Тень ушедшего

Судмедэксперт монотонно перечислял что-то про угол вхождения ножа, повреждённые рёбра, глубину раневого канала. Голос его звучал, как заученная лекция.

Анна слышала слова, но не понимала их смысла. Перед глазами стояло другое: как Орлов в прошлом месяце чинил заедающий замок на двери в её квартиру, как чертыхался, потом с хитрой полуулыбкой качал головой: «Тебе, Анюта, мужика нужно, а то пропадёшь». Она тогда только посмеялась. Сейчас эти воспоминания давили, как бетонная плита.

Нервный ком подкатил к горлу. Она едва сдержала слёзы. Только не сейчас. Может, позже, когда останется одна. Сейчас внутри образовалась пустота. Та самая, о которой говорил Лаврин. Не трагедия, не боль – пустота. Только холод где-то под рёбрами и острое чувство нереальности происходящего.

Удальцов стоял рядом, чуть сбоку. Он и Калашников приехали вместе с ней. Вернее сказать – она с ними.

Когда группа вышла из областного управления МВД, подполковник окликнул её.

– Капитан Звягинцева, погодите. Пару слов.

Они отошли в сторону, подальше от суеты центрального входа, где сновали сотрудники и нетерпеливо ждали служебные машины.

– Вы сейчас куда? – начал Удальцов лишённым всяких интонаций голосом.

– В Каменск, в морг.

Анна старалась выглядеть как можно более собранно, не допуская эмоций на лицо.

– Генерал…– подполковник сделал многозначительную паузу, приподняв указательный палец вверх, – лично приказал оказывать полное содействие вам и Лаврину. Мы здесь, чтобы оказывать вам всестороннюю помощь. Так что предлагаю тесно сотрудничать по всем вопросам, работать одной командой. Тем более, Управление предоставило нам служебный транспорт. Ну и все необходимые полномочия по самостоятельной оперативной работе у нас тоже имеются.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалась жёсткая предопределённость.

– Я настаиваю, чтобы вы отправились в Каменск с нами.

Анна и не собиралась возражать. Ей, по сути, было всё равно. Тем более, в этих двоих – Удальцове и Калашникове – было что-то, внушающее уверенность. Они казались ей каменной стеной, на которую можно опереться в этом хаосе. И сейчас это ей было необходимо.

Подполковник, в отличие от Анны, внимательно слушал эксперта. Задавал редкие, точные вопросы.

– Нож армейский? – поинтересовался он.

– Вы это серьёзно? – удивлённо вскинулся эксперт. – Могу только дать точные параметры раневого канала и характеристику лезвия. Оно обоюдоострое. А вы уже сами определяйтесь.

– Следы борьбы? – продолжил Удальцов.

– Не похоже. Один удар ножом. Нанесён резко, точно. Жертва наверняка не ожидала.

Удальцов кивнул, делая пометку в смартфоне. Лицо его оставалось непроницаемым.

Калашников, сложив ладони перед собой, застыл, прислонившись плечом к дверному косяку и его широкоплечая фигура в узком проёме казалась преградой, через которую трудно пройти. Он не смотрел на тело. Смотрел на людей. Взгляд скользил по Анне, по эксперту, по Удальцову. Словно оценивал.

Анна вышла из зала первой. Остановилась на секунду, закрыв глаза. Приложила ладонь к холодной стене коридора. Орлова не стало… Она знала, что это часть работы. Знала, что каждый выезд может быть последним. Но знание не защищало от этой глухой, тупой боли утраты.

Удальцов и Калашников вышли следом. Подполковник придержал её за локоть, расценив по-своему её позу у стены.

– Порядок? – спросил он, пытаясь заглянуть в лицо.

– Нормально, – недовольно буркнула Анна, осторожно освобождая руку.

Они вышли из здания морга на свежий воздух. Анна вдохнула полной грудью, прогоняя формалиновый привкус.

– Ждём – Семёнов на подходе, – коротко сообщил Удальцов, взглянув на часы.

Она только коротко кивнула.

Калашников, глядя в сторону, негромко, но без особой конспирации, бросил напарнику:

– И что мы тут забыли? Только время теряем.

Анна услышала. Скривилась, но промолчала. Удальцов метнул в майора короткий недовольный взгляд.

– Ты, Витя, как всегда. Беспардонность – наше всё! – Он помолчал, прекрасно понимая, что для Анны присутствие здесь не просто часть протокола. Она хотела увидеть тело своего друга и коллеги, отдать ему последнюю дань. И Удальцов, хоть и прагматик, уважал это желание. – Ведь знаешь – такие визиты зря не бывают. Вдруг бы и нарыли чего, что в отчёте не укажут.

Калашников перевёл взгляд на Анну. Поднял перед собой ладони – жест, похожий на извинение, но без особого сожаления.

– Без обид, капитан. Всё понимаю. Только работа у нас…

Он не договорил, нервно дёрнул плечами и отвернулся. Анна кивнула. Их работа действительно делала из обычных людей законченных циников, видевших в мёртвых телах только объекты преступлений. И это было правильно. Если пропускать через себя всё горе – нервов надолго не хватит. Можно сгореть за пару месяцев. Или просто свихнуться.

На противоположной стороне улицы, залитой ярким послеполуденным солнцем, затормозила служебная «Шкода». Капитан Семёнов, внешне неторопливый, но внутренне напряжённый, выбрался из салона. Он переждал поток ползущих мимо машин, выигрывая последнюю секунду передышки, и перебежал дорогу. Мужчины скупо пожали друг другу руки, обменявшись именами, точно отмеряя служебную дистанцию.

Анна не отрываясь смотрела на капитана. В его осунувшемся лице и утомлённых глазах она отчаянно пыталась прочесть невысказанное объяснение случившемуся, нащупать хоть одну зацепку к пониманию этой абсурдной, кровавой трагедии.

– Ты сколько здесь ещё пробудешь? – бросил Удальцов, повернувшись к Семёнову. В голосе подполковника не слышалось нетерпения – скорее жёсткая, деловая хватка, прозвучавшая чуть резче, чем он планировал.

– Егоров требует немедленно прибыть в Ростов, – Семёнов бросил короткий взгляд на часы, словно пытаясь отсрочить неизбежное. – Сейчас с вами закончу и сразу рвану. Но если понадоблюсь – вернусь. Вы с главком определитесь, я на связи.

– Понадобишься, – веско кивнул подполковник, и это короткое слово прозвучало как приказ, не терпящий возражений. – Мы сейчас планировали в гостиницу. Ты сам где обосновался?

– У тётки, тут полчаса на машине, – Семёнов слегка помялся, взвешивая что-то, но всё же решился: – Можете и вы у неё пристроиться. Адрес черкану, дом приличный, места на всех хватит. Перекантуемся ночь. Опять же, еда домашняя – она борща огромную кастрюлю наварила. Не гостиница, конечно, но всё поуютнее…

– Я голосую за борщ, – слегка кашлянув, сообщил Калашников. В его обычно бесстрастном, сухом тоне впервые за день проскользнуло что-то живое. Визиты в местный морг явно не располагали к гастрономическим радостям, но домашний борщ был весомым аргументом.

Удальцов вопросительно посмотрел на Анну. В её глазах всё ещё отражался могильный холод секционного зала. Поймав взгляд начальника, она лишь устало пожала плечами. Молчаливое «решай сам, мне плевать» читалось в каждом её движении – после всего увиденного ей было абсолютно всё равно, где именно пройдёт эта ночь.

– Решено, – отрезал подполковник. Это прозвучало как окончательный вердикт, не подлежащий обжалованию. – Едем на борщ. Объясняй дорогу, капитан.

***

Посёлок под Каменском встретил их тишиной и характерным осенним ароматом. Свежий воздух отдавал едва уловимой горчинкой увядших листьев. Шёл четвёртый час дня – бледное октябрьское солнце уже клонилось к горизонту, зависая низко над крышами. Его свет становился желтовато-серым, а тени деревьев вытянулись длинными тёмными пальцами поперёк улицы. В такую пору всегда кажется, что сумерки наступят с минуты на минуту, хотя до темноты ещё добрых два часа.

После вчерашнего ливня кое-где серели глубокие лужи, тяжело поблёскивая под косыми лучами. Дома вокруг, постройки ещё пятидесятых годов, выглядели старыми, но аккуратными – хозяева ухаживали за ними, как могли. Летом палисадники наверняка пестрели разноцветными георгинами, но сейчас те уже почернели от первых ночных заморозков. Скупое солнце подсвечивало жухлые стебли с изнанки, делая почти прозрачными.

Дом тётки Семёнова обнаружился в глубине квартала, третий от угла. Белёный кирпич, аккуратные наличники из советской керамической плитки. В окнах первого этажа уже горел свет – жёлтый, домашний, резко контрастировавший с наползающей сизой хмарью. Калитка коротко скрипнула: было не заперто.

По хрустевшей под ногами гравийной дорожке, присыпанной влажно-бурой листвой, они подошли к крыльцу – три ступеньки, выкрашенные коричневой половой краской, кое-где по углам вздувшейся пузырями. Железные перила дышали предвечерним холодом. На них висело сырое, не успевшее высохнуть за короткий день, махровое полотенце.

Удальцов взошёл первым, остановился перед массивной дверью и оглянулся на Анну с Калашниковым. Те ждали чуть поодаль, слегка поёживаясь от пронизывающего ветра. Поправив воротник куртки, подполковник негромко постучал в косяк и внятно позвал:

– Хозяева! Принимайте гостей.

Где-то в глубине дома послышались шаги – уверенные, неторопливые. Дверь распахнулась резко, без лишних предисловий.

На пороге выросла крупная женщина лет шестидесяти с хвостиком. Несмотря на возраст, спину она держала прямо, а плечи были по-военному развёрнуты. Короткая стрижка, тёмные волосы с обильной сединой. Поверх простого вязаного свитера – фартук в мелкий горох. В правой руке хозяйка сжимала большую деревянную ложку – видимо, оторвалась от плиты.

Но больше всего Удальцова зацепил её взгляд – прищуренный, оценивающий. Такой бывает у людей, которые привыкли с первого взгляда запоминать приметы и вычислять опасность ещё на дальних подступах. Она хладнокровно окинула подполковника с головы до ног, на долю секунды задержалась на едва заметном выступе кобуры под курткой и скользнула глазами по стоящим за его спиной коллегам.

На несколько мгновений повисла тишина. Слышно только было, как где-то на кухне приглушённо булькает закипающая вода.

– Нас Володя Семёнов направил, – Удальцов смотрел на хозяйку в упор, не форсируя события. Лишь коротко дёрнул подбородком: мол, все свои, мы по делу.

И в этот миг лицо хозяйки разительно переменилось. Будто кто-то невидимым тумблером мгновенно выключил глухую настороженность и включил домашнее тепло. Напряжение с плеч сошло, прищур растаял, а губы расплылись в широкой, открытой улыбке. Сразу стало ясно: эта женщина умеет быть и кремнем, и душой компании – смотря кто перед ней стоит. Она перехватила ложку поудобнее, отступила на шаг вглубь прихожей и махнула рукой:

– Володька звонил, предупреждал. Проходите быстрее, не студите дом.

Удальцов удивлённо приподнял бровь – его поразило, как настороженность столь быстро сменилась радушием.

– Спасибо.

Подполковник махнул спутникам и первым шагнул в тепло. Переступая порог, гости внутренне готовились увидеть скромный быт пожилой женщины в провинциальном посёлке, ветхую мебель, выцветшие обои и незатейливый уют без излишеств. Ведь снаружи дом выглядел непрезентабельно: местами облупившаяся на кирпичной кладке краска, посеревший от времени штакетник и почерневшая шиферная крыша. Но внутри гостей встретило просторное помещение с неожиданно добротным, свежим ремонтом.

Они вошли в просторную кухню-столовую, занимавшую едва ли не половину первого этажа. На полу лежала крупная керамогранитная плитка под светлый камень – тёплая, явно с подогревом. Матовая краска на стенах отливала приглушённым оливковым оттенком. Ровный рассеянный свет лился из точечных светильников, врезанных в подвесной потолок. Через широкое пластиковое окно просматривался внутренний двор. На подоконнике теснились горшки с разросшейся геранью и столетником – пожалуй, единственная деталь, напоминавшая о привычном быте пенсионерки.

В центре комнаты высился массивный обеденный стол из светлого дуба, накрытый простенькой клеёнкой в цветочек. Этот контраст с дорогим интерьером выдавал практичный, экономный характер хозяйки. Вокруг стояли шесть стульев с мягкой обивкой. В углу расположился современный кухонный гарнитур с газовой плитой, новенькой вытяжкой и матовой столешницей из искусственного камня. Двухдверный холодильник блестел идеальным хромом без единой царапины. И главное – запах: наваристый, сытный аромат мясного бульона, капусты со свеклой и щедрой зажарки. Тот самый борщ, обещанный Калашникову, томился именно здесь.

Хозяйка, назвавшаяся Мариной Степановной, бросила ложку в раковину, вытерла руки о фартук и повела гостей дальше, за кухонную зону.

– Спать будете здесь, в пристрое, – буднично бросила она, толкнув тяжёлую дверь.

Гости переглянулись. Пристройка оказалась капитальным кирпичным блоком, примыкавшим к основному зданию со стороны двора. Вдоль длинного коридора располагались три изолированных жилых помещения. Вместо плитки здесь под ногами лежал практичный тёмный ламинат. Светлые, почти белые стены украшали пара абстрактных принтов в недорогих рамках – исключительно ради уюта.

В первой комнате обнаружились узкая односпальная кровать с высоким матрасом, тумбочка, настольная лампа и платяной шкаф-купе во всю стену. Окно закрывали плотные рулонные шторы, а под потолком роутер Wi-Fi мерно мигал зелёным глазом. Чисто, стерильно, безлико – как в хорошем сетевом отеле.

Второе помещение почти полностью дублировало первое, разве что кроватей было две и у стены стоял небольшой письменный стол.

Третья комната, угловая, оказалась самым просторной: двуспальная кровать, плазменный телевизор на настенном кронштейне и компактный диван-книжка. В конце коридора был обустроен отдельный санузел с душевой кабиной и бойлером, выложенный до потолка импортным кафелем.

Эта часть дома явно проектировалась с размахом и стоила дороже, чем весь остальной дом. Калашников тихо, восторженно присвистнул, оглядываясь по сторонам.

– У вас тут прямо мини-отель, – заметил он, и в голосе прозвучало искреннее уважение. – Сдаёте?

Марина Степановна усмехнулась:

– Это после недавней реконструкции. Сыновья в складчину перестроили. Раньше-то не до ремонта было – народу в доме толклось столько, что не продохнёшь. Моих двое, старший с женой да внуками, младший… Да ещё Вовка Семёнов с малолетства у меня рос, как сестра покойная умерла. Всё обветшало тогда страшно, штукатурка с потолка сыпалась.

Удальцов вопросительно приподнял бровь.

– Разъехались, – вздохнула хозяйка. – Старший в Ростов перебрался, второго аж за Урал занесло. А Вовка на питерской девчонке женился и умотал за ней. Они у меня все в системе служат, в полиции. Нормально устроились, не жалуюсь. Навещают, конечно. Внуки летом тут такой содом устраивают – дают жизни! Так что пристрой не пустует.

Подполковник задумчиво покачал головой:

– А вы сами, Марина Степановна, где трудились, если не секрет?

– Так и я в органах двадцать лет отбарабанила. Как и ты, подполковник. С должности замначальника районного отдела на пенсию ушла. Так-то.

Питерские опера молча и уважительно переглянулись.

Анна, пройдя в отведённую ей комнату, окинула взглядом идеально застеленную кровать и свежее полотенце, аккуратно сложенное на спинке стула. Каждая деталь была выверена. Девушка чуть заметно усмехнулась: тётка Семёнова оставалась ментом до мозга костей – порядок во всём.

За окном стремительно смеркалось. Жёлтый фонарный свет заливал пустынную улицу посёлка. А в доме пахло свежей выпечкой, чесноком и чем-то неуловимо уютным, заставлявшим забыть, что вокруг – стерильный ламинат и безликий пластик окон.

Борщ в глубоких тарелках исходил густым паром. Марина Степановна водрузила в центр стола миску с мелко нарубленной зеленью, а рядом – блюдо с чесночными пампушками, ещё горячими, только что из духовки. Деревенская сметана в глиняной плошке была такой жирной, что ложка в ней стояла торчком.

– Прошу к столу, коллеги, – хозяйка привычным жестом стянула фартук и первой села на своё место у окна.

Анна появилась на кухне, когда мужчины уже расселись. Она успела переодеться в тёмно-синий спортивный костюм из мягкого трикотажа, ладно облегающий подтянутую фигуру. Удальцов бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд и тут же с преувеличенным вниманием уткнулся в свою тарелку. Калашников, напротив, разглядывал девушку откровенно и на несколько секунд дольше.

Хозяйка тем временем достала из недр кухонного шкафа початую бутылку водки и три стопки.

– Ну что, по маленькой за знакомство?

Она выжидающе посмотрела на гостей, но Удальцов отрицательно качнул головой:

– Спасибо, Марина Степановна. Завтра дел выше крыши, голова должна быть свежей. Нам бы чайку, потом.

Калашников, покосившись на подполковника, тоже послушно отодвинул стопку. Хозяйка настаивать не стала. Убрала бутылку, щедро сыпанула листового чая из жестянки в большой пузатый заварник и наполнила его кипятком. Обернулась к гостям:

– Вы на борщ-то налегайте, налегайте. На второе ещё картошка с мясом томится.

Когда с первым было покончено, а в тарелках появилась картошка, разговор незаметно перетёк на Володю Семёнова.

– Неприятная история, – покачал головой Удальцов. – Собственная безопасность теперь в него мёртвой хваткой вцепится. УСБшникам только дай повод работу показать.

– Ерунда, – отмахнулась отставная подполковница. – Мальчишку и упрекнуть-то не в чем. На видеозаписи всё чётко. Ваш Орлов сам приказал ему идти к заправщице – там даже по губам прочесть можно. Одно непонятно: какого лешего он в этот ангар в одиночку попёрся? Хотя… – она тяжело, по-матерински вздохнула. – Кто ж знал, что всё так повернётся.

Удальцов внимательно прищурился, но спорить не стал. Он сам досконально изучил записи с камер и тоже считал Семёнова чистым. В конце концов, Орлов шел старшим группы и лично отдавал приказы на месте.

После ужина мужчины поднялись из-за стола. Подполковник коротко кивнул Анне:

– Всем спать. Завтра ранний подъём.

Они с Калашниковым направились к себе, в коридоре пристройки тихо хлопнула дверь.

Женщины остались на кухне вдвоём. Анна молча принялась собирать тарелки, предлагая помощь. Марина Степановна для проформы попыталась отмахнуться, но потом устало выдохнула и сдалась.

За окном окончательно стемнело, одинокий уличный фонарь заливал пустую дорогу тусклым желтоватым светом. Вскоре чистая посуда заняла своё место на полках. Гостья насухо вытирала большой стол, а хозяйка сидела неподвижно, невидящим взглядом уставившись в стену.

– А муж ваш где? – осторожно спросила Анна, понимая, что заходит на чужую территорию, но сдержать любопытство не смогла.

Марина Степановна не ответила сразу. Выждав паузу, произнесла ровно, без капли напускного драматизма:

– Утонул. На рыбалке. Двадцать пять лет уже прошло, почитай.

Она рассеянно взяла со стола недопитую чашку Анны, покрутила в узловатых пальцах:

– Младшему тогда только пять исполнилось. Поехали с другом на реку на моторке. Пьяные оба были. Перевернулись на быстрине, в собственных же сетях запутались и не выбрались. – Она вернула посуду на место. – Вот так.

Анна молчала, боясь нарушить хрупкую тишину неуместным соболезнованием.

– Я тогда ещё в паспортном столе сидела, – Марина Степановна усмехнулась каким-то своим мыслям. – А после похорон как-то само собой всё закрутилось. Карьера, погоны. Двадцать лет в итоге отбарабанила – до замначальника отдела доросла. Пацанов на ноги подняла, в люди вывела. Старший в Ростове, младший за Уралом. Вовка вот в Питер подался.

Она на мгновение притихла, а затем добавила глуше:

– Только бабского счастья так и не случилось. Мужики-то были, куда без них. Но все какие-то… проходящие. Придут, уйдут, наследят только. А своего, надёжного, так и не встретила.

Анна присела напротив, опустив локти на клеёнку.

– А ты сама как? – Марина Степановна вдруг перевела на неё прямой, цепкий, чисто ментовский взгляд. – Как тебя-то занесло в эту мясорубку? Девка красивая, ладная. Да и соображаешь, видать, неплохо, раз в главке держат.

Анна отвела глаза в сторону тёмного окна:

– Хотела от родителей съехать, самостоятельности искала. А в полиции служебное жильё давали. Пошла сначала в архив – старые дела оцифровывать. Так и застряла. – Она криво усмехнулась. – А потом в управлении появился один опер… Приехал из Петербурга. Позвал к себе в убойный отдел, в группу. Я подумала и согласилась. Так и переехала. Год уже в главке.

Марина Степановна понимающе прищурилась и чуть склонила голову набок:

– Опер, значит, – протянула она с характерной многозначительностью. – И умный, небось, и форсить умеет. Раз ты сорвалась и за ним покатила.

– Почти так, – отозвалась Анна.

– И что? – Хозяйка подалась вперёд, опершись грудью о край стола. – Что у вас с ним? Сдвинулось чего?

Анна долго разглядывала свои пальцы, прежде чем ответить:

– Ничего у нас нет. У него женщина есть. А между нами – только служба.

Марина Степановна тяжело, понимающе вздохнула.

– Ну и дурёха же ты, девка. Мужика добиваться нужно.

– Я не умею себя навязывать, – тихо произнесла Анна, опустив взгляд.

Хозяйка покачала головой и решительно скрестила руки на груди:

– Навязывать – это ты как-то загнула. Никто не говорит ноги перед ним раздвигать на первом же допросе, – она коротко усмехнулась собственной жёсткой шутке.

Анна подняла глаза, глядя с растерянным непониманием. Марина Степановна выдержала паузу, давая гостье время переварить услышанное, а затем заговорила снова – серьёзно, зафиксировав цепкий взгляд на зрачках девушки:

– Но я не об этом сейчас. Ты говоришь, у него баба есть. И что? Жена? Нет. Просто сожительница или временный вариант. Это не преграда, Ань. Это место, которое сейчас просто кем-то занято. И если ты будешь сидеть в углу да вздыхать, что «между нами только служба», так оно и останется – ничем. Потому что он не догадается. Мужики вообще намёков не понимают, они не телепаты. Ему нужен чёткий сигнал: «Я здесь. Я женщина. Меня нужно завоевать». Не вешаться на шею – боже упаси. А дать понять, что игра началась.

Анна молчала, перебирая тонкими пальцами край цветастой клеёнки.

– Я не умею… быть такой.

– Так учись! – отрезала Марина Степановна. – Или потом всю жизнь локти кусать будешь, что промолчала, когда надо было брать своё. Узду на него – и в стойло. Жёстче с ними надо, они силу уважают. И прямоту. Я сейчас не про постель говорю, тьфу. Характер свой покажи. Если он увидит, что ты не тряпка бесхребетная – сам к тебе потянется. А там уж… как карта ляжет.

– Легко сказать…

– А лёгкой жизни никто и не обещал, – хозяйка поднялась из-за стола, её массивная фигура на секунду загородила свет уличного фонаря. – Я двадцать пять лет одна. Пацанов подняла, внуков вон нянчу. Думаешь, легко мне было? Но сидеть у моря и ждать погоды – это дурость чистой воды.

Она взяла со стола остывшую чашку, плеснула туда крепкой заварки из пузатого чайника и пододвинула Анне:

– Хлебни горячего и не куксись.

Внезапно Марина Степановна смягчилась, накрыла своей широкой, узловатой ладонью холодные пальцы Анны:

– Девка ты видная, умная. А жизнь – она одна, пролетит – не заметишь. И мужики, которые хоть чего-то стоят, на дороге не валяются. А твой опер, похоже, стоит того, раз ты по нему так убиваешься. Не упусти. Уяснила?

Анна тяжело выдохнула, чувствуя, как под этой ладонью закипает странное, забытое тепло.

– Уяснила, – отозвалась едва слышно.

Они посидели ещё немного, каждая погрузившись в свои мысли. В глубине дома, в пристрое, кто-то глухо кашлянул – видимо, Калашников ворочался во сне. За стеной скрипнула половица, клацнул замок закрываемой двери, и всё окончательно стихло.

Марина Степановна легко хлопнула ладонью по столу, подвоя черту:

– Ну и лады. А теперь марш спать. Ты мне потом звякни обязательно, как у Володьки дела пойдут. Сам-то набрешет с три короба, что всё хорошо, партизан хренов, – она устало вздохнула и направилась на свою половину дома.

Анна ещё долго сидела в полумраке опустевшей кухни, разглядывая жёлтое пятно от фонаря на полу и прокручивая в голове резкие слова Марины. «Надо дать сигнал. Не предлагать себя – а дать понять, что игра началась».

Она горько, но уже с каплей уверенности усмехнулась своим мыслям, поднялась и тихо, стараясь не скрипеть половицами, ушла в свою стерильную комнату.

Проснувшись, Анна открывать глаза не спешила, осознанно затягивая последние мгновения утренней неги. Мягкое постельное бельё ласкало кожу, даря обманчивое ощущение покоя, которого ей так отчаянно не хватало в последние дни. За дверью послышались тяжёлые уверенные шаги, а следом просочился дразнящий аромат свежесваренного кофе. Смешанный с запахом жареного сала и яичницы, этот густой дух пополз из-под дверной щели, окончательно прогоняя остатки дремоты. Где-то в глубине дома мелодично звякнула посуда.

Девушка открыла глаза. В окно уже пробивался ровный октябрьский свет – бледный, без единого солнечного луча. Анна потянулась, заставляя мышцы проснуться, села на постели и привычным жестом пригладила волосы. В комнате было тепло, по-домашнему уютно, как когда-то в детстве. Натянув спортивный костюм, она с лёгким вздохом рассмотрела в зеркале слегка припухшее со сна лицо и удручённо покачала головой: предстать перед мужчинами в таком затрапезном виде не хотелось. Осторожно выглянув в коридор и убедившись, что там пустынно, она стремительно проскользнула в ванную.