Дорога двух врагов

А.М. Сунгурский

Дорога двух врагов

Глава 1. Сапоги

Человек, которого Кондрат собирался убить, жаловался на тесные сапоги.

Он сидел у раскрытой двери лавки, выставив ногу на свет, и пытался устроить ступню поудобнее. Сапожник стоял перед ним на коленях. Когда покупатель сказал что-то негромкое, оба засмеялись; Кондрат не расслышал слов, но смех узнал сразу. Так Игнат смеялся, если удавалось заставить другого человека самому объяснить, почему с него следует взять меньше.

За одиннадцать лет лицо у него раздалось. Волосы поредели над висками, в усах появилась седина, зато шея над мягким воротником была полная, здоровая. У Кондрата почему-то перехватило дыхание именно от этой шеи. На каторге он представлял, как Игнат постарел, заболел, как потерял зубы или руку. Не потому, что верил в возмездие. Ему требовалось, чтобы время поработало и над тем человеком, пока сам он таскал камень и учился засыпать прежде, чем сосед начнёт кашлять.

Игнат упёрся пяткой в порог.

— В подъёме жмут. Ты мне подъём прибавь, а цену оставь.

— Сапог не подушка, Игнат Максимович. Ему перьев не набьёшь.

— Я и прошу без перьев. За перья вы отдельно берёте.

Кондрат отошёл к телеге, из которой выгружали муку. Он сделал это вовремя: Игнат поднял голову, провожая взглядом женщину с корзиной, и оглядел улицу поверх её платка. Кондрат взял за нижний угол мешок, уже спущенный с воза, и помог грузчику подхватить его на спину.

— Эй, мужик, ты от кого?

— Ни от кого.

— Тогда не стой. Ещё четыре.

До восьмого июля Кондрат не знал, как выглядит человек, которого он ищет теперь. Помнил тридцатилетнего Игната с острым лицом и белым шрамом у левой брови. Три дня назад плотник из приисковой артели сказал ему, что в Бодайбо есть такой Селиванов, посредник по перевозкам: шрам на месте, только бровь на него сползла. Плотник говорил о долге за работу, а Кондрат слушал, как будто речь шла об обычном должнике. Он даже спросил, сколько недоплатили. Семь рублей. За семь рублей Игната здесь помнили лучше, чем за всё остальное.

Теперь он видел его в двадцати шагах от себя и не мог подойти.

Это не было страхом. За последние годы он успел познакомиться со страхом настолько близко, что не нуждался в других названиях. Сейчас мешало другое: если Игнат увидит его при людях, придётся немедленно что-нибудь делать. Заговорить, ударить, уйти. А Кондрат долго шёл к этому дню и не хотел отдавать его первой случайной минуте.

Он подал последний мешок. Грузчик распрямился, отряхнул затылок и сунул Кондрату из кармана две медные монеты.

— Больше не дам. Ты со мной не рядился.

Кондрат посмотрел на ладонь. Шесть копеек.

— И на том спасибо.

У лавки Игнат уже стоял в своих прежних сапогах. Новые, связанные за ушки, держал в руке. Сапожник пошёл за ним до края настила, продолжая говорить, но Игнат не обернулся. Он помахал сапогами, словно благодарил за подарок, и направился к реке.

Кондрат двинулся следом.

Бодайбо с утра пахло нагретой грязью, конским потом и рыбой. За домами темнел лес, а ниже улицы, в промежутках между крышами, открывалась широкая светлая вода. На Витиме работал пароход: доносились свистки, хлопанье досок, человеческие голоса, которые на берегу терялись в общем шуме, а над рекой почему-то становились разборчивыми. Кондрат не знал здесь всех проходов. Он дважды приезжал с артельным грузом, ночевал возле склада Немцева, потом уходил на работу. Зато Игнат шёл уверенно и здоровался почти через каждые десять шагов.

Он остановился у открытой конторы. Изнутри вышел высокий человек в сером пиджаке, хотя для пиджака день был жаркий. Сначала Кондрат увидел только его руку: два пальца придерживали Игната за пуговицу жилета. Не хватали, не тянули — как будто человек собирался снять с ткани нитку. Игнат перестал улыбаться.

До Кондрата долетело:

— Завтра, Никанор. Я сказал — завтра.

Человек ответил ещё тише. Пуговицу он отпустил, но встал так, что Игнату пришлось обходить его по краю настила. Новые сапоги ударились о перила. Игнат остановился, посмотрел на кожу, провёл по ней ладонью и только после этого ушёл.

Кондрат переждал возле телеги с пустыми бочками. Высокий повернулся к улице, и теперь стало видно его лицо: молодое, с редкими светлыми усами и тяжёлой нижней челюстью. Он поглядел вслед Игнату без злости, скорее с досадой человека, которому опять поручили чужую неприятную работу. Потом вернулся в контору.

Игнат спустился к берегу и свернул к длинному дощатому складу. Возле ворот спорили двое: один показывал на привязанную лодку, другой — на стопку досок. Игнат послушал их, положил сапоги на бочку и заговорил сам. Кондрат не слышал, что он сказал, но через минуту человек у лодки начал смеяться, а второй сердито протянул ему руку. Игнат поднял сапоги и вошёл в склад.

Кондрат остался наверху.

Он мог бы прийти вечером и подождать у воды. Склад имел выход на берег; людей там к ночи станет меньше. Эта мысль была настолько простой, что он испытал облегчение. С утра ему казалось, будто теперь придётся неотрывно смотреть на Игната, иначе тот исчезнет. Но у человека были дела, ночлег, новые сапоги, обещание на завтра. Он не собирался бежать из собственной жизни.

Кондрат вернулся к сараю, где держал дорожный мешок.

Хозяин, Филипп Немцев, стоял в дверях и отламывал куски от круглого каравая. На рукаве у него засохло тесто: хлеб пекла жена, но возле печи он непременно вмешивался и каждый раз приносил доказательство домой на одежде.

— Нашёл?

Кондрат остановился.

— Кого?

— Работу, кого же. Ты с утра будто медведя караулишь. На пристань сбегаешь, обратно придёшь. Есть не хочешь.

— Нашёл одно дело.

— Доброе?

Немцев спросил без особого любопытства. Он уже смотрел на колесо телеги, которое привезли чинить: спица надломилась у ступицы, и колесо поставили криво, подперев кирпичом.

— Погляди-ка. До послезавтра сделаешь?

Кондрат присел. Трещина шла вдоль дерева; от новой спицы не было бы толку, если оставить расшатавшееся соседнее гнездо.

— Стянуть надо. И две менять.

— Одной не отделаешься?

— Можно одну. До первой ямы.

Немцев вздохнул.

— Делай две. Мне твоё ученье уже дороже колеса выходит.

Кондрат поднялся. Сказать «не сделаю» оказалось трудно. На завтра у него ничего не было. Он старательно устраивал всё так, чтобы завтра не требовало ни денег, ни работы, ни объяснения, куда он ушёл. Но Немцев ждал ответа, держа каравай обеими руками, и в этом ожидании было что-то, чего Кондрат не предусмотрел.

— С утра начну, — сказал он.

— Вот и ладно. Руки вымой, хозяйка щи ставит.

За столом было тесно. Младший сын Немцева сидел на перевёрнутой кадке: стульев на всех не хватило. Старшая дочь пришивала к рубахе пуговицу и отодвигала работу всякий раз, как отец тянулся через неё за хлебом. Кондрат ел медленно. Щи были горячие, наваристые, с крупно нарезанной капустой. Хозяйка заметила, что он не берёт второй кусок мяса, и сама пододвинула ему миску.

— Не для погляденья положено.

Он поблагодарил.

Когда дочь проколола иглой палец, Немцев сказал, что у неё два занятия на одном стуле, вот и не помещаются. Девушка показала ему палец и засмеялась. Кондрат посмотрел на нитку, натянутую между её рукой и рубахой, и вдруг вспомнил, как Нюра пыталась пришить ему пуговицу почти у самого подбородка. Он стоял перед ней на коленях, а она просила не дышать. Долго не дышать не получалось, и всякий раз дочь начинала сердиться так серьёзно, что Марфа отворачивалась к окну, скрывая смех.

Нюре тогда было девять.

Он положил ложку, хотя миска ещё не опустела.

— Наелся? — спросила хозяйка.

— Наелся.

В сарае он открыл мешок. Наверху лежала рубаха, которую он берег для дороги, под ней — запасные портянки, завёрнутые в холст сухари и жестяная коробка. В коробке хранились деньги, нитки с иглой и поселенческая книжка в клеёнчатой обёртке. Кондрат вынул книжку, провёл пальцем по краю обложки и положил обратно.

Осенью будет три года, как его водворили в Киренском уезде. Он мог отлучаться на заработки с ведома полиции, показывал документ, отвечал, куда и зачем едет, слушал, как люди читают в нём то, чего он сам уже не хотел видеть. Этот сезон начался с обычного найма у Немцева. Кондрат сопровождал припасы, работал на стоянках, приглядывал за лошадьми. Деньги были небольшие, но свои. На его пути до Бодайбо не было ни побега, ни чужого имени.

К вечеру всё это могло кончиться.

Он достал нож. Длинное рабочее лезвие было вытерто до матового блеска; у рукояти темнело узкое пятно, которое не удалось снять песком. Кондрат проверил пальцем обух и вложил нож в ножны. Взял с собой только его, кисет и небольшую верёвку, которой обычно стягивал свёрток. Мешок оставил открытым, чтобы не пришлось потом долго искать вещи, если Немцев решит отдать их кому-нибудь.

Выйдя, он вернулся и убрал книжку глубже, под рубаху.

* * *

Вечером Игнат ещё работал.

Кондрат видел его через щель между неплотно сведёнными воротами. Внутри передвигали тюки. Игнат записывал что-то в книжку, прижимая лист к доске левой рукой. Правой он писал быстро, без остановок. Когда один из работников попросил прочесть сумму, Игнат наклонился к нему и показал пальцем. Работник переспросил, Игнат повторил, на этот раз громче. Спора не получилось.

Кондрат подождал за углом, где лежали обрезки досок.

Вода под берегом шуршала, теребя ослабевшую верёвку лодки. На другом берегу лес уже сделался почти чёрным, но здесь ещё можно было различить щепки у ног. Возле соседнего склада женщина звала мальчика домой, потом махнула рукой и сама пошла за ним. Мальчик бежал по настилу, придерживая штаны. Всё было обыкновенно; Кондрату казалось несправедливым, что вечер ничего не меняет, никак не выдаёт того, зачем он стоит здесь с ножом.

Из склада вышли двое работников. Один задержался у ворот, прикуривая, другой уже спускался к лодкам. Игнат остался внутри. Он поднял с бочки свёрток с сапогами, затем вспомнил что-то и вернулся к столу.

Кондрат вошёл.

Игнат не оглянулся.

— Завтра запишем, Меркул. Уже свёл.

— Меня запиши.

Игнат повернул голову. Сначала он посмотрел на одежду Кондрата, на руки, на дверь у него за спиной. Потом поднял глаза.

Ничего не произошло. Не выпала книжка, не послышался крик. Только губы у Игната медленно разошлись, будто он собирался произнести слово, для которого не хватало воздуха.

— Кондратий.

— Узнал.

Игнат поставил сапоги на стол. Аккуратно, подошвами вниз.

— Я думал…

— Знаю, что думал.

Кондрат прикрыл за собой ворота. Не запер: засов находился снаружи. Он встал так, чтобы Игнату пришлось пройти мимо него к выходу.

— Ты когда приехал?

— Три дня.

— Три дня. И не зашёл.

От этого Кондрат чуть не ударил его сразу. Игнат заметил движение плеча, поднял обе ладони и попятился к столу.

— Не то сказал. Господи, Кондрат, не то. Я не знаю, как с тобой говорить.

— Говорить не надо.

Теперь Игнат посмотрел на его пояс.

— Здесь люди. Работники вернутся.

— Вернутся.

— Ты ведь не за этим столько лет…

Кондрат шагнул к нему. Игнат попытался обойти стол, но зацепился сапогом за лежавшую на полу поперечину. Он чуть не упал, успел схватиться за край. Кондрат прижал его предплечье к доске и вытащил нож.

Лицо Игната оказалось совсем близко. На лбу выступили маленькие капли пота. Он пах мылом и тёплой кожей; запах был новый, незнакомый. Кондрат помнил от него махорку, мокрый войлок, прелую солому. Этот человек успел завести себе даже другой запах.

— Слушай меня, — сказал Игнат. Голос у него сорвался. Он сглотнул и повторил: — Послушай. Один раз.

Кондрат сильнее надавил на руку. Игнат охнул.

— Ты меня слушал?

Игнат перевёл взгляд с ножа на его лицо.

— Нюра жива.

Кондрат не сразу понял слова. Они прозвучали слишком отдельно от склада, от чужой руки под его ладонью, от плоского стола, на котором Игнат недавно выводил цифры.

— Не смей.

— Анна. Дочь твоя. Она жива.

Кондрат ударил его рукоятью в плечо. Игнат согнулся, но не перестал говорить:

— В Киренске была. У Серафимы Курочкиной. Я денег ей посылал. Не ей — старухе. У меня квитанция. Есть квитанция, Кондрат.

— Не смей её трогать.

— Да я не трогаю! — Игнат впервые повысил голос и сразу испугался собственного крика. — Не трогаю. Ты хочешь, я покажу? Квитанцию покажу. Письмо.

В щель ворот потянуло прохладой. Кондрат слышал, как внизу стукнулась о берег лодка. Он попробовал вспомнить, откуда знал, что дочь умерла. Не голос Марфы, не письмо её рукой. Человек в пересыльной камере, привезённый с Енисея. Слова, которые тот передал от Игната: обеих нет, зимой горячка, дом продан. Кондрат помнил, как спрашивал ещё раз, как пытался поймать его на несходстве дат. Тот человек потом ушёл с другой партией. Больше спросить было некого.

Игнат осторожно шевельнул прижатой рукой.

— Дай я достану. В кармане жилета. Сам возьми, если не веришь.

Кондрат держал нож в правой руке. Левой он обыскал жилет, нашёл плоскую кожаную книжку и отступил на полшага. Игнат не выпрямлялся. Стоял, опираясь локтем о стол, и смотрел на нож.

Кондрат положил книжку на стол и раскрыл свободной рукой. Внутри были расписки, листки со столбцами цифр, истёртая визитная карточка. Он начал вынимать всё подряд. Два листка упали на пол.

— Синяя, — сказал Игнат. — Квитанция на перевод. Майская.

Кондрат нашёл её. В свете у щели прочёл фамилию получательницы, Киренск, пять рублей. На бумаге стоял почтовый штемпель. Анны в ней не было.

— Это старуха твоя.

— Да. Через неё передавал. Письмо у меня в жилье. Она писала. Нюра твоя. Там будет её рука.

— Ты видел её?

Игнат замедлил ответ ровно настолько, чтобы Кондрат заметил.

— Видел.

— Когда?

— Давно. Но деньги идут. Курочкина отвечает.

Кондрат посмотрел на квитанцию ещё раз. Пять рублей. Столько могло стоить любое Игнатово дело. За этими цифрами могло не быть ни дочери, ни старухи. Игнат всегда умел поставить перед человеком что-нибудь настоящее, чтобы за ним спрятать выдуманное.

— Где живёшь?

— У Варламовой. Две улицы вверх. Я покажу.

Кондрат убрал квитанцию в свою рубаху. Остальные бумаги положил на стол, не собирая.

— Пойдём.

Игнат посмотрел на ворота, потом на новые сапоги.

— Можно возьму?

Кондрату захотелось рассмеяться. Он едва удержался; смех был бы хуже удара.

— Возьми.

Игнат потянулся за свёртком. Рука у него дрожала, и он долго не мог подхватить обе петли разом. Кондрат смотрел, как человек, только что назвавший его дочь живой, пытается унести из склада свои новые сапоги.

Они вышли в незаконченный вечер. Кондрат держал нож под полой куртки, остриём к земле. Впереди шёл Игнат, прижимая свёрток к боку, а над водой всё ещё было светло.

Глава 2. Письмо без адреса

Варламова увидела сапоги и приняла Игната за человека, который наконец собрался платить.

— Купил, значит. А мне всё к субботе да к субботе.

Она сидела у входа на низкой скамье, чистила рыбу над тазом и не встала, когда мужчины поднялись на крыльцо. На её переднике блестела чешуя. Игнат переступил с ноги на ногу: старые сапоги, в которых он ходил целый день, тоже начали жать.

— Ульяна Федотовна, я разве когда тебя обманывал?

— В прошлую субботу.

— Не обманул, а задержал. Это разное.

Варламова переложила рыбу в другую руку и посмотрела на Кондрата. Её взгляд задержался на его правой руке под полой.

— А этот к кому?

— Со мной. Земляк. Давно не виделись.

— Вижу, что давно. Игнат Максимыч, за гостя отдельно. Кипяток ещё есть, самовар не раздуваю.

Она снова занялась рыбой. Кондрат прошёл за Игнатом в сени. Здесь пахло сырыми половиками и керосином; с верхней ступеньки свешивался рукав чьей-то рубахи. Игнат поднялся боком, придерживаясь левой рукой за стену. Правое плечо после удара он старался не двигать.

Комната оказалась меньше той, которую Кондрат успел вообразить. Он ждал добротного сундука, мягкой постели, дорогого дорожного мешка: чего-нибудь, что можно будет поставить рядом с одиннадцатью отнятыми годами. У стены стояла железная кровать с продавленной серединой. В другом углу — чемодан с оборванным ремнём; под столом виднелся носок единственной комнатной туфли. На гвозде висел тёмный сюртук.

Игнат положил новые сапоги на кровать, осторожно стянул жилет из грубой серой материи и повесил рядом с сюртуком. Отворот жилета был распущен, из него торчала игла с ниткой. Игнат сел на кровать и начал стягивать старые сапоги.

— Письмо, — сказал Кондрат.

— Дай разуться. Нога горит.

Кондрат запер дверь на крючок. Нож он всё ещё держал под полой; теперь вынул, посмотрел на лезвие и вложил в ножны. Игнат следил за этим, не наклоняясь к сапогу.

— Письмо.

Тот медленно встал. Подошёл к чемодану, достал узкую жестяную коробку и поставил её на стол. Сверху лежали воротнички, под ними — письма, счёт за постой, фотографическая карточка незнакомой женщины. Игнат отодвинул карточку лицом вниз, выбрал сложенный вчетверо лист.

— Вот.

Кондрат не сразу взял. Он заметил, что Игнат протянул бумагу двумя пальцами, за самый угол, словно предлагал что-нибудь съедобное зверю.

«Милостивый государь Игнат Максимович…»

Почерк был незнакомый. Ровные строки, крупные прописные буквы, несколько густо зачёркнутых слов. Кондрат поднёс лист ближе к окну. Там оставалось достаточно света, но первые две строки он прочёл трижды и всё никак не мог заставить их сложиться в смысл.

«За присланные деньги благодарствую. Серафима Прохоровна купила мне башмаки, а прежние отдали Устинье. Только Вы впредь столько не присылайте, у Вас и своих расходов довольно…»

Ниже было о работе у портнихи, о чьём-то больном плече, о морозах, которые пришли раньше срока. Подпись: «Остаюсь с уважением Анна Ельцова». Дата — ноябрь тысяча девятьсот второго года.

Почти шесть лет.

Кондрат положил письмо на стол и расправил ладонью сгиб.

— Это старое.

— Какое есть.

— Ты сказал — письмо от неё.

— Оно от неё и есть. Гляди подпись.

Кондрат посмотрел на него. Игнат сделал шаг к кровати, но садиться не стал.

— Недавно Курочкина отвечала, — сказал он. — Майская квитанция у тебя. Я бы стал мёртвой посылать?

— Курочкиной посылал.

Игнат разжал губы и опять сжал. Кондрат увидел, что под нижней губой у него бьётся маленькая жилка.

— Она жива, — сказал Игнат. — Клянусь тебе.

— Ты уже клялся.

Кондрат снова взял лист. В самом низу, сбоку от подписи, была приписка более тесным почерком: «Про отца Вы верно узнали? Серафима Прохоровна говорит, что такие вести бывают ошибочны. Если бы Вы могли спросить ещё, я бы всю жизнь за Вас молилась».

Он долго смотрел на слова, которые шли вверх, к правому краю, потому что девушке не хватило места. На последнем слове перо зацепилось за бумагу и оставило маленькую кляксу.

— Что ты ей про меня сказал?

Игнат потёр шею под воротником.

— Пришло известие.

— Откуда?

— Люди говорили. Ты же знаешь, как оттуда доходило. Сегодня один, завтра другой. Я сам думал…

— Что сказал?

За дверью кто-то спустился по лестнице. Ступени скрипели одна за другой; потом внизу Варламова попросила не хлопать входной дверью, потому что петля опять отошла. Игнат ждал, пока утихнет голос.

— Что тебя нет, — ответил он.

Кондрат упёрся пальцами в край стола. Доска была липкая. Он видел засохший чайный круг рядом с письмом и думал, что надо отодвинуть бумагу, иначе прилипнет. Руки не слушались.

Теперь известие, принесённое ему зимой в пересыльной камере, стало другим. Тогда пришедший с запада бородатый человек долго вспоминал фамилию. Говорил, что встретил Селиванова возле Енисейска, что тот велел передать земляку: Марфа и девочка умерли, обе от горячки, одна за другой. Человек путал месяц, жалел, что не захватил какой-нибудь бумажки, потом отдал Кондрату половину своего хлеба. Эту половину Кондрат помнил особенно ясно. Он съел её, хотя только что узнал, что есть ему больше незачем.

— Ты был у Марфы? — спросил он.

— Был.

— Когда?

— Ещё до Киренска. Потом к Серафиме ездил.

— Марфа умерла?

Игнат отвёл взгляд. Кондрат понял ответ прежде слов, и всё равно дождался.

— Марфа умерла. В первом году. Курочкина писала. Там лжи нет.

Это «там» Игнат произнёс неосторожно. Он тоже услышал его и начал что-то говорить, но Кондрат поднял руку.

Он боялся, что Игнат сейчас расскажет о болезни Марфы. Назовёт чужие подробности, которых сам не видел, и эти подробности навсегда займут место того, что было на самом деле. Хотелось спросить всё сразу и не слышать от него больше ни слова.

— Где она похоронена?

— В Киренске.

— Курочкина знает?

— Да.

Кондрат сложил письмо по старым сгибам. Один сгиб расходился, и он придержал его пальцем. Почти шесть лет назад дочь просила спросить о нём ещё раз. Ей было восемнадцать. Он попытался представить восемнадцатилетнюю Нюру, но видел девочку, которой сам обрезал волосы после того, как она вымазала их смолой. Марфа тогда велела ему отойти с ножницами и больше ничего не улучшать.

— Поедешь со мной, — сказал он.

Игнат не спросил куда.

— До Киренска.

— Пока до Киренска.

— На что поедем?

Кондрат поднял глаза.

— У тебя есть.

Игнат коротко засмеялся. Смех вышел неприятный, мокрый.

— Есть. Три рубля семьдесят две копейки. Если хозяйке отдать, не будет и того. Ты думаешь, я тут золотом набитый сижу?

Он вывернул карманы брюк. Посыпались мелочь, обрывок бечёвки, две спички. Из внутреннего кармана сюртука Игнат достал бумажник, раскрыл и показал три рублёвые бумажки. Кондрат видел достаточно хорошо, чтобы заметить за ними угол другой бумаги, но не стал пока требовать её. Деньги он велел положить на стол.

— Завтра мне дадут, — сказал Игнат. — За расчёт. Получу, и поедем.

— Никанор даст?

У Игната изменилось лицо.

— Ты давно за мной?

— Хватило.

— С Никанором не всё так просто.

Он взял с гвоздя серый жилет. Игла качнулась на нитке; Игнат поймал её, воткнул в подкладку и сложил жилет на чемодан. Движение было поспешное. Кондрат запомнил его, не понимая пока, что именно ему не понравилось.

Внизу открылась входная дверь. Варламова сказала кому-то, что часы на стене висят не для украшения и всякий раз будить жильцов она не намерена.

Игнат замер.

— Здесь я не сплю, — произнёс мужской голос. — Мне недолго.

Кондрат узнал голос раньше, чем шаги на лестнице.

Игнат показал на крючок. Кондрат покачал головой. Тогда Игнат подошёл к нему вплотную и прошептал:

— Не говори, кто ты. Прошу тебя. Ты не знаешь, во что суёшься.

В дверь постучали. Не громко; два удара с промежутком, за который можно было успеть подойти.

— Игнат Максимыч. Отвори.

— Поздно, Никанор.

— Светло ещё.

Кондрат убрал письмо за пазуху к квитанции. Игнат посмотрел ему в глаза, отцепил крючок и открыл дверь ровно настолько, чтобы самому остаться в проёме.

Никанор оказался выше, чем виделось днём. Он был без шапки, с аккуратно причёсанными светлыми волосами; под мышкой держал свёрнутый дождевой плащ. Никакого оружия Кондрат не увидел. Никанор посмотрел поверх плеча Игната, затем мягко отодвинул его ладонью и вошёл.