы, разошлись, причём каждый направился туда, куда его звал долг.

Таков был первый завтрак, который я разделил с новыми товарищами, завтрак, который мы повторяли каждый месяц, даже после смерти Императора.

В 1822 году наши встречи внезапно прекратились; некоторые из этих бедняг, слишком свободно высказывавшие свои политические мнения, были уволены после прихода господина Делаво в полицейскую префектуру, а остальные оказались настолько разбросаны по различным службам, что собираться по-прежнему стало уже невозможно.

К тому же в эту пору доносительство вошло у служащих в повседневный обычай; друзья и даже родственники шпионили друг за другом, наблюдали друг за другом, и нередко случалось видеть, как двое близких приятелей взаимно предавали друг друга в надежде, что их предательство поможет им продвинуться по службе.

III

ГОСПОДИН АНГЛЕС, ПРЕФЕКТ ПОЛИЦИИ

Господин Англес был призван в полицейскую префектуру ... 181... года. В ту пору Конгрегация обладала неограниченным влиянием на государственные дела. Новый префект верно служил Наполеону; но, чтобы заставить иезуитов и эмигрантов забыть о своей прежней приверженности Империи, он с неослабевающей ненавистью преследовал всех бонапартистов; он присвоил себе право толковать общественное мнение так, как ему заблагорассудится. Тогда полицейские агенты, желая угодить новому хозяину и получить награды, обещанные за их отвратительные услуги, пустили в ход все средства, отвергаемые честью и порядочностью и позорящие тех, кто ими пользуется, не меньше, чем они губят своих жертв.

Префект находил тем более ревностных помощников в своей полицейской деятельности, что агенты, служившие ещё со времён Империи, ради удовлетворения своей алчности наперебой становились провокаторами и доносчиками. Некоторые из новых агентов, бывшие военные, присоединились к первым и даже превзошли их, чтобы доказать свою преданность Бурбонам. При необходимости я мог бы назвать нескольких таких агентов, которые, преследовав бонапартистов при Реставрации, при Июльском правительстве с не меньшим ожесточением травили легитимистов. Один из них в 1849 году написал господину префекту Карлье письмо с просьбой восстановить его на прежней должности, надеясь, без сомнения, что сможет преследовать одновременно и легитимистов, и орлеанистов, и республиканцев. Но письмо его осталось без ответа.

Надо признать, что полиция, к несчастью, слишком часто сама способствовала падению своего престижа, принимая в число агентов людей, нравственность или политические убеждения которых оставляли желать много лучшего. Выбирая подобные орудия для исполнения предписываемых ею мер, она даёт повод думать, будто желает держать на жалованье людей, которые не постыдятся ничего и согласятся на самые произвольные действия. Между тем она не может заблуждаться относительно того, какое суждение вынесет о ней общественное мнение. По моему убеждению, полиция должна принимать в число своих агентов лишь людей, честность и нравственность которых служили бы надёжным залогом добросовестного и порядочного поведения.

Желающему получить представление о нелепой и притеснительной полиции эпохи Реставрации следует прочитать «Разоблачённую полицию» Фромана, начальника бригады при кабинете префекта Делаво, и «Чёрную книгу» Грелана, офицера охраны порядка. Правда, сведения, которые они приводят, состоят лишь из копий донесений о наблюдении за людьми, ставшими жертвами клеветнических доносов, продиктованных ненавистью или жаждой мести со стороны агентов. Трудно поверить, чтобы руководители полицейской префектуры позволили своим политическим страстям ослепить их до такой степени, что давали ход лживым донесениям своих агентов, и тем не менее это чистейшая правда!

Господин де Беллейм начал очищать своё ведомство не только от агентов-провокаторов, но и от тех, за кем числились дурные поступки в прошлом. К сожалению, слишком недолгое пребывание его во главе полицейской префектуры не позволило довести эту реформу до конца, а его преемник, господин Манжен, совершенно её забросил.

Возвращаюсь к господину Англесу.

Когда министерство под влиянием иезуитов, эмигрантов и королевской камарильи намеревалось провести через Палату депутатов закон в интересах господствующей партии, чрезмерно необычный бюджет или принять реакционные меры, полиция более или менее макиавеллистическими средствами отвлекала внимание от политических дел. Так, в 1817 году она устроила на улице Монтескьё дождь из мелких серебряных монет, причём никто не мог понять, откуда они берутся. Эта улица и соседние с нею были запружены толпой любопытных: одни подбирали деньги, падавшие им прямо на нос, другие пытались разгадать это явление. Добрые люди говорили, что это дьявольское искушение и что всякий, кто прикоснётся к этим деньгам, будет навеки проклят; другие полагали, что перед ними фокус из области физики; но наиболее проницательные догадывались о полицейской махинации. Некоторые газеты, чтобы придать этому фокусу больше правдоподобия, объявили, будто власти обыскали, хотя и безуспешно, все дома, желая обнаружить таинственную руку, осыпавшую мостовую таким количеством денег.

Эта комедия ежедневно повторялась к великому удовольствию зевак. Но после трёх недель этого надувательства, когда цель полиции была достигнута, она прекратила денежный дождь, обошедшийся бюджету секретных фондов в тридцать тысяч франков.

Если бы в ту эпоху существовали спиритизм и братья Давенпорт, им, несомненно, приписали бы это мнимое чудо.

В 1819 году полицейская префектура пустила слух, будто некие люди находят жестокое удовольствие в том, чтобы колоть шилом или длинной иглой, прикреплённой к концу трости, молодых женщин, встречающихся им на улицах или бульварах. Газеты, преданные полиции, напечатали эту новость и одновременно опубликовали имена нескольких пострадавших, сообщённые им полицией.

Слух распространился в столице настолько широко, что девушки и женщины больше не осмеливались выходить на улицу без сопровождения отца, брата или мужа. Паника была столь велика, что после наступления темноты на улицах не встречалось ни одной женщины. Чтобы придать этой дьявольской выдумке ещё больше правдоподобия, начальник отдела нравов выбрал десятерых своих подчинённых женщин и распорядился, чтобы они прогуливались по различным кварталам столицы; за каждой из них следовали двое агентов, которым было приказано арестовать человека, если тот её уколет, и в то же время на стенах расклеивали приметы мнимого любителя колоть женщин, предлагая гражданам задержать его.

Месяц спустя, когда фокус был проделан, об этих людях с иглами больше не говорили.

Обсуждение законопроекта о двойном голосовании вызвало бурю страстей в представительном собрании. 29 мая 1820 года Палата должна была высказаться по поправке господина Камиля Жордана, депутата от оппозиции. В этот день господин маркиз де Шовлен, другой депутат от оппозиции, страдавший тяжёлой болезнью, тем не менее велел доставить себя в Палату в носилках. Поправка была принята большинством всего в один голос. Когда эта новость распространилась за пределами Палаты, господина де Шовлена на обратном пути встретили на площади Людовика XV криками: «Да здравствует Хартия! Да здравствует верный депутат!», которые раздавались из многочисленной толпы, уже несколько дней собиравшейся на этой площади.

На следующий день господин Шовлен снова явился в Палату и был встречен народом, запрудившим её окрестности, ещё более сочувственно. Затем, при выходе с заседания, по мере появления депутатов-либералов толпа восторженно кричала: «Да здравствует Бенжамен Констан! Да здравствует Мануэль! Да здравствует Лаббе де Помпьер! Да здравствует Себастьяни!» — и так далее, и так далее.

В последующие дни общественные демонстрации сделались ещё оживлённее. Полиция, полагая, что никакая хитрость уже не сможет отвлечь общественное мнение от этого законопроекта, сочла необходимым прибегнуть к мерам более решительным, чем прежние.

С этой целью 2 июня мы с моими товарищами получили от офицера охраны порядка господина Дабасса приказ явиться на площадь Людовика XV, смешаться с толпой и подзадоривать всех этих негодяев, крича самим так же, как они, и ещё громче. Военные, — добавил он, — по большей части королевские телохранители, тоже придут туда, но в штатском платье и с тростями и под крики «Да здравствует король!» основательно отколотят всех этих горлопанов, вопящих о Хартии и оппозиции.

Мы направились к Палате депутатов. Там мы разделились на группы по три человека; я остался с Гайетти и Ланфаном, о которых уже имел случай говорить, рассказывая о наших небольших собраниях на улице Прувер. Около трёх часов пополудни со всех сторон стали подходить рослые мужчины с тростями; мы узнали в них переодетых телохранителей. Молодые люди, заполнившие площадь (студенты юридического и медицинского факультетов пришли целыми толпами), также разгадали переодевание этих господ и встретили их криками: «Да здравствует Хартия!»

Прибывшие попытались, но тщетно, несколько раз выкрикнуть: «Да здравствует король!» Их голоса терялись в общем шуме. Тогда они принялись раздавать удары тростями всем, кто оказывался у них под рукой. Молодой писец нотариуса или поверенного по имени Дюран подошёл к ним и обратился с самыми резкими упрёками, справедливо заметив, что они явились вооружёнными тростями, прекрасно зная, что у находившихся на площади людей нет ничего, чем они могли бы защищаться. При этих словах сторонники законопроекта набросились на несчастного юношу и жестоко избили его палками. Охваченный состраданием, я бросился вперёд, а за мной тотчас последовали Ланфан и Гайетти, и с помощью нескольких находившихся рядом людей нам удалось вырвать несчастного писца из их рук.

Мы, разумеется, поостереглись докладывать начальству об этом происшествии. Но нас видели другие инспекторы, которые рассудили иначе, чем мы, и нашли весьма приятным составить небольшой рапорт на своих товарищей.

На следующий день господин генеральный инспектор Фудра вызвал нас троих в свой кабинет, чтобы выразить недовольство нашим вчерашним поведением.

— Как! — сказал он нам, — вас посылают помогать военным, одетым в штатское, а вы поступаете совершенно наоборот! Право, я вас не понимаю! Господин префект хотел вас уволить, но я заступился за вас, и благодаря моему ходатайству вы сохраните свои места. Однако в другой раз хорошенько помните, к какому ведомству вы принадлежите, и впредь умейте лучше исполнять приказы, которые вам будут отдавать.

Господин Фудра по натуре относился к служащим по-отечески. Кроме того, он понимал, что при данных обстоятельствах наше увольнение означало бы официально выдать оппозиции тайну этого дела.

Пока мы спасали Дюрана от избиения палками, в другом месте разыгрывалась более серьёзная сцена. Незадолго до окончания заседания господин де Шовлен покинул Палату и, как всегда, пересекал мост Людовика XVI и площадь Людовика XV в своих носилках. При виде его со всех сторон раздались крики: «Да здравствует Шовлен! Да здравствует верный депутат!»; однако тотчас несколько человек окружили депутата и стали угрожать ему, размахивая тростями, хотя и не решаясь пустить их в ход. Это действие привело толпу в ярость, и началась схватка, прекратившаяся лишь с прибытием вооружённых сил, которые полностью очистили площадь. Почти в то же время студент, юный Лаллеман, сын богатого торговца семенами с улицы Пти-Карро, был убит ружейным выстрелом королевского гвардейца, стоявшего на посту возле решётки сада Тюильри.

На следующий день префект полиции велел расклеить по стенам столицы прокламацию, в которой сборища назывались мятежом, посягательством на общественное спокойствие.

Толпы перестали собираться на площади Людовика XV и в её окрестностях; но каждый вечер между воротами Сен-Дени и Сен-Мартен возникали многочисленные скопления народа. На бульвары посылали агентов не для того, чтобы потребовать от собравшихся разойтись, а чтобы уведомить префектуру, когда плотная толпа преградит движение. Тогда кавалерия с обнажёнными саблями пускалась в атаку галопом и, волей-неволей, неизбежно прокладывала себе путь сквозь эту взволнованную и возбуждённую толпу.

IV

ПОЛКОВНИК ЛАБЕДУАЙЕР

Если в обществе и есть нечто гнусное, то это доносительство; сердца леденеют при мысли об этих людях, которые подходят к вам с улыбкой на устах, с распростёртыми объятиями, пожимают вам руку с самыми горячими заверениями в дружбе, а затем идут предавать вас в руки палача. Но если человек, на которого донесли, — благодетель, осыпавший своими милостями того, кто только что его предал, если негодяй, которому некогда помогла щедрая рука, не нашёл в своём сердце вместо благодарности ничего, кроме побуждений к самому подлому предательству, и не остановился перед отвратительной ролью доносчика. О, тогда я вижу, как грудь людей вздымается от отвращения, которое внушает этот человек, а глаза выражают презрение и негодование, которых он заслуживает. Поэтому я не могу удержаться от некоторого волнения, рассказывая следующий случай.

В 1820 году среди состоявших на службе офицеров охраны порядка был невысокий человек плотного телосложения, с живыми глазами, румяным лицом, довольно приятной наружностью, изысканными манерами, употреблявший самые отборные выражения и ведший настолько увлекательную беседу, что её можно было принять за красноречие, наконец, отличавшийся безукоризненным костюмом, неизменно состоявшим из чёрного сюртука и чёрных брюк, а также белого галстука. Таков был внешний облик господина Д***, который был обязан своим положением исключительным услугам, оказанным им полиции при обстоятельствах, о которых я сейчас расскажу.

В юности Д*** был обязан семье Лабедуайеров, и обязан в высшей степени, ибо его приняли в дом совсем молодым и, можно сказать, воспитали в нём. Не раз мать господина Лабедуайера закрывала глаза на некоторые его поступки, которые по доброте душевной называла детскими шалостями и проказами, но которым можно было бы дать куда более серьёзное определение. Наконец, после одного из самых предосудительных проступков Д*** бежал из дома, приютившего его, и отправился в Испанию, откуда возвратился лишь в 1814 году вслед за французской армией. Прибыв в Париж, он попросил принять его на службу в полицию в качестве инспектора и добился этого.

Наступила первая Реставрация, затем возвращение с острова Эльба, Сто дней и, наконец, возвращение Людовика XVIII. Эта вторая Реставрация повлекла за собой многочисленные списки лиц, подлежащих преследованию, и среди тех, кто во время Ста дней примкнул к Наполеону, многие заплатили кровью или изгнанием за преступление, состоявшее в верности своим убеждениям.

Полковник Лабедуайер оказался в числе этих несчастных жертв. Будучи глубоко предан императору, он поспешил присоединиться к нему, когда тот, возвращаясь с острова Эльба, проходил через Гренобль. Разумеется, такой поступок мог лишь сделать его ненавистным роялистской партии; поэтому после Ста дней Лабедуайер был вынужден скрыться. Некоторое время он прятался в провинции, но всё надоедает, даже осторожность, и, покинув надёжное убежище, где он мог бы дождаться лучших дней или, по крайней мере, найти способ перебраться за границу, он вопреки советам друзей вернулся в Париж, где был арестован в одном из домов предместья Пуассоньер. Доставленный в Консьержери и заключённый там вместе с многочисленными жертвами этой злосчастной эпохи, Лабедуайер оказался лишён всякой связи с внешним миром; однако преданные сердца, искренние друзья заботились о нём и задумали устроить его побег. Душой этого замысла была достойная и почтенная женщина, всецело преданная семье несчастного полковника и готовая, если потребуется, ценой собственной жизни купить освобождение своего дорогого подопечного. Она подготовила и привела в действие все средства для исполнения задуманного; одного из служащих тюрьмы удалось склонить на их сторону за 10 000 франков; оставалось решить только один вопрос: нужно было найти способ вывезти полковника из Парижа сразу после его побега. Судя о других по собственному сердцу, эта добрая женщина отправилась к Д***; под условием сохранения тайны она сообщила ему о средствах спасения, подготовленных ею и её друзьями для обеспечения бегства Лабедуайера, и рассказала о затруднении, мешавшем ей довести дело освобождения до конца. Затем, напомнив ему обо всём, чем он был обязан полковнику и его семье, перечислив благодеяния, которыми его осыпали, и услуги, которые ему оказали, она стала умолять его присоединиться к ней в этом деле самоотверженности, помогая вывезти Лабедуайера из столицы.

Д***, притворившись растроганным, обещал, что с помощью своего удостоверения полицейского инспектора убережёт полковника от всяких нежелательных встреч и облегчит ему проход через заставу. После этого разговора он поспешил в префектуру донести не только о замысле побега, но и обо всех, кто должен был содействовать его осуществлению.

Вскоре после этого Лабедуайер был расстрелян! Д*** в награду за своё гнусное предательство был назначен офицером охраны порядка и получил в качестве награды сумму в десять тысяч франков.