Дорога двух врагов

Гущин возвращал вниз пустую тару и вёз связку выделанных шкур, зашитых в рогожу. Мука в мешке под навесом была для собственной дороги. Он собирался оставить лодку родственнику в Витимской слободе, а дальше подняться по Лене с товаром. Кондрат спросил, не знает ли он о ближайшем пароходе.

— Узнаем, когда придём.

— Не хотелось бы неделю сидеть.

— Мне тоже. От хотенья дым раньше не покажется.

В середине дня они остановились у низкого галечного берега. Гущин выбрал место, где кусты закрывали небольшую заводь от главной струи. Митя выскочил первым, за ним Кондрат; они вывели нос лодки на гальку и закрепили верёвку за толстый ивовый ствол.

Игнат поднялся, придерживая мешок.

— Оставь, — сказал Кондрат.

— Я переодеться хотел. Весь мокрый сижу.

— Река на тебя не лилась.

— Так я потею. Ты мне и это запретишь?

Гущин расправлял спину, не вмешиваясь. Митя посмотрел на мужчин и отвернулся. Кондрат вдруг увидел себя со стороны: стоит на берегу, ждёт, когда взрослый человек положит узел, и не позволяет тому даже отойти с рубахой. Он взял из своего мешка полотенце Немцевой жены, вынул хлеб и мясо.

— Иди. За кустами переоденешься.

Игнат пошёл, стараясь не спешить. Кондрат отсчитал про себя несколько шагов и последовал за ним. Мешок Игнат поставил на сухой пень. Снял сюртук, потом жилет и обе рубахи — верхнюю и исподнюю. Вещи он сложил аккуратно, жилет под самые нижние.

На правом плече темнел синяк. Кондрат увидел его целиком впервые. Багровое пятно было шире ладони и доходило почти до ключицы.

Игнат заметил, куда он смотрит.

— Твоя работа.

— Знаю.

— Хорошо знаешь. Удобно тебе.

Он отвернулся и начал вытираться сухой рубахой. Кондрат отошёл к реке, оставив его за кустами. Далеко по берегу всё равно не уйдёшь: выше стояли скалы, ниже густо рос ивняк. Это соображение позволяло думать, что он уступил добровольно.

Гущин развёл маленький огонь. Митя принёс котелок; вода быстро зашумела. Они ели молча, ломая хлеб над полотенцем. Игнат вернулся в чистой рубахе и том же сером жилете. Сел с краю, попросил ножа.

Кондрат не дал.

Гущин протянул свой. Игнат отрезал кусок мяса, вернул нож рукоятью вперёд и сказал спасибо. Кондрат почувствовал жар в лице. Никто не посмотрел на него, оттого было ещё хуже.

Митя спросил, правда ли в Бодайбо открывают театр.

— А тебе зачем? — сказал Гущин.

— Посмотреть.

— Ты и на лодку посмотреть нанялся?

Игнат вмешался раньше, чем мальчишка успел обидеться:

— В театре всё проще. Злодей вышел — музыка заиграла. Сразу знаешь, за кем следить.

Митя засмеялся.

— А ежели музыкант ошибётся?

— Тогда честный человек зря отдувается.

Игнат уже улыбался в ответ и только потом осёкся. Кондрат поднял на него глаза. Слова вышли слишком близко к тому, о чём они оба молчали. Митя ничего не заметил, стал рассказывать про ярмарочного силача, который поднимал бочку, а вечером его били двое маленьких.

После еды Кондрат вымыл полотенце в стороне от места, где набирали воду, и развесил на ветке. На ткани осталось жирное пятно. Он потёр его ещё раз. Немцева жена отдала полотенце без счёта, не потому, что оно было ей не нужно, и почему-то именно это не давало ему оставить пятно как есть.

Игнат подошёл, пока он выжимал край.

— В Енисейске помнишь Харитонову харчевню? Там ты всё скатерть рукавом вытирал. Хозяин сказал, что такого чистого гостя первый раз видит.

Кондрат помнил. Помнил даже, что в тот день Игнат продал двух лошадей дороже, чем рассчитывал, и угостил всех за столом. Тогда было легко говорить «мы»: мы съездили, мы заработали, мы ещё вернёмся к осени. Игнат сидел напротив в новой рубахе, щёлкал скорлупой орехов и обещал привезти Марфе чай.

— Помню, — сказал Кондрат.

Игнат обрадовался слишком заметно.

— Вот ведь. А я думал, забыл. Ты тогда ещё…

— Я и остальное помню.

Игнат замолчал. Кондрат развесил полотенце повыше, там, где достанет ветер, и ушёл помогать Мите с верёвкой.

Вечером Гущин не стал искать жилья. Они причалили на знакомом ему месте, где на высокой отмели были следы нескольких кострищ. За отмелью стоял лес, а над рекой нависала каменная гряда. Пока мужчины разгружали нужное на ночь, Митя собрал сухие ветки. Комары облепили ему шею, он отмахивался локтем, не выпуская охапки.

Кондрат показал, где взять сухую сердцевину у поваленного дерева. Вместе они натаскали дров, растянули рогожу между шестами и положили под неё вещи. Митя всё время хотел сделать лишнее: принести ещё одно бревно, подтянуть узел, поставить котелок самому. Кондрат знал эту торопливость. Мальчишке было важно, чтобы его считали работником, а Гущин привык видеть племянника, которому вчера ещё вытирали нос.

— Ты ему дядькой приходишься? — спросил Кондрат, когда Митя отошёл.

— Женина сестра родила. Рано без отца остался. Взял с собой, а он смотрит всё по сторонам. На реке по сторонам смотреть надо, да не туда, куда ему охота.

Гущин достал из свёртка сухую рубаху и принялся переодеваться, не стесняясь. У него была старая впадина над левым бедром, широкая, с белыми краями.

— Бревном? — спросил Кондрат.

— Лошадь. Тихая была, все её хвалили. Ты со своим за что не ладишь?

Кондрат посмотрел на Игната. Тот сидел на бочке у лодки и вытряхивал песок из сапога.

— Старое дело.

— Так старое на берегу оставляйте. У меня в лодке каждый делает, что велено. Я не могу на вас двоих отдельно смотреть.

— Понял.

— Мне не слово нужно.

Гущин надел рубаху и ушёл к котелку. Кондрат остался стоять под рогожей. На берегу некуда было оставить старое дело: оно сидело на бочке, берегло пятку, ждало ужина.

Ночью пошёл дождь. Сначала редкий, потом ровный, густой. Гущин с Митей легли ближе к лесу, где рогожа была ниже; Кондрат и Игнат устроились у лодки. Сквозь щель Кондрат видел тусклую полосу воды. В темноте река звучала шире, чем днём.

Игнат долго ворочался. Потом спросил шёпотом:

— Ты всё время будешь караулить?

— Спи.

— Я спрашиваю. Ты же сам свалишься.

Кондрат положил мешок под голову. Письмо и квитанцию он перед сном завернул вместе с книжкой в промасленную тряпицу и убрал в жестяную коробку. Туда вода не должна была добраться, если только весь мешок не уйдёт под реку.

— До Киренска, — сказал он.

— А там?

— Там посмотрим.

Игнат помолчал. Над ними зашелестела рогожа: Гущин снаружи подтянул провисший угол, и вода разом вылилась на камни.

— Я ведь ей помогал, — сказал Игнат. — Не только те пять рублей. Раньше больше. Когда Марфа ещё жива была, тоже.

Кондрат не повернул головы.

— Зачем сказал, что я умер?

Игнат вздохнул.

— Она бы всё ждала. Девчонка выросла, ей жить надо. Что ей было ждать? Ты бы оттуда вернулся когда? Через десять лет, через пятнадцать? И каким?

Кондрат сел. Под рогожей пришлось согнуться.

— Ты видел меня тогда?

— Нет.

— Приговор читал?

— Знал, сколько дали.

— А девчонку спросил, хочет она ждать?

Игнат не ответил. В темноте нельзя было разобрать его лицо. Кондрат слышал только дыхание и шорох руки, которой тот тёр больное плечо.

— Я не говорю, что правильно, — произнёс Игнат. — Я говорю, как думал.

— Когда соврал мне, что она умерла, тоже об ней думал?

Дождь усилился. С дальнего края навеса Гущин недовольно кашлянул.

Игнат лёг на спину.

— Не здесь.

Кондрат уже протянул руку, чтобы схватить его за рубаху, но остановился. Рядом спал мальчишка, которому утром держать лодку; Гущин велел оставить ссору на берегу, и берег под ними был единственный на эту ночь. Кондрат лёг снова. У него стучали зубы, хотя холодно не было.

* * *

Утром дождь кончился. Рогожу свернули мокрой, костёр развели с трудом. Митя просыпал горсть крупы и принялся собирать её с полотна, пока Гущин смотрел на реку. Игнат помог ему незаметно, подставив ладонь под край. Кондрат видел это и не знал, какое место дать этому движению среди остальных Игнатовых поступков.

Перед выходом Митя вынул из своего мешка маленькую жестяную коробочку, открыл, пересчитал что-то и спрятал обратно. Игнат спросил, много ли привёз. Мальчишка не ответил.

— Не говори, — одобрил Гущин. — Сам заработал, сам считай.

Митя затянул мешок и уложил его возле носа, под отворот рогожи. Кондрат посоветовал привязать. Мальчишка потянулся за бечёвкой, но Гущин уже велел отдать береговой конец. Митя побежал к дереву; когда вернулся, о мешке забыли оба.

К полудню захотелось выйти на берег и распрямить ноги. Гущин выбрал пологую отмель за поворотом, велел Кондрату подвести корму, а сам взял шест. Митя перебрался к носу с верёвкой. Они собирались пристать к нижней, тихой стороне отмели; выше неё струя шла сильнее и прижималась к затопленному корню.

Игнат тоже поднялся. Взял свой мешок, оглянулся на лес. Кондрат увидел этот взгляд и перестал видеть воду.

— Положи.

— Мне переодеться надо.

— Сказал, положи.

Игнат шагнул к носу. Кондрат выпустил рукоять кормового весла и двинулся за ним. Ему нужно было всего лишь дотянуться до мешка, вернуть на место, не позволить Игнату выскочить прежде остальных. Лодка сразу пошла боком.

Гущин крикнул. Нос скользнул по затопленному корню и резко поднялся. Митя, стоявший на краю с верёвкой в руках, исчез за бортом; вслед за ним вылетел его мешок.

Кондрат увидел над водой шапку, потом затылок. Мальчишка поднял лицо, открыл рот и снова ушёл вниз. Верёвку он выпустил. Её конец лежал на дне лодки, никому не нужный.

Гущин всем весом налёг на шест. Лодку развернуло носом к гальке, днище ударилось о камни. Кондрат прыгнул в воду с нижнего борта. Здесь было по пояс. Он сделал два шага, провалился глубже и оттолкнулся от дна.

Митю несло мимо отмели. Тот пытался плыть к берегу, но мокрая одежда мешала, и каждый взмах только разворачивал его. Кондрат догнал там, где под водой снова почувствовал гальку. Ухватил за ворот; Митя вцепился ему в плечо и потянул вниз.

— За рубаху держись! — выдохнул Кондрат.

Мальчишка не слушал. Кондрат упёрся ногами, повернулся спиной к берегу и стал отступать, прижимая Митю к себе. На третьем шаге камень ушёл из-под пятки. Они оба сели в воду; Кондрат сразу поднялся, таща за собой чужую тяжесть. В рот попала вода с песком. Он чувствовал только землю под ногами и пальцы на шее.

Гущин подбежал от лодки, взял Митю под другую руку. Вместе выволокли его на гальку. Мальчишка упал на колени и закашлялся. Кондрат стоял рядом на четвереньках, не сразу понимая, что уже не надо ничего удерживать.

— Дыши, Митька. Слышишь? — говорил Гущин. — Гляди на меня.

Митя дышал. Кашлял, сплёвывал, пытался ответить и начинал кашлять снова. Игнат вышел из лодки последним. Его мешок был сухой. Он поставил его повыше и остановился в нескольких шагах, не зная, куда деть руки.

Кондрат поднялся. На воде качался Митин мешок. Ещё мгновение он был совсем близко, на границе тихой заводи, затем струя подхватила его, и тёмный бугорок пошёл к середине реки.

— Мешок, — сказал Митя.

Кондрат шагнул к воде. Гущин схватил его за локоть.

— Хватит уже.

Мешок скрылся за поворотом.

Они задержались на отмели до вечера. Развели огонь, сняли с Мити мокрую одежду, укрыли одеялом, которое Гущин достал из своего мешка. Митя дрожал, сердился, что все смотрят, и наконец уснул возле тепла. Гущин всё время проверял, спокойно ли тот дышит. Сам Кондрат переоделся в запасную рубаху. Его мешок, оставленный под средней частью навеса, остался в лодке; жестяная коробка внутри была сухая.

Митя проснулся и первым делом спросил, не прибило ли мешок ниже. Гущин уже ходил вдоль берега и ничего не нашёл.

— Сколько там было? — спросил Кондрат.

Мальчишка натянул одеяло выше на грудь.

— Восемь сорок.

— Я отдам.

Митя посмотрел на него.

— Там ещё матери платок был. Я купил.

Кондрат замолчал.

— Зелёный, с мелким цветком. Она такой смотрела, когда мы зимой приезжали. Я думал, привезу, она обрадуется.

Гущин отвернулся к костру.

— Я весло бросил, — сказал Кондрат. — Мне надо было корму держать.

— Видел, — ответил Гущин.

— Мне сорок четыре года. Должен был сообразить.

— Так соображай дальше. Митька живой, и слава богу.

Он сказал это Кондрату, а смотрел на Митю. Потом полез в свой мешок за сухой рубахой и портянками для племянника.

В этот день больше не пошли. Кондрат перенёс стоянку повыше, натаскал дров, развесил одежду. Игнат держался возле лодки. Однажды Кондрат обнаружил, что не видел его уже несколько минут, и поспешил вниз. Тот сидел на пустой бочке, вытряхивая камешки из старого сапога.

— Далеко я уйду? — спросил Игнат. — Лес кругом. А в лодку один не сяду, не беспокойся.

Кондрат ничего не ответил. Поднялся обратно к костру.

К вечеру Митя перестал дрожать. Кашлял уже редко, но, когда Гущин заговорил о завтрашнем выходе, опустил глаза. Игнат сел возле него и спросил, страшно ли было.

— Нет, — ответил Митя.

— А мне всё время страшно. Как берега не достать рукой, так и страшно. Я у Гущина гляжу: если он ещё не молится, значит, пока можно сидеть.

Митя неожиданно засмеялся, потом закашлялся и рассердился на смех. Игнат не стал его похлопывать или утешать. Остался рядом, разглядывая огонь.

Кондрат разрезал хлеб. Предложил Мите свою долю мяса, но тот покачал головой.

— Не хочу.

— Оно хорошее.

— Я сказал, не хочу.

Кондрат убрал мясо. Через минуту Митя взял кусок у Игната. Кондрат отвёл взгляд и больше не предлагал.

Глава 5. Пустая лодка

На третий день Митя попросил поставить его к кормовому веслу.

Гущин поглядел на племянника, потом на Кондрата.

— Дам, где вода спокойная. На поворотах сам встану.

— Я умею.

— Умеешь. А я учиться буду рядом.

Митя принялся закатывать рукава дядькиной рубахи. За ночь он отогрелся, перестал кашлять; только подходил к лодке медленнее прежнего и прежде, чем ступить, пробовал ногой, крепко ли держится борт. Его прежняя рубаха высохла, но была порвана на плече там, где Кондрат тянул за ворот. Митя молча сложил её. Из своего дорожного добра у него остались эта одежда, шапка, которую Гущин выловил у берега, и документ: его дядька с самого выхода держал вместе со своими бумагами.

Кондрат занял место на боковом весле. Игнат сел напротив. Теперь оба гребли, а Гущин стоял возле Мити и показывал, когда начинать движение. Игнат работал неловко, быстро уставал и просил передышки без шуток. Сидеть одному, пока остальные везут его, Гущин больше не позволил.

День выдался жаркий. Ветер слабел на каждом закрытом повороте, и под рогожей становилось душно. Когда Гущин сменил его на повороте, Митя перебрался к краю тени, снял шапку. Волосы у него на затылке были подстрижены неровно, будто стригли дома, стараясь закончить побыстрее.

Игнат спросил, кто его стрижёт.

— Мать.

— Хорошо стрижёт. Ни у кого такого нет.

Митя улыбнулся, но отвернулся, чтобы не увидел дядька.

Кондрат давно не стриг никого, кроме себя. Свою голову он подравнивал на ощупь короткими ножницами из жестяной коробки; потом Немцев иногда поправлял затылок. Прежде эту работу делала Марфа. Сажала его возле окна, велела не вертеться и каждый раз жаловалась, что от волос он чешется раньше, чем она успевает прикоснуться.

Последний раз она стригла его перед тем самым отъездом.

Дом стоял на окраине Енисейска. В сенях пахло стружкой: Кондрат чинил соседскую телегу и не успел вынести мусор. Марфа стригла, а Нюра на полу раскладывала орехи по блюдцам. Ей было тринадцать, она уже стеснялась детских игр и потому называла это счётом для хозяйства. За окном ждал Игнат. Он не хотел заходить, чтобы Марфа не начала спрашивать о дороге.

— Опять с ним? — спросила она.

— Работа есть.

— И прежде была. Он приходит — тебе сразу своей мало.

Кондрат тогда рассердился. Не громко; Марфа перестала двигать ножницами и ждала, пока он договорит про нужду, про дом, про то, что Нюре скоро приданое собирать. Она выслушала, стряхнула волосы с его воротника и сказала, что приданое тринадцатилетней девочке ещё можно не покупать ценой дурной дороги.

Она знала не всё. Только то, что Игнат избегал говорить о плате при других и слишком часто повторял: дело короткое.

Кондрат знал больше.

Золотой песок купили тайно, мимо положенного учёта. Чей он был первоначально, Кондрат не спрашивал. Ему предложили провести лошадей с грузом и выбрать места ночёвок так, чтобы не задерживаться возле лишних людей. Плата была такая, что можно было заменить крышу и купить Марфе швейную машину не в долг. Он сам согласился. Никто не держал ножа у его руки, когда он взял задаток.

В дороге Игнат говорил о будущем. У Латышева, уверял он, есть ещё дела, и если они покажут себя надёжными, можно будет перестать наниматься на каждый сезон. Кондрат слушал вполуха. Ему нравилось знать, что работа стоит дороже, чем обычно, и не нравилось думать почему. Он нашёл удобный способ соединить одно с другим: не задавал вопросов, на которые уже мог ответить.

На третью ночь остановились возле старой сторожки у лесного склада. Сторож Павел Корнеев раньше знал Игната, поэтому впустил их без спора. Был он человек худой, сутулый, с привычкой держать ладонь на пояснице. Угощая чаем, рассказал, что сын собирается жениться и просит прислать денег. Игнат пообещал при случае устроить парня на хорошее место.

Потом у одной лошади разошёлся ремень на вьюке. Кондрат повёл её к ручью, где было просторнее перевязать, и оставил Игната со сторожем. Когда возвращался, слышал спор, но слов не разобрал. Он ещё задержался у ограды, подбирая обронённую пряжку. Ему казалось важным не потерять хорошую железную вещь.

Корнеев лежал возле стола. Голова была повёрнута к стене, одна нога согнута. На полу стояла опрокинутая чашка; чай растекался к порогу, смешиваясь с кровью. Игнат сказал, что нашёл его так, когда вышел из сеней.

Кондрат сразу усомнился. Он спросил, где был Игнат, и тот ответил слишком подробно: ходил к лошадям, искал верёвку, возвращался, слышал шаги за стеной. Кондрат помнил, как смотрел на его рукав. Рукав был мокрый выше запястья.

Но спорить он начал не тогда.

Сначала попытался поднять Корнеева, потом побежал к соседнему складу звать людей. Игнат остался в сторожке. Позже узел с песком нашли под перемётной сумой Кондратовой лошади. Когда Кондрат уходил звать помощь, узел ещё лежал в сенях; перенести его мог Игнат. Тот стоял поодаль и говорил, что понятия не имеет, чем его товарищ занимался в одиночестве.

На первом расспросе Кондрат соврал про груз. Сказал, что везли обычные дорожные вещи. Испугался, что правда о песке сделает его виновным и в крови. Потом, когда ложь раскрылась, каждое новое объяснение звучало как следующая ложь.

Игнат утверждал, что Кондрат вернулся к сторожу один, а он остался у лошадей. Подтверждал спокойно, повторял одними и теми же словами. Кондрат кричал. У него забрали окровавленную рубаху, в которой он поднимал Корнеева, и рабочий нож, испачканный после того, как он пытался разрезать ворот у раненого. Кондрат думал, что происхождение этой крови ещё успеют выяснить.

Латышев пришёл к нему один раз. Сказал, что денег на хорошего защитника не жаль, только не надо плести небылицы о людях, которые всего лишь давали работу. Кондрат ещё надеялся, что тот поможет. За эту надежду ему было стыднее, чем за крик.

После приговора Марфа смотрела на него через чужие плечи. Рядом с ней стояла Нюра в платке, повязанном по-взрослому. Он хотел сказать дочери, чтобы не верила. Не успел. Марфа сама крикнула, что будет писать, и её голос перекрыл все остальные.

Весло Игната ударилось о воду неровно, забрызгав Кондрату колени.

— Вместе берите, — сказал Гущин.

Кондрат попал в движение, и лодка пошла спокойнее. У него выступил пот. Он оглянулся на корму. Гущин уже снова уступил место Мите. Мальчишка смотрел на воду, сжав рукоять обеими руками; теперь он сам выбирал, когда удержать и когда подать. Гущин стоял за его плечом и не отнимал весла на каждом малом отклонении.

Корнеев тоже когда-то кого-нибудь стриг. Или его стригли. У него был сын, который собирался жениться. Кондрат годами помнил его как лежавшее у стола тело, начало собственной беды, и только сейчас вспомнил рассказ о свадьбе.

Он повернулся к Игнату.

— У Корнеева сын был. Ты знаешь, что с ним?

Весло Игната остановилось на половине движения.

— Не знаю.

— Ты обещал его устроить.

— Мало ли что за чаем говорится.

Гущин посмотрел на них, но не спросил. Игнат снова взялся за весло. Кондрат видел, как его пальцы слишком сильно стиснули рукоять.

* * *

К вечеру они пристали возле пустого зимовья. Гущин останавливался здесь прежде и знал, где под стеной спрятана сухая растопка. Дверь разбухла; пришлось приподнять её за край. Внутри было тесно, пахло старым дымом и мышами, но печь сохранилась целой.

Лодку втянули носом на берег и привязали к двум деревьям. Гущин проверил оба узла. Из груза взяли только еду, котелок и личные мешки; пустые бочки оставили под рогожей. Кондрат положил рядом с дверью охапку дров. Митя сидел на лавке, шил порванный ворот своей рубахи одолженной у дядьки иглой.

Кондрат открыл жестяную коробку и отсчитал восемь рублей сорок копеек. Положил на лавку рядом с мальчишкой. У него самого осталось семь восемьдесят шесть.

— Возьми. Я должен.

Митя не сразу отложил шитьё. Спросил:

— А на дорогу тебе хватит?

— Наймусь, если не хватит.

— Дядька сказал, ты мог пройти мимо и не успеть меня схватить.

Кондрат сел на другой конец лавки.

— Мог.

— Я плавать умею. Только сапоги тянули.

— Они мешают.

Митя пересчитал деньги. Сложил бумажки отдельно от серебра, разложил медь на две кучки. Потом пересчитал снова и сгрёб в ладонь.

— За платок не надо, — сказал он. — Я сам куплю. Ещё заработаю.

— Хорошо.

Митя попросил Гущина дать кусок полотна, сделал маленький узел и спрятал деньги у себя на груди. Кондрат остался сидеть, пока Митя не попросил подвинуться: у него за спиной лежали ножницы.

Ужинали внутри. Игнат достал из своего мешка маленькую деревянную солонку, предложил всем. Гущин взял щепоть, сказал, что свою забыл у лодки. Митя посолил слишком сильно и потом доливал в чашку воды.

Кондрат спросил Игната, откуда тот знает Латышева теперь.

— Работал с ним.

— Всё эти годы?

— Нет. То сходились, то расходились. Он в Иркутске теперь, люди у него по разным местам.

— А Никанор?

— Из его людей.

— Это я слышал. Что за человек?

Игнат отставил чашку.

— Такой, которому не надо вторично объяснять, если ты передумал платить.

Гущин перестал есть.

— За вами кто-то идёт?

Кондрат встретил его взгляд.

— Не знаю.

— А этот знает?

— Тоже не знает.

— Ты за себя говори, — сказал Гущин.

Игнат быстро заговорил о торговом споре. Что сумма ещё не сошлась, что никакой кражи не было, что Никанор только хочет получить бумаги прежде расчёта. Гущин слушал, не двигая чашки. Потом сказал:

— В Витиме сойдёте. Я вас дальше никуда не сватаю.

— Мы и не просили, — ответил Игнат.

— Так и не просите.

Кондрат вышел к лодке. Над рекой ещё светлело небо, а под деревьями уже было темно. Он проверил верёвки, принёс забытую соль и постоял у двери. Внутри Игнат рассказывал Мите, как однажды перепутал два сундука и отправил купчихе вместо платьев запасные подковы. Мальчишка смеялся, зажав коленями недошитую рубаху. Кондрат слышал эту историю раньше. Тогда вместо купчихи был священник, а вместо платьев — церковные книги. Игнат умел менять рассказ под слушателя, сохраняя смешное.