Последний рейс по Старой улице

— У нас карточка какая? — спросила она.

— Половина круга, — сказала Лида. — Вы разрешили посчитать семью, но не запрашивать акт.

— Я передумала. Ставь полный.

Николай Савин, услышав из сарая, вышел под навес.

— Клава, мы это не обсуждали.

— Пять лет обсуждаем.

— Нам выплатили.

— За сарай.

— В бумаге написано — за утраченное имущество.

— Дом не утрачен. Вот он.

Николай положил ладонь на стену сарая, словно хотел удержать и его, и дом за ним.

— Если признают опасным, нас отсюда уберут.

— А если не признают, Костя каждый раз будет спрашивать, почему его нет.

— Костя не наш.

— Какая разница, чей ребёнок под нашим навесом?

Михаил отвернулся к ватману. Он не хотел становиться свидетелем семейного решения, но уйти означало оставить Савину одну перед всеми.

— Не ставь пока, — сказала она Лиде тише. — Дай до завтра.

Лида положила карандаш.

Вечером Михаил позвонил Ане. Она ответила не сразу. На заднем плане объявляли прибытие электрички.

— Ты на вокзале?

— После смены. Еду домой.

— Устала?

— Да. Что случилось?

Он едва не начал с женщины после операции и выездов фельдшера. Остановился.

— Я отказался от места и даже не спросил, сколько сил ты потратила, чтобы его найти.

В трубке шумел вокзал.

— Две недели, — сказала Аня. — Начальник автопарка — муж нашей старшей медсестры. Я три раза напоминала.

— Прости.

— Я не за напоминания обиделась.

— Знаю. Ты спросила, какую жизнь я выбрал, а я ответил про чужую улицу.

— Она не чужая.

— Не чужая. Но это всё равно не ответ.

— А сейчас есть?

Михаил посмотрел на карту, оставленную на кухонном столе. Рядом лежали его девять карточек в закрытом файле.

— Пока нет. Я понял только, что не хочу уехать так, будто за мной сразу всё рухнет. И не хочу остаться, чтобы без меня ничего не могло работать.

— Уже лучше.

По громкой связи объявили её поезд.

— Ань, мне ещё нужно спросить по работе. На улице женщина после операции. До машины её несут на стуле. Можно ли попросить выезд фельдшера так, чтобы к ней не пришла сразу жилищная комиссия?

— Медицинский вызов не запускает проверку жилья автоматически. Но адрес попадёт в карту вызова. Если условия угрожают пациентке, медики обязаны это отметить.

— Значит, гарантии нет.

— Гарантии, что никто ничего не узнает, нет. А гарантия помощи должна быть. Пусть звонит в поликлинику сама или с родственником. Не ты за неё.

— Почему?

— Потому что согласие. И потому что ты водитель, пап.

Он усмехнулся.

— Сегодня мне это сказали уже в расписании.

— Хорошее расписание.

— Ты ещё сердишься?

— Да. Но поезд от этого не остановится. Позвони в воскресенье, когда не будешь между двумя чужими делами.

— Позвоню.

После разговора Михаил переписал для Лиды точный ответ Ани, не упоминая имени пациентки. Потом достал свою домашнюю карточку. Собственник — Михаил Руднев. Проживает постоянно. Дом признан условно пригодным после ремонта. Выплату на восстановление получил. Документы сохранились. Согласие на официальный запрос — да.

Он дошёл до строки «причина возвращения» и долго не писал. Можно было ответить: дом уцелел. Можно: не хотел начинать заново. Можно: здесь болела и умерла жена, и после её смерти он не смог разобрать шкаф, перевезти посуду, отдать соседям скамью из сада. Ни одна причина не предназначалась для отдела жилищного учёта.

Он написал: «единственное жильё в собственности».

Это было правдой. Только не всей.

Утром карточку он принёс под навес первым. Там уже лежал лист из дома сорок три, сложенный вчетверо. Фамилии не было. Жилец указал двух взрослых, отказ от прежней выплаты, собственный ремонт и одну фразу на обороте: «Сначала письменно скажите, куда нас переселят, если запретят жить».

Лида прочла и положила лист в стопку тех, кто пока не согласен на запрос.

— Но они ответили, — сказал Михаил.

— Ответили нам. Не городу.

Она поставила на ватмане ещё одну половину круга. Карта стала гуще, но не яснее. Теперь на ней были не только дома, дети и дороги. На ней появились границы, за которые соседи не разрешали заходить даже ради общего автобуса.

Михаил посмотрел на тридцать семь прямоугольников. Два из них оказались нежилыми, зато за некоторыми скрывалось больше одной семьи. Четырнадцать были готовы заговорить официально. Остальные существовали пока только для тех, кто приносил им хлеб, забирал детей, вызывал врача и знал, в каком окне вечером зажигается свет.

Этого было недостаточно для решения комиссии.

Но впервые недостаток можно было посчитать.

Глава 7. Дочь зовёт вниз

В воскресенье Михаил проснулся от звука чужой машины у калитки. Было без десяти восемь. По выходным на Старой улице в это время приезжали только родственники с пустыми канистрами или продавец баллонного газа, но у ворот стояла синяя Анина машина. Дочь захлопнула дверь, достала с заднего сиденья картонную коробку и посмотрела на дом так, будто увидела его после долгого отсутствия.

Михаил вышел на крыльцо в свитере.

— Ты говорила позвонить.

— Я и приехала, чтобы ты не позвонил между двумя делами.

— Могла предупредить.

— Тогда бы ты приготовился.

— А так чай холодный.

— Чай можно нагреть.

Она прошла мимо него в дом. В коробке оказались две банки краски, рулон малярной ленты, новые ручки для кухонных шкафов и папка.

— Ремонт? — спросил Михаил.

— Подготовка к продаже.

Он поставил чайник. Аня сняла куртку и сразу открыла верхний шкафчик. Старая ручка осталась у неё в пальцах.

— Вот видишь.

— Я её подкручивал.

— Она отвалилась.

— Потому что ты дёрнула.

— Покупатель тоже дёрнет.

Михаил взял ручку, нашёл на подоконнике отвёртку и ввернул шуруп обратно. Дерево вокруг отверстия раскрошилось. Ручка повисла косо.

— Можно спичку вставить, — сказал он.

— Можно поменять все восемь и перестать чинить дом спичками.

Чайник зашумел. Аня положила папку на стол, но не открыла.

— Ты сама красить собралась?

— Вместе. Сегодня потолок в кухне и откосы. На следующей неделе приедет оценщик.

— Какой оценщик?

— Нормальный. Не городской. Из агентства.

— Ты вызвала оценщика в мой дом?

— Пока спросила, когда может.

— Отмени.

— Сначала послушай.

Михаил налил чай. Свою кружку поставил возле карты, которую так и не убрал со стола. Карточки жителей лежали в закрытой папке в шкафу. Аня заметила ватманную копию с карандашными значками, но ничего не спросила.

— В автопарке освободится ещё одно место, — сказала она. — Не то, которое ты отказался взять. Другое. Развозка сотрудников больницы и два школьных рейса по пригороду. Машина новая, график до пяти, выходные плавающие. Зарплата больше твоей на двенадцать тысяч.

— Когда?

— Через три недели.

— И ты опять просила?

— Нет. Мне позвонили сами, потому что помнят твою фамилию. Я сказала, что спрошу.

— Ты уже спрашивала.

— Тогда ты ответил про десять рабочих дней. Теперь один прошёл.

Михаил посмотрел в окно. За стеклом медленно поднимался дым из дома Грачёвых. На дороге никого не было.

— Мост за три недели не починят.

— Я не про мост.

— А про что?

— Про тебя. Тебе сорок семь. Ты встаёшь в пять, зимой латаешь этот дом, летом чистишь канаву, после рейса решаешь, кто поставит термос под каким навесом. Ты говоришь, что не хочешь быть единственным человеком, без которого улица развалится, и тут же отказываешься уехать, потому что без тебя улица развалится.

— Я не поэтому отказался.

— А почему?

Он мог перечислить детей. Сказать про одиннадцать имён, мостик, журналы, столбики и карту. Всё это было бы правдой и всё это Аня уже знала частями. Но она спрашивала не о причине остаться ещё на день. Она спрашивала, почему он выбирает здесь следующие годы.

— Я ещё не решил продавать дом.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Аня открыла папку. Внутри лежали распечатки объявлений о двухкомнатных квартирах в краевом центре. Не новые дома и не дорогие районы: первый этаж возле трамвайного кольца, пятый без лифта, бывшее общежитие с отдельной кухней. На каждом листе она карандашом написала расстояние до автопарка и до своей квартиры.

— Если продать дом хотя бы за ту сумму, которую назвал агент, и добавить твои накопления, хватит на первый взнос. Платёж получится примерно как две твоих заправки и ремонт крыши в месяц.

— Дом агент видел?

— Фотографии.

— После воды?

— Я сказала.

— Что именно?

— Что улица была в зоне подтопления, дом признан условно пригодным после ремонта, документы есть.

— Про мост сказала?

Аня отвела взгляд к окну.

— Мост временно закрыт.

— Про то, что официально здесь живут семь человек?

— Это к дому не относится.

— Теперь относится.

— Почему?

Михаил взял кружку, хотя чай был слишком горячим.

— Потому что город может снова обследовать все дома.

— С чего вдруг?

— Жители хотят подтвердить, что здесь живут.

— Чтобы автобус вернули?

— Не только. Чтобы врач приезжал. Чтобы зимой чистили. Чтобы пункт сбора был законный.

— И что будет с твоим домом?

— Не знаю.

— Его могут признать непригодным?

— Он уже условно пригодный.

— Могут запретить жить?

— Теоретически.

Аня закрыла папку с объявлениями.

— Когда ты собирался мне сказать?

— Когда будет что сказать.

— То есть после комиссии?

— Комиссии пока нет.

— После того как дом станет нельзя продать?

— Я не собираюсь скрывать от покупателя состояние дома.

— Я не об этом. Ты отказался от работы, теперь собираешься участвовать в проверке, которая может обесценить единственное жильё, и называешь это «пока нечего сказать».

— Проверка нужна людям.

— А тебе?

— Я тоже здесь живу.

— Именно.

Она встала и подошла к окну. Когда-то у окна стоял маленький стол, за которым она делала уроки. После наводнения стол разбух и не прошёл в дверь; Михаил распилил его во дворе. Аня тогда уже училась в колледже и приехала на три дня разбирать дом. На четвёртый день вернулась на практику, а он остался сушить стены.

— Ты заполнил карточку на себя? — спросила она.

Михаил не ответил.

— Значит, да. И согласился на запрос.

— Дом ремонтировали официально. Мне нечего скрывать.

— Кроме того, что ты можешь потерять его стоимость.

— Стоимость не пропадает от правды.

— Ещё как пропадает. Банк не даст ипотеку покупателю, если здесь спорный статус. Агент откажется. Останутся люди с наличными, которые предложат половину.

— Ты говоришь как риелтор.

— Я говорю как дочь, которая не хочет через пять лет поселить отца у себя на кухне, потому что он отдал дому цену ради общей справедливости.

Слова были жёсткими, но в них не было угрозы. Аня не боялась, что он действительно поселится у неё на кухне. Она боялась, что он никогда не попросит, даже если останется без дома.

Михаил выключил чайник из розетки, хотя тот давно молчал.

— Я не отдаю дом.

— Ты ставишь его в общий спор.

— Он и так в нём. Пять лет.

— Тогда почему мы не можем хотя бы узнать цену сейчас?

— Потому что оценщик приедет, увидит закрытый мост, сетку на клубе, детей у сарая и напишет цену не дому, а испугу.

— Через месяц будет лучше?

— Не знаю.

— Через год?

— Не знаю.

Аня взяла одну из новых ручек и покрутила её в ладони.

— Вот твой ответ на всё. Не знаю, поэтому остаюсь.

— А у тебя ответ на всё — продать.

— Нет. Мой ответ — узнать, какие у тебя есть варианты, пока они есть.

Она положила ручку на стол и пошла в коридор. Михаил решил, что дочь уезжает. Вместо куртки она достала из коробки старую рубашку, надела поверх свитера и открыла банку краски.

— Что ты делаешь?

— Потолок. Оценщика отменю, если скажешь. Но жёлтое пятно над плитой от этого не станет белым.

— Это не от воды. Вытяжка плохо тянет.

— Тем более.

Они вынесли стол в комнату, накрыли плиту газетами и заклеили шкафы. Михаил снял плафон. Внутри лежали три мёртвые мухи и слой пыли. Аня молча протянула ему тряпку.

Красили с разных концов кухни. Валик шуршал по потолку. Первые десять минут они не разговаривали. Потом Аня спросила:

— Сколько семей согласились на проверку?

— Четырнадцать домов. Семей там больше.

— Из тридцати семи?

— Из тридцати пяти постоянно жилых. Мы неправильно считали. Семей сорок.

Она остановила валик.

— Ты сказал, официально семь человек. А на самом деле сорок семей?

— Да.

— Сколько детей?

— Одиннадцать школьников, семеро маленьких.

— И всё это ты мне не говорил, потому что «нечего сказать»?

— Я говорил про детей.

— Про одиннадцать. Не про людей, которые боятся назвать адрес.

Михаил провёл валиком вдоль стены. Краска легла слишком густо и собралась каплей.

— Если бы рассказал, ты бы сказала, что я опять взял на себя чужое.

— Возможно. Но я хотя бы понимала бы, почему ты отказался от работы.

— Я сам тогда не понимал всего.

— А сейчас?

— Сейчас понимаю, что автобус — самое простое. Он либо проходит, либо нет. А дом может стоять, в нём могут жить, топить печь, растить детей, и всё равно в одной бумаге его нет, а в другой он опасный. Люди должны решить, хотят ли они, чтобы их увидели, когда цена этого взгляда неизвестна.

— И ты помогаешь им решить?

— Нет. Мы собираем, что уже есть. Решают сами.

— «Мы» — это кто?

— Лида, Зоя Михайловна, Роман, Савины. Ещё люди.

— И без тебя могут?

Он хотел ответить сразу, но посмотрел на потолок. Половина была белой, половина жёлтой. Граница шла криво.

— Вчера обходили без меня три четверти улицы.

— Это не ответ.

— Могут.

— Тогда почему ты не можешь уехать?

— Потому что мочь без меня и бросить на середине — разные вещи.

Аня снова покатила валик.

— Три недели — не сегодня. Можно передать дела.

— Автобус кому передать? Виктор Петрович поставит другого водителя, и тот поедет по схеме.

— А жители?

— Не знаю.

— Опять.

— Потому что это их ответ, не мой.

Когда первый слой был закончен, Аня открыла окно. В кухню вошёл холодный воздух. На дороге появилась Зоя Михайловна. Она шла медленно, опираясь на палку, и несла в другой руке пакет.

— Михаил! — позвала она от калитки. — Ты дома?

Он вышел. Зоя протянула пакет с карточками.

— Лида просила до завтра сохранить у тебя. У Савиных Николай боится, что кто-нибудь возьмёт без спроса.

— Почему у меня безопаснее?

— У тебя шкаф с замком.

— Откуда вы знаете?

— Твоя мать там деньги на уголь держала.

Аня стояла в дверях в старой рубашке, с белой полосой на щеке. Зоя её узнала.

— Анечка? Приехала всё-таки.

— Здравствуйте, Зоя Михайловна.

— Отца забирать?

— Пытаюсь.

— Правильно.

Михаил посмотрел на соседку.

— Вот так сразу?

— А что? Думаешь, мы не видим, как ты здесь привязан? Человек должен жить не только там, где без него трудно.

Аня скрестила руки.

— Запишите ему это в расписание.

Зоя улыбнулась.

— Мы уже написали: Михаил отвечает только за автобус.

Она повернулась, чтобы уйти, но Аня спросила:

— А если он уедет через три недели?

Зоя не удивилась.

— Значит, будет другой водитель.

— И всё?

— А что должно быть? Мы его дом к земле не привязывали.

— Папа думает, что не может бросить дела на середине.

Зоя переставила палку ниже по склону.

— На этой улице середины на всех хватит. Пять лет живём между началом и концом. Если Михаил хочет уехать, пусть скажет срок и отдаст всё, что держит у себя. Если не хочет, пусть не прикрывается нами.