Последний рейс по Старой улице

— Я не миграционная служба и не жилищная комиссия.

— Кто?

Трегубов перечислил: отдел жилищного учёта, комиссия по чрезвычайным ситуациям, управление образования, опека для семей с детьми. Каждому требовались заявления, акты или запросы. Некоторые проверки могли привести не к признанию улицы, а к повторному требованию покинуть дома.

— То есть если люди скажут, что живут там, их могут выселить? — спросила Лида.

— Могут обязать не использовать аварийное жильё. Я обязан вас предупредить.

— А если не скажут?

— Тогда город не может планировать для вас услуги как для постоянных жителей.

Михаил смотрел на серую карту. Пять лет назад вода прошла по улице за одну ночь. Потом её продолжили стирать документами медленно, по одному адресу. Люди вернулись раньше, чем бумаги успели решить, существуют ли их дома. Теперь школьный автобус наткнулся не на разрушенный мост, а на этот разрыв.

— Дайте копии схем, — сказал он.

— Карта содержит сведения по собственникам.

— Тогда выписку без фамилий.

— Подготовлю.

— И список того, что нужно для законного пункта.

— Подготовлю.

— Не через месяц.

— К вечеру.

Лида поднялась.

— А сегодня утром обязательно было приходить с ограждением?

— Вчера специалист осмотрел козырёк по фотографиям и потребовал закрыть доступ.

— По фотографиям осмотрел?

— Оценил признаки повреждения. Полное обследование назначено на следующую неделю.

— Значит, крыльцо могло быть опасным.

— Могло.

— Почему вы не сказали сразу?

— Я оставил предписание.

— На двери дома, где меня не было.

Трегубов кивнул.

— Это моя ошибка. Нужно было позвонить.

Лида явно приготовилась к новому спору, но признание остановило её.

— Нужно было, — сказала она.

На улице они задержались у входа в универмаг. Лида убрала предписание в рюкзак.

— Он не врёт, — сказал Михаил.

— От этого легче?

— Нет.

— Мне тоже.

— Где собираться завтра?

— У меня во дворе опять.

— Там младший Савельевых спит.

— Будем тихо.

— Дождь обещали.

— Навес есть.

— Тесно.

Лида посмотрела на него.

— Миша, ты сейчас перечисляешь причины, почему нам был нужен клуб. Я их знаю.

— За домом восемнадцать есть широкая площадка.

— Савины согласятся?

— Спрошу.

— Частный двор как официальный пункт не пройдёт.

— Завтра нужен не официальный, а сухой.

— Вот так временное и становится вечным.

Он узнал собственные слова, сказанные у мостика. Лида тоже узнала и впервые за утро улыбнулась.

Днём детей встречали не у клуба, а прямо у нижнего поворота. Термосы стояли на садовой тележке, кружки — в коробке под полиэтиленом. Начался дождь. Даша пролила чай на рукав, Костя уронил фонарь в грязь, двое старших ушли вперёд, решив, что сопровождение им не нужно. Зоя Михайловна вернула их одним окриком.

— Здесь не лагерь, — сказала Лида, когда Михаил подошёл. — Каждый день новое место, новые правила.

— Завтра будет площадка у Савиных.

— Уже спросил?

— Да. Разрешили на три утра.

— Почему на три?

— Николай Савин боится, что потом город скажет, будто он устроил остановку на своём участке.

— Разумный человек.

Дети прошли мостик. Михаил вернулся к автобусу. У временного знака стояла женщина из городского имущества и фотографировала карман.

— Здесь тоже что-то не так? — спросил он.

— Проверяю размещение на муниципальной земле.

— Знак поставило управление.

— Управление благоустройства. Земля относится к имущественному отделу.

— Они у вас в одном здании.

— В разных кабинетах.

Она измерила расстояние от стойки до ограды.

— Знак временный, согласование есть. Вопрос к площадке: часть автобуса при развороте заходит на полосу гидрослужбы.

— Вчера не заходила.

— Следы колёс показывают обратное.

Михаил посмотрел на гравий. Следов было много: машина инженера, автомобиль Трегубова, «Нива» Романа, его ПАЗ. Определить, чьи колёса пересекли невидимую полосу, он не мог.

— Если запретите разворот, автобус не придёт.

— Я ничего не запрещаю. Фиксирую.

— А потом?

— Направлю запрос.

— Кому?

— Собственнику участка.

— Гидрослужбе, которая уже согласовала мостик?

— Мостик. Не движение автобуса по их земле.

Дети в салоне притихли. Они слышали разговор. Михаил закрыл дверь и попросил женщину отойти от колеса. Развернулся медленно, стараясь не пересечь линию, которой не видел. Пришлось подать назад дважды. Автобус встал поперёк дороги, легковая машина ждала, водитель сигналил.

В гараже Михаил попросил у Виктора Петровича копию схемы подъезда к карману.

— Нет у меня схемы подъезда, — сказал тот. — Есть маршрут до временного знака.

— А разворот?

— На месте по безопасности.

— На месте полоса гидрослужбы.

— Вчера не было?

— Была. Сегодня измерили.

Виктор Петрович снял кепку, потёр лоб.

— С завтрашнего дня отправлю малый автобус.

— У нас малый на ремонте.

— Значит, сниму с другого маршрута.

— Там тоже дети.

— Вот поэтому я не люблю временные схемы. Все радуются, что быстро согласовали, а потом оказывается, что автобус должен висеть над землёй.

— ПАЗ помещается, если перенести знак на два метра.

— Пусть переносят. До письменного подтверждения ты туда не едешь.

— Завтра утром?

— Если бумаги не будет — остановишься у лесного поворота.

От лесного поворота до мостика было ещё девять минут по дороге без обочины.

— Там детям идти опаснее.

— Тогда рейса не будет.

Михаил почувствовал знакомое желание сказать: я всё равно поеду. Оно поднялось быстро, почти раньше мысли. Он представил ПАЗ в кармане, женщину с рулеткой, след колеса за невидимой границей и отчёт после любого происшествия. Виктор Петрович отвечал бы вместе с ним.

— До утра подтверждение будет, — сказал Михаил.

— Не обещай за чужих.

— Добьюсь.

— Это тоже обещание за чужих.

К вечеру на крыльце клуба появилась металлическая сетка. Термосы перенесли к Савиным. Отец Даши прикрутил снятую полку к их сараю, но Николай Савин попросил не сверлить стену, и полку поставили на ящики. Дождь усилился. Под навесом пахло луком и сырой землёй.

Трегубов приехал в семь. Привёз выписку из карты, список документов для пункта сбора и письмо гидрослужбы: та временно разрешала разворот автобуса при условии установки ограничительных столбиков. Столбиков не было.

— Завтра к семи поставят пластиковые, — сказал он.

— А если не поставят? — спросил Михаил.

— Я буду здесь в шесть сорок пять.

— Лично?

— Лично.

Роман взял письмо, прочитал и спросил:

— Почему нельзя было сразу нарисовать нормальную площадку?

— Потому что временную схему делали за сутки по имеющимся данным.

— У вас данные плохие.

— Да.

— И что?

— Исправлять.

— Кто будет?

Трегубов посмотрел на людей под навесом.

— Чтобы признать проживание, нужны заявления от каждого фактического адреса. Потом обследование домов. Оно может закончиться запретом эксплуатации.

Савина прижала ладони к фартуку.

— Нас выселят?

— Я не могу обещать обратное.

— А куда?

— Это будет решать жилищная комиссия.

— Она уже решила пять лет назад. Нам дали деньги за сарай, не за дом.

Голоса поднялись сразу. Кто-то говорил о налогах, кто-то о прописке у родственников, кто-то о ремонте за собственный счёт. Михаил слушал и впервые понимал, почему на карте осталось семь человек. Одни получили компенсацию и формально обязались уехать, но купить новое жильё не смогли. Другие вернулись в дома родителей. Третьи снимали комнаты без договора. Сделать их видимыми означало не только вернуть автобус, но и поднять все незаконченные решения после воды.

— Тихо, — сказала Лида.

Никто не услышал.

Она встала на ящик.

— Тихо!

Разговоры стихли.

— Сегодня мы не подаём заявления, — продолжила она. — Сегодня решаем, откуда дети выходят завтра. Потом собираем по каждому дому документы и понимаем риск. Не толпой в кабинет и не поодиночке, когда первый испугается.

— А кто будет понимать? — спросил Роман.

— Мы сами. Можно найти юриста.

— На какие деньги?

— Сначала узнаем цену.

Трегубов стоял у края навеса, мокрый по плечи. Он мог уйти, но остался.

— Я дам номера постановлений и копии решений, которые относятся к улице, — сказал он. — Без персональных данных. Больше в моей компетенции сейчас нет.

— И клуб откроете? — спросил Костя.

Взрослые обернулись к нему.

— Нет, — ответил Трегубов. — Пока здание не обследуют, не открою.

— Даже крыльцо?

— Даже крыльцо.

— Потому что схема?

— Потому что козырёк может упасть.

Костя посмотрел на клуб через дорогу. Сетка блестела под дождём.

— Тогда почему он раньше никого не волновал?

Трегубов ответил не сразу.

— Потому что раньше под ним никто не собирался каждое утро.

— Значит, если нас не видно, всё нормально?

Михаил ожидал, что чиновник начнёт объяснять. Тот только сказал:

— Нет. Значит, раньше мы не сделали свою работу.

Под навесом снова стало тихо.

Расписание на пятницу закрепили на двери сарая. Утром группу вели Алексей Грачёв и Ирина Борисовна. Чай готовила Савина. Фонари приносил семнадцатилетний Суворов. Трегубов отвечал за столбики у кармана. Михаил — за автобус и только за автобус. Последнюю приписку сделала Лида крупными буквами.

Он хотел возразить, но не стал.

Домой Михаил шёл с выпиской из карты под курткой. У своего адреса остановился. Дом был обозначен среди восьми условно пригодных. Значит, для города он существовал. Дом Лиды — нет. Дом Зои — пустовал по бумагам. Клуб был опасным строением. Тридцать семь адресов распадались на разные виды отсутствия.

Михаил включил свет на кухне и разложил карту на столе. Потом достал школьный список, который Ирина Борисовна передала без лишних данных: имена детей и номера домов. Одиннадцать имён не помещались в семь официальных жителей.

Он взял карандаш и поставил точки там, откуда дети приходили на самом деле. Соединил их дорогами к клубу, к дому Савиных, к мостику. Получилась другая схема — неровная, густая, живая. По ней было видно не только куда едет автобус, но и сколько улица проходит до него.

Строго по первой схеме почти никого не было. По второй завтра нужно было вставать в половине шестого.

Глава 6. Дома, которых нет

В пятницу к без четверти семь у кармана стояли четыре оранжевых столбика. Трегубов расставлял их сам, сверяясь с листом в прозрачной папке. Дождь кончился ночью, гравий потемнел, и на нём хорошо были видны вчерашние следы колёс. Михаил остановил ПАЗ у первого столбика, вышел и прошёл будущий разворот пешком.

— Этот на полметра правее, — сказал он.

— По согласованию граница здесь.

— Тогда заднее колесо уйдёт в канаву.

Трегубов посмотрел на канаву, потом на лист.

— Покажите траекторию.

Михаил сел за руль. Трегубов отошёл к ограде и поднял ладонь. ПАЗ медленно описал дугу, остановился, сдал назад и оказался правым задним колесом у самого края. Михаил снова вышел.

— В сухую погоду пройдёт. На снегу стащит.

Трегубов переставил крайний столбик не вправо, а ближе к автобусу, оставив за ним свободный треугольник.

— Так?

Михаил повторил разворот. На этот раз хватило одного движения.

— Так.

— Я отмечу изменение на схеме.

— Сегодня?

— Сейчас. Сфотографирую с привязкой к ограде и отправлю гидрослужбе.

Он присел на корточки и сделал несколько снимков. Михаил заметил грязь на коленях его брюк. Вчера эта грязь показалась бы ему справедливой платой за кабинеты и карты. Сегодня он просто показал Трегубову кран у багажного отсека.

— Там вода. Отмойте, пока не засохло.

— Спасибо.

Со стороны мостика донеслись голоса. Сначала показались два фонаря, затем Алексей Грачёв в старой куртке дорожной службы. Он держал за руку Дашу, хотя обычно она шла сама. Ирина Борисовна замыкала группу и считала детей вслух. Все одиннадцать пришли вовремя.

Михаил открыл дверь. Костя, проходя мимо Трегубова, спросил:

— Вы теперь каждое утро будете столбики ставить?

— Нет. Сегодня проверяю первый раз.

— А если их украдут?

— Привезу другие.

— А если и другие?

— Костя, садись, — сказала Лида из-за его спины.

Она дошла только до мостика, хотя в расписании её имени не было. В руках у неё был свёрнутый лист ватмана.

— После рейса зайдёшь? — спросила она Михаила. — Мы сделали карточку на каждый дом.

— Кто «мы»?

— Я, Зоя Михайловна и Савина. Роман хотел помочь, но предложил сразу написать жалобу губернатору, поэтому мы отправили его искать бесплатного юриста.

Трегубов выпрямился у столбика.

— В карточках не пишите лишних персональных данных.

Лида посмотрела на него.

— А нужные — это какие?

— Фамилия собственника, основание проживания, состав семьи, состояние дома, полученная после наводнения помощь. Для образования — дети школьного возраста и фактический путь до места сбора. Для медицины — не диагноз, а потребность в доступе: регулярные визиты, необходимость выезда врача.

— Это вы сейчас помогаете нам стать видимыми или готовите список для выселения?

— Я говорю, какие сведения всё равно запросят разные отделы. Решение, собирать ли их, ваше.

— Удобно.

— Нет, — сказал Трегубов. — Неудобно. Но честно.

Михаил закрыл дверь автобуса. В зеркале Лида и Трегубов остались по разные стороны оранжевого столбика. Оба стояли прямо, будто отступить на полшага означало уступить не человеку, а его правде.

После утреннего рейса Михаил вернулся домой, переоделся и пришёл к Савиным. Под навесом больше не было кружек и термосов. На ящиках лежали школьные тетради в клетку, папка с файлами и тот самый ватман. Лида расчёртила его на тридцать семь прямоугольников и в каждом написала номер дома. Несколько номеров были с буквами, один повторялся дважды.

— Почему два двадцать вторых? — спросил Михаил.

— Один по старой нумерации, второй по новой. Почтальон различает их по цвету ворот.

— А город?

— Город одного из них не различает вообще.

Зоя Михайловна сидела у стены, положив больную ногу на перевёрнутое ведро. Перед ней лежала стопка маленьких листов.

— Мы не переписываем жителей, — сказала она. — Перепись люди боятся. Мы собираем сведения для себя.

— Разница какая?

— Большая. Перепись забирают. А это пока остаётся у нас.

Лида показала карточку. Вверху стоял адрес. Дальше шли короткие строки: кто живёт постоянно; на каком основании; кто собственник; есть ли дети; как добираются; нужна ли помощь врача; что случилось с домом после воды; какая выплата или жильё были получены; какие бумаги сохранились; согласен ли человек на официальный запрос.

Последняя строка была подчёркнута дважды.

— Без согласия никуда не несём, — сказала Лида. — Даже общий список.

— Тогда как докажем тридцать семь адресов?

— Сначала узнаем, есть ли их тридцать семь. Мы привыкли так говорить, потому что в тридцати семи домах горит свет. Но в одном живут сезонно, в другом две семьи, третий держат как мастерскую.

— Улица сама не знает, сколько её?

Зоя Михайловна поправила платок.

— Улица знает. Бумага не знает. Теперь мы пытаемся перевести с одного языка на другой.

Они разделили адреса. Лида брала верх улицы, Зоя — соседние дома, куда могла дойти без спуска. Михаилу достались нижний ряд и два дома у бывшей пекарни. Савина оставалась под навесом принимать тех, кто придёт сам.

— Почему я? — спросил Михаил.

— Потому что тебе открывают, — ответила Зоя.

— А потом скажут, что водитель собирал данные ради маршрута.

— Ты и собираешь ради маршрута.

— Не только.

— Тогда так и говори. Не обещай того, чего нет.

Первым был дом Савельевых — низкий, обшитый зелёным железом. После наводнения нижние доски заменили кирпичом, и дом выглядел так, будто стоял на чужом основании. Дверь открыл Антон Савельев, за его ногой прятался трёхлетний мальчик.

— Подписывать ничего не буду, — сказал Антон, увидев карточку.

— Пока нечего подписывать.

— Тогда зачем пришёл?

Михаил объяснил. Не быстро, потому что готовая фраза звучала бы как уговор. Антон слушал, придерживая дверь плечом.

— Собственник кто?

— Мать.

— Живёт где?

— У сестры в Белоярске. Дом отдала нам.

— Письменно?

— По-родственному.

— После воды что получили?

— Мать получила комнату в общежитии. Пятнадцать метров. Потом уехала к сестре. Дом признали непригодным.

— Почему вернулись?

Антон посмотрел внутрь. На кухне звякнула чашка, заплакал ребёнок помладше.

— Потому что в комнате нас было пятеро. Здесь было куда кроватку поставить.

— Ремонт кто делал?

— Я. Фундамент усилил, стену поднял, проводку заменил. Чеков не собирал. Какие чеки, когда воду откачиваешь?

— Обследование после ремонта было?

— Был сосед с уровнем.

— Официальное?

— Нет.

Михаил записал ответы карандашом. В строке «согласие на официальный запрос» поставил прочерк.

— Если комиссия придёт, нас сразу выгонят? — спросил Антон.

— Не знаю.

— Трегубов знает?

— Говорит, что может быть запрет.

— А дети куда?

— Не знаю.

— Хорошо собираете факты.

Антон уже хотел закрыть дверь, но мальчик выбрался из-за его ноги и показал Михаилу красную машинку без колеса.

— Автобус, — сказал он.

— Не автобус. Машина.

— Автобус.

Антон устало улыбнулся.

— Всё жёлтое у него автобус. Ладно, пиши, что живём постоянно. Но запрос пока не даю.

В доме номер семьдесят один жила Зоя Михайловна, однако по карточке Михаил туда не пошёл: она заполняла её сама. Следующим оказался дом Грачёвых. Алексей встретил его во дворе и сразу вынес пластиковую папку. Там были свидетельство о собственности, акт после наводнения, сметы, фотографии стен с линейкой и чеки на цемент пятилетней давности.

— Я для суда собирал, — сказал он. — Судиться не стал, а выбросить рука не поднялась.

— Почему не стал?

— Адвокат попросил сорок тысяч только за начало. Выплата была сто восемьдесят. Мы крышу перекрыли, котёл купили и вернулись.

— В акте что?

— Повреждение шестьдесят восемь процентов. Снос.

Михаил посмотрел на дом. Новая крыша блестела, водосток уходил в канаву, вдоль стены тянулся свежий бетонный пояс. На подоконнике стояли три горшка с геранью.

— Теперь пригодный?

— Я в нём пять зим прожил. Для меня пригодный. Для инженера — пусть инженер скажет. Только не тот, который из машины фотографирует.

Алексей согласился на запрос об обследовании, но написал рядом от руки: «при условии предоставления временного жилья на период запрета». Михаил не знал, имеет ли такая приписка силу. Зачёркивать не стал.

У бывшей пекарни дверь открыла Оксана Мухина. Она снимала две комнаты у женщины, жившей в краевом центре. Договора не было. Двое её детей учились в школе, старшая девочка каждое утро несла рюкзак младшего до мостика.

— Если хозяйке позвонят, она нас выставит, — сказала Оксана. — Ей проще закрыть дом, чем объяснять, почему сдаёт.

— Но школа знает ваш адрес.

— Школа знает, откуда дети приходят. В анкете прописка другая.

— Где?

— У моего отца в посёлке. Мы там не помещаемся.

— Автобус нужен?

— Ты сам видишь.

— Тогда как вас учитывать?

Оксана скрестила руки.

— Детей учитывайте. Меня не надо.

— Так не получится.

— Значит, никак.

За её спиной на верёвке сушились две школьные рубашки. На столе лежал раскрытый дневник. Михаил понял, что ещё один вопрос прозвучит не как сбор сведений, а как попытка поймать её на чужом доме.

— Я отмечу только, что по адресу постоянно живут двое школьников и взрослый, который пока не согласен на запрос.

— Хозяйке не звонить.

— Не буду.

— И Лиде скажи.

— Карточку увидят только те, кому ты разрешишь.

— Я тебе разрешила записать. Не им.

Михаил сложил лист в отдельный файл. К обеду у него было девять карточек. Только три семьи соглашались на официальный запрос. Две отказывались совсем. Четыре разрешали учесть сам факт проживания без фамилий и документов. В одном доме мужчина уверял, что живёт лишь летом, хотя у крыльца лежали зимние дрова и на верёвке висела школьная форма внучки. Михаил не стал спорить. Написал: «со слов жильца — сезонно».

В доме сорок три ему не открыли. За занавеской двигалась тень, во дворе лаяла собака, из трубы шёл дым. Он постучал второй раз и сказал через дверь:

— Это Михаил, водитель. Никакой комиссии со мной нет. Я оставлю пустую карточку в калитке.

Тень исчезла. Когда он отошёл к дороге, дверь приоткрылась и чья-то рука быстро забрала лист.

У старого тополя его догнала Лида. За плечом у неё висела сумка, набитая бумагами.

— Сколько?

— Девять. На запрос согласны трое.

— У меня одиннадцать и четверо согласны. Один дом пустой, там свет от соседского удлинителя для сарая.

— Значит, уже не тридцать семь.

— Не спеши. В доме двадцать шесть живут две семьи, одну мы не считали. А в тридцать первом поселилась сестра хозяйки после операции.

— Что с ней?

— Ходит с палочкой. Раз в неделю ездит на перевязку. Машина к дому не проходит, зять выносит её до верхней дороги на стуле.

— На стуле?

— Обычном кухонном. Они привязали к ножкам две рейки.

Михаил представил человека, которого несут по мокрой улице на кухонном стуле, и впервые увидел карту не только как путь одиннадцати детей.

— Она согласилась на запрос врачу?

— Боится, что её отправят в больницу и дом опечатают. Попросила сначала узнать, может ли фельдшер приходить без жилищной комиссии.

— Аня бы знала.

— Позвонишь?

Он помолчал. После отказа от краевого автопарка они с дочерью обменялись только двумя короткими сообщениями. Аня написала: «Поняла». Михаил ответил: «Не обижайся». Она не ответила.

— Позвоню вечером.

— Не как будто она справочная.

— Я знаю.

— Ты иногда знаешь позже, чем нужно.

Они пошли к дому Савиных. Навстречу спускался Роман Грицай, размахивая телефоном.

— Нашёл! — сказал он. — Юридическая приёмная при колледже. По субботам бесплатно.

— Студенты? — спросила Лида.

— Преподаватель и старшие курсы. Я описал случай, они готовы посмотреть решения и выплаты.

— Ты фамилии называл?

— Нет. Только улицу.

Лида остановилась.

— Роман, пока мы не решили, что выносим наружу, не называй даже улицу.

— Она на карте есть.

— Как раз в этом вся проблема.

— Они помочь хотят.

— Пусть помогут. Сначала принесём обезличенные копии.

Роман сунул телефон в карман.

— Вы так до весны карточки будете перекладывать.

— А ты хочешь сегодня вечером отдать чужие решения людям, которых впервые услышал по телефону?

— Я хочу, чтобы автобус ходил.

— Он ходит.

— Десять рабочих дней.

— Поэтому нам нельзя ошибиться в первые два.

Роман посмотрел на Михаила, ожидая поддержки.

— Без фамилий, — сказал Михаил. — Сначала спросим, какие бывают последствия. Потом каждый решит сам.

— Каждый сам — это значит, половина спрячется.

— Имеют право.

— А автобус нужен всем.

— Право на автобус не даёт нам права сдавать соседей.

Роман отвернулся и пошёл впереди. Он не спорил, но шагал так быстро, будто их осторожность уже отняла у него неделю.

Под навесом Савиных карточки разложили по трём стопкам: согласны на запрос; согласны только на обезличенный учёт; пока не согласны ни на что. Отдельно положили пустые карточки и те, где жильцов не застали. На ватмане Лида больше не закрашивала прямоугольники целиком. Ставила в каждом маленький знак карандашом: круг, половину круга или точку.

К четырём часам вернулись все. Выяснилось, что свет горит в тридцати пяти домах. В одном был только сарай, ещё один хозяева готовили к продаже и приезжали по выходным. Зато в четырёх домах жили по две семьи. Постоянных дворов получалось тридцать пять, семей — сорок. Школьников по-прежнему было одиннадцать, дошкольников — семеро. Пять человек нуждались в регулярном выезде к врачу, двое не могли самостоятельно дойти до верхней дороги.

Официальный запрос разрешали подать жители четырнадцати домов.

— Даже половины нет, — сказал Роман.

— Для первого дня много, — ответила Зоя Михайловна.

— Для маршрута мало.

— А сколько достаточно?

Никто не знал.

Савина принесла чай, хотя утром говорила, что больше не станет поить собрания за свой счёт. Михаил налил ей первой. Она удивилась, потом взяла кружку.