Дорога двух врагов

— А я думал, ты один.

— Земляк приехал, — сказал Игнат.

— Земляков у нас много. Из каких?

— Из Киренского уезда, — ответил Кондрат.

Это было правдой о месте его нынешнего жительства. Имени он не назвал. Никанор кивнул и поставил плащ у стола.

— Я не помешаю. У нас разговор на минуту.

Игнат начал собирать деньги. Он убрал мелочь, но рубли не сразу смог поднять с доски: пальцы скользили по бумаге. Никанор подождал, потом сам подтолкнул их к нему.

— Демьян Александрыч спрашивает, почему ты переменил условие.

Кондрат почувствовал, как напряглась спина. Латышев. Имя и отчество ещё ничего не доказывали: Демьянов Александровичей могло быть много. Но Игнат слишком внимательно следил за его лицом.

— Я ничего не переменял, — сказал он. — Я просил привезти всё, что договорено.

— Ты просил двести. Теперь пятьсот. Это как называется?

— Он знает, за что.

Никанор повернул голову к Кондрату.

— Ваш земляк останется?

— Останется, — ответил Кондрат.

— Игната Максимыча спрашиваю.

— Пусть, — сказал Игнат. — Он не вникает.

— Удивительный человек. Сам остаётся, а не вникает.

Никанор сел на единственный стул. Кондрат стоял у окна; чтобы добраться до двери, ему пришлось бы пройти между кроватью и столом. Он отметил это без усилия, как отмечал береговой камень, прежде чем направить лодку.

— Завтра в десять, — сказал Никанор. — У Кравцова. Принесёшь, получишь. Без твоих новых затей.

— Не к Кравцову. Здесь.

— Здесь хозяйка.

— Вот и хорошо.

Никанор посмотрел на сапоги, потом на раскрытый чемодан.

— Далеко собрался?

— Обновку купил. На старости лет, с позволения твоего.

— Какая у тебя старость. Ты ещё всех нас переживёшь.

Он произнёс это с лёгкой улыбкой, но Игнат перестал тереть больное плечо. Несколько секунд никто не говорил. Из соседней комнаты донёсся кашель, потом звук воды, которую выливали в таз.

Кондрат взял со стола жестяную коробку, закрыл и поставил на чемодан. Никанор проследил за его рукой.

— Помогаешь складываться?

— Место освобождаю.

— Неплохо бы и мне освободить. У нас свой разговор.

Кондрат не ответил. Он уже решил, что если Никанор потянется к Игнату, то надо ударить его в живот, прежде чем тот распрямится. Решение пришло спокойно, почти привычно. Потом Кондрат услышал, как за стеной женщина уговаривает кашляющего ребёнка сделать ещё глоток, и впервые за этот вечер подумал, в каком доме собирается махать ножом.

— Ульяна Федотовна! — крикнул он.

Игнат вздрогнул. Никанор остался сидеть.

— Чего ещё? — отозвались снизу.

— Кипятку можно?

— Сказано, не раздуваю!

— Какой есть. И чашки три. Я заплачу.

На лестнице загремел поднос. Варламова шла, бранясь, и остановилась в дверях, окинув взглядом троих мужчин.

— Вы тут ещё ночевать вздумайте все.

Никанор поднялся, забрал плащ.

— Не придётся. Мы с Игнатом Максимычем договорили.

— Завтра здесь, — сказал Игнат.

Никанор не ответил. На пороге он повернулся к Кондрату.

— А как тебя всё-таки звать, земляк?

Кондрат промолчал. Варламова поставила поднос на стол так резко, что вода выплеснулась из чайника.

— Как звать, так и откликается. Мне-то денег дайте кто-нибудь.

Игнат сунул ей рубль. Она удивилась, посмотрела его на свет и только после этого отступила с дороги. Никанор ушёл. Ступени под ним скрипели медленнее, чем под хозяйкой.

Игнат закрыл дверь и опёрся на неё спиной.

— Теперь доволен?

— Чем?

— Он тебя запомнил.

Кондрат подошёл к столу. Разлитая вода добралась до того места, где лежало письмо. Он провёл по доске рукавом.

— Что ты ему несёшь?

— Расчётные бумаги.

— За пятьсот рублей?

— А ты думал, я только чужие узлы таскаю?

Игнат оттолкнулся от двери, сел на кровать и наконец стянул сапог. Стопа была красная, над пяткой вздулся пузырь. Он потрогал его и зашипел.

Кондрат смотрел на эту голую ногу. Он помнил другую: почерневшие пальцы человека, который шёл рядом с ним по этапу и всё повторял, что жена не узнает его в таких сапогах. Человек умер прежде, чем это стало иметь значение. Игнат между тем дул себе на пятку, совершенно поглощённый болью.

— Латышев? — спросил Кондрат.

Игнат перестал дуть.

— Да.

— Он знает, что я здесь?

— От меня — нет.

— А Никанор?

— Не знаю.

Кондрат сел на край стула. Ему хотелось снова достать нож, и от этого хотелось встать и выйти. Он не мог отличить, чего в нём больше: желания заставить Игната говорить или страха услышать ещё одно известие, после которого придётся заново разбирать всю свою жизнь.

— К утру соберёшься, — сказал он. — Пойдём к Немцеву. Мне там дело кончить надо.

— До десяти успеем?

— К Никанору не пойдёшь.

— Это мои деньги.

— Получишь — сам с ним поедешь. Мне не нужен.

Игнат поднял голову. Кондрат понял, что впервые сказал не то, чего хотел. Игнат был ему нужен. Письмо было старое, Курочкина могла умереть или уехать, и без человека, который знал их жизнь, он снова останется перед закрытой дверью.

Но Игнат тоже не знал, правда ли сказанное. Он посмотрел на ножны у пояса Кондрата, на дверь, на свои сапоги. Наконец потянулся за вторым.

— Хоть чаю налей. Зря, что ли, старуху поднял.

Кондрат налил. Чайник оказался почти полный; Варламова всё-таки добавила горячего. Они пили без заварки, потому что ни один не захотел спрашивать у другого, где она лежит.

Потом Игнат лёг поверх покрывала, положив новые сапоги под кровать. Кондрат устроился на стуле поперёк двери. Шнурком, который принёс с собой, он связал дверную ручку со своим запястьем. Игнат следил за ним.

— Стану ночью выходить — что, дозволения просить?

— Разбудишь.

— И пойдёшь со мной?

Кондрат затянул петлю так, чтобы не давила.

— Пойду.

Игнат отвернулся к стене. Через некоторое время его дыхание выровнялось. Кондрат не поверил, что он спит, но свет в окне медленно слабел, а человек на кровати больше не шевелился.

Кондрат достал письмо. На этот раз он прочёл всё, от обращения до приписки, не пропуская слов о башмаках, портнихе и ранних морозах. Дочь жила после той зимы, в которую он её похоронил. Покупала обувь, училась шить, благодарила Игната.

Он убрал бумагу и положил свободную руку на колено. Из-за стены снова донёсся кашель. Ребёнок позвал мать, и та отозвалась сразу.

Глава 3. Две спицы

К рассвету Кондрат всё-таки уснул и проснулся от того, что Игнат трогал его за плечо.

Он вскочил прежде, чем понял, где находится. Стул ударился о стену, шнурок натянулся на запястье. Игнат отступил к кровати, держа обе руки перед собой.

— Тише. Ты сам велел будить.

Кондрат отвязал руку. На коже осталась красная полоса. Он спал сидя меньше часа, и лицо казалось чужим, распухшим; во рту стоял вкус вчерашнего кипятка.

Игнат был босой. Стоял на полу, поджимая натёртую пятку, и ждал с таким оскорблённым видом, словно Кондрат нарушил уговор.

Они спустились во двор. Варламова уже возилась у печи в отдельной летней кухне. Увидев мужчин, она молча указала, куда идти. Игнат пошёл за сарай; Кондрат остался у угла. На земле возле поленницы лежала кукла без головы, одетая в чистый лоскут. По этому лоскуту ползла муха. Кондрат отогнал её носком сапога, сам не зная зачем.

Когда они вернулись, хозяйка поджидала у крыльца с Игнатовым сюртуком в руках.

— Съезжаешь?

— На день-другой. Чемодан оставлю.

— И долг оставишь?

— Вчера же дал.

— Вчерашним прежнее закрыл. За эти две ночи ещё два рубля. За чай с вас не беру, вода речная.

Игнат оглянулся на Кондрата. Тот посмотрел на сюртук. Варламова держала его бережно, сложив подкладкой наружу, и видно было, что залог этот ей знаком не впервые.

Игнат отдал два рубля. Хозяйка вернула сюртук.

— Только в долг больше не пущу, Максимыч. Ты человек разговорный, а я простая. Мне с твоих слов муки не купить.

Наверху Игнат быстро сложил в мешок бельё, коробку с письмами и новый сапог, потом второй. Старые решил надеть на дорогу. Кондрат видел, как он вынул иглу из серого жилета и убрал в спичечную коробку. Жилет Игнат надел под сюртук, застегнул до самого верха.

— Зашить не успел, — сказал он, заметив взгляд.

— Зашей.

— Потом. Нам ещё к складу зайти надо. Книжка там осталась.

Кондрат вспомнил бумаги на столе. От этой забывчивости ему стало не по себе. Вчера он видел только Игнатово лицо и нож; всё остальное могло остаться где угодно.

— Сначала к Немцеву.

— По пути же.

— Сначала к Немцеву.

Игнат затянул горловину мешка.

— Я тебя услышал с первого раза.

На улице уже поднялась пыль. Над крышами тянулся дым, у водоразборной бочки ругались две женщины, и Кондрату чудилось, что весь город давно знает: он проспал своё решение и теперь идёт утром с человеком, которого собирался убить вечером. Игнат шагал рядом, слегка прихрамывая, и всё пытался поймать его взгляд, будто у них осталось какое-то частное недоразумение.

Немцев встретил их у снятого колеса.

— А я уж думал, ты передумал. Сам начал, да топорище расшаталось.

Он протянул Кондрату топор и лишь после этого оглядел спутника.

— Это к нам?

— Со мной побудет. Игнат.

— Филипп, — сказал Немцев. — Побудет так побудет. Руками умеешь?

— Считать умею.

— Здесь вроде всё посчитано. Двенадцать спиц, двух не хватает.

Игнат улыбнулся, но Немцев уже отвернулся. Он не любил людей, которые заранее устраивали себе работу полегче.

Кондрат сходил в сарай за своим мешком, поставил его у стены, вымыл руки из ковша и взял заготовку. У колеса были разбиты две соседние спицы; втулка держалась, обод удалось сохранить. Немцев положил рядом старую целую спицу для образца. Работа была знакомая. Надо было оставить древесине запас там, где войдёт в гнездо, и не снять лишнего по плечикам. Кондрат разметил заготовку углём, сел на чурбак и почувствовал неожиданное облегчение: у этой вещи было определённое устройство. Если он ошибётся, ошибку можно будет увидеть.

Игнат сел на перевёрнутый ящик возле ворот. Мешок поставил между ног.

— Ты куда после колеса? — спросил Немцев.

— Назад, к Киренску.

— С чего это? До августа рядились.

Кондрат остановил топор.

— Дочь нашлась.

Немцев, который собирался поднять обод, выпрямился.

— Ты говорил, померли обе.

— Дочь жива.

— Точно?

Кондрат посмотрел на Игната.

— Проверить надо.

Немцев ничего не ответил. Поднял обод, поставил его к стене, вернулся и сел на соседний чурбак. Он был моложе Кондрата года на три, но борода у него уже почти вся побелела. В ней застряли мелкие стружки.

— Ну, это другое, — сказал он наконец. — Только кто мне людей до зимовья проведёт? Я ведь не один тобой распоряжаюсь.

Они стали перебирать тех, кто мог бы заменить Кондрата. Одного Немцев не хотел: пьёт. Другой знал только нижнюю часть пути. Третий обещал другой артели. Кондрат предложил Никиту Воробьёва, с которым сводил лошадей ещё весной; Немцев подумал и послал старшего сына разыскать его у пристани.

— Если согласится, задаток ему отдашь.

— Отдам.

— И не потом. Здесь.

Кондрат кивнул. Игнат слушал, опустив голову. Когда Немцев отошёл, он заговорил тихо:

— Ты бы сказал, что тебя срочно вызывают. Зачем самому платить?

— Кто вызывает?

— Придумал бы кто. Не маленький.

Кондрат примерил новую спицу к образцу.

— Он из-за меня останется без человека.

— Так наймёт другого.

— Для того и плачу.

Игнат вздохнул, словно речь шла о свойствах слишком тяжёлой вещи, которую невозможно убедить стать легче.

Из дома вышла Немцева жена с горшком каши. Следом показался младший сын, ещё не до конца проснувшийся. Он сел на порог и стал смотреть, как Кондрат работает. Игнат предложил ему медную монету, но мальчик не взял.

— Мать не велит.

— За так не велит. А ты принеси мне воды, вот и заработаешь.

Мальчик посмотрел на мать. Та пожала плечами, и он побежал за ковшом. Игнат выпил, отдал монету, потом сказал, что теперь они деловые люди. Мальчик улыбнулся. Кондрат заметил, как легко всё это у Игната получалось: чужой двор, чужой ребёнок, пять слов — и уже есть маленькая общая история.

Первая спица вошла туго. Кондрат снял совсем немного дерева, снова примерил, затем попросил Немцева придержать колесо. Игнат поднялся было помочь, но Кондрат резко велел ему сесть.

Во дворе стало тихо.

Немцев посмотрел сперва на одного, потом на другого.

— Вы чего это?

— У него плечо болит, — ответил Кондрат.

— Так у него язык есть.

Игнат опустился на ящик. На лице его появилась та вежливая пустота, с которой он вчера разговаривал с Никанором. Кондрат взял молоток, но ударить не смог. Пришлось положить его и отойти к бочке умыться.

Немцев подошёл следом.

— Ты привёл ко мне человека. У меня дети. Мне надо знать, что с ним.

Кондрат вытер лицо ладонями.

— Это Селиванов.

Немцев слышал фамилию раньше. Кондрат не рассказывал ему дела целиком, но однажды зимой, когда они ночевали в пустой избе и ветер оторвал наружную ставню, сказал достаточно. Немцев перестал теребить бороду.

— Тот?

— Тот.

— И ты его…

— Не убил.

Немцев оглянулся на дом. Жена собирала чашки; мальчик пытался протолкнуть полученную монету в щель между досками порога.

— А собираешься?

Кондрат не ответил сразу. За это время Немцев успел понять больше, чем ему хотелось сообщать.

— Он знает про дочь, — сказал Кондрат.

— Я не про дочь спрашиваю.

Кондрат смотрел в бочку. По воде плавала тонкая светлая стружка, которую ветер принёс с рабочего места.

— У тебя ничего не будет.

— У меня уже есть. Ты сидеть ему велишь, будто он твой арестант. Коль по закону, веди в полицию. Коль не по закону — не делай моего двора своим.

Он говорил негромко, чтобы не слышали у дома. Кондрат мог бы рассердиться; на каторге он научился сердиться быстро, прежде чем чужое слово доберётся до стыда. Но Немцев стоял возле бочки и ждал ответа, как ждал бы решения о негодной лошади или недоставленном товаре.

— Колесо кончу и уйдём, — сказал Кондрат.

— Вот и ладно. А книжку свою покажи, пока не ушёл. Я с тобой ряд закрыть должен.

Кондрат принёс мешок, вынул жестяную коробку, развязал промасленную тряпицу. Немцев просмотрел записи, хотя уже видел книжку весной. Спросил, не вышел ли срок. Кондрат показал нужную страницу.

— В Киренске отметишься, — сказал Немцев. — И здесь перед отъездом зайди. Мне после отвечать неохота, куда мой работник делся.

— Зайду.

— Я бумажку дам, что расчёт со мной кончен.

Кондрат вернулся к колесу. Игнат сидел на прежнем месте, держа ковш на коленях. Когда взгляды их встретились, он ничего не сказал. Это молчание оказалось неприятнее любой насмешки.

Воробьёв пришёл ближе к восьми. Он согласился идти вместо Кондрата, но потребовал тех самых денег, о которых говорил Немцев. Они сторговались на трёх рублях задатка; Кондрат отсчитал их из своих сбережений. Осталось четырнадцать рублей сорок шесть копеек, считая вчерашний заработок. Немцев рассчитался за уже пройденный путь, прибавив ещё четыре рубля восемьдесят копеек. Всё это он занёс в тетрадь и дал расписаться.

Кондрат написал фамилию медленно. Игнат, наблюдавший из-за плеча, сказал:

— Почерк у тебя прежний.

Кондрат не поднял головы.

— Не стой сзади.

К десяти колесо было собрано. Они надели его на ось, прокатили пустую телегу через двор, потом нагрузили мешками. Немцев прошёл рядом, прислушиваясь. На повороте колесо коротко скрипнуло, но не повело; новые спицы стояли крепко.

— Годится, — сказал он. — Не сердись на меня, Кондрат.

— За что?

— Сам знаешь.

Кондрат подхватил мешок. Немцева жена вынесла ему завёрнутые в полотенце хлеб и варёное мясо. Он хотел отказаться, но она уже сунула узел под ремень.

— Посуда вся наша, а полотенце потом как-нибудь вернёшь.

Она сказала это без особенного смысла, по хозяйской привычке. Кондрат кивнул и запомнил полотенце: белое, с двумя синими полосами.

* * *

У полицейского стола Игнат стоял смирнее, чем во дворе.

Книжку Кондрата читали долго. Чиновник в расстёгнутом вороте сверял её с Немцевой запиской, перелистывал назад, опять возвращался к последней странице. На подоконнике остывал стакан с чаем, и Кондрат следил, как по внутренней стенке медленно сползает чаинка.

— На место поселения возвращаешься?

— Через Киренск. Родню там разыскать надо.

— Сначала в Киренске объявишься. Дальше куда пойдёшь, скажешь там. В губернский город тебе самовольно нечего.

Кондрат кивнул. Об Иркутске он тогда не думал; слово прошло мимо, как предупреждение о дороге, на которую не собираешься сворачивать.

Чиновник спросил, кто спутник. Игнат подал свой вид, раскрыл на нужном месте, назвал имя и отчество полностью. Кондрат услышал фамилию Селиванов таким обычным голосом, каким её, наверное, слышали десятки людей каждый год. Никто не отодвинулся, не поднял головы, не вспомнил убитого сторожа.

— Вместе идёте?

— До Киренска, — ответил Игнат.

— Родня?

— Старые знакомые.

Кондрат повернулся к окну. В стекле отражался край стола и чужая рука с пером. Можно было сейчас сказать: этот человек одиннадцать лет назад дал ложные показания, а вчера собирался продать какие-то бумаги доверенному Латышева. Потом пришлось бы рассказать, откуда у него письмо дочери и почему на плече Игната синяк. Чиновник посмотрел бы в книжку, где приговор уже был записан, и стал бы выяснять. Кондрат не знал сколько — неделю, месяц, до зимы. Он хотел сперва увидеть живого человека, существование которого ещё вчера было невозможно.

Он промолчал. Когда документы вернули, забрал только свои.

У выхода Игнат выдохнул.

— Спасибо.

Кондрат остановился.

— Не за тебя.

— Понимаю.

Но сказал он это слишком поспешно, и Кондрат понял, что нет, не понимает: считает молчание первой уплатой по новому уговору.

К складу они пришли уже после назначенного Никанором часа. Ворота были открыты. Внутри двое работников передвигали тюки, а низенький человек с перевязанной щекой сидел за столом и листал Игнатову кожаную книжку.

— Меркул, отдай, — сказал Игнат.

— На столе валялось. Мне что, не трогать?

— Не трогать.

Меркул бросил книжку. Игнат поймал её у самого края, быстро перебрал бумаги и наклонился под стол.

— Что ещё ищешь?

— Упало вчера.

— Подмели. Вон в углу.

Кондрат подошёл к куче сора. Среди обрывков рогожи и щепок лежал помятый листок с цифрами. Он поднял его, расправил. Второго листка не было. Игнат взял найденный, глянул и сунул в книжку.

— Конверт не попадался? — спросил он.

Меркул тронул повязку на щеке.

— А я почтальон? Сказано, подмели. Твой светленький приходил, тоже искал. Ему и спрашивай.

Игнат застыл на корточках.

— Когда?

— С полчаса. Сказал, сюда условились. Вы, господа, между собой условливайтесь, а на мой стол не кладите. У меня своего хватает.

На улице Игнат спрятал книжку под сюртук.

— Надо было сразу сюда, — сказал он.

— Что в конверте?

— Ничего. Старый.

— Адрес?

Игнат посмотрел на него и отвернулся.

Кондрат взял его за рукав.

— Чей?

— Курочкиной. Я на обороте считал, потому и выпал. Думаешь, нарочно оставил?

Кондрат отпустил рукав. Тот самый стол, на который он высыпал бумаги, теперь представлялся ему целиком: светлая полоса от ворот, тёмный край, два падающих листка. Он был так уверен, что распоряжается чужой жизнью, что не заметил, куда положил её след.

— На пристань, — сказал он.

— Там нас и найдут.

— А здесь не найдут?

Игнат пошёл рядом. Он уже не спрашивал о пятистах рублях.

У пристани стояли две большие лодки и несколько меньших. На одной, крытой до середины рогожей, Артемий Гущин пересчитывал пустые бочки. Немцев ещё во дворе сказал, что Гущин собирается вниз по Витиму и ему недостаёт работника. Кондрат знал его по прошлому лету: широкоплечий, с постоянно воспалёнными глазами, он щурился даже в тени и никогда не отвечал на вопрос прежде, чем заканчивал начатое движение.

— До слободы возьмёшь? — спросил Кондрат.

Гущин перевернул бочку, проверил дно.

— Тебя возьму.

— Нас двое.

Гущин посмотрел на Игната.

— Этот с вёслами знаком?

— Представляли, — ответил Игнат. — Давно.

— Мне недавний нужен. Весло держал?

— Держал.

— Ну и держи. Твою еду сам ешь, за него три рубля. До Витима довезу, там разойдёмся.

Кондрат отсчитал три рубля. Игнат открыл было рот, но Гущин уже отвернулся к мальчишке, который затягивал узел на рогоже.

— Митя, им место покажи. Мешки под крышу, сапоги с грязью в муку не суйте.

Мальчишке было лет семнадцать. Он поднялся с колен и улыбнулся Кондрату щербатым ртом. Не хватало переднего зуба; судя по свежему рубцу на губе, потерял его недавно.

Игнат ступил на борт слишком далеко от середины. Лодка качнулась, он схватился за плечо Кондрата и вскрикнул: правая рука не выдержала рывка. Митя придержал мешок, чтобы тот не упал в воду.

— Спасибо, — сказал Игнат, отдышавшись. — Как тебя?

— Только что сказали.

Гущин засмеялся. Кондрат впервые за это утро почувствовал не злость и не страх, а слабое желание засмеяться вместе с ним. Он не засмеялся, но хватку на Игнатовом локте ослабил.

Они отошли после полудня. Кондрат сидел у кормового весла. Гущин отвёл лодку от берега, Митя подобрал конец причальной верёвки. Игнат устроился под рогожей и принялся перекладывать мешок, выбирая место посуше.

Когда берег начал отступать, Кондрат увидел на тропе над пристанью человека в сером пиджаке. Никанор стоял неподвижно, держа плащ на сгибе руки. Не кричал, не махал, не пытался бежать следом. Просто смотрел, как лодка входит в течение.

Кондрат положил плечо на рукоять весла. Он знал, что течение понесёт их быстрее, чем человек сможет идти берегом. И видел по спокойному лицу Никанора, что тот тоже это знает.

Глава 4. Ниже по воде

На реке от Игната оказалось меньше шума, чем на берегу.

Первые два часа он сидел под рогожей, прижимая мешок коленями, и следил за водой. Вода не казалась ему надёжной даже там, где лежала гладко: он то и дело поглядывал на Гущина, проверяя, не пора ли начинать бояться. Гущин этого не замечал. Он смотрел вперёд, временами подавал Кондрату знак и ругался на Митю за то, что тот оставляет черпак под ногами.

Берега уходили назад. Город скрылся, потом исчезли последние сараи, и по обеим сторонам остались тёмные склоны с редкими светлыми разрывами. Вода у самого борта была прозрачнее, чем издали; в ней вспыхивало солнце, и Кондрат щурился так же, как Гущин. Он чувствовал рукоять кормового весла всем телом. Здесь нельзя было думать непрерывно об одном: поворот требовал взгляда, встречная струя — движения, плавающее дерево — поправки. Река заставляла его оставлять Игната в покое на несколько минут подряд.