Кузнец молчащих замков

Но изгородь одинаково не пропускала с обеих сторон.

— Назови главную запись, — повторила Ольма. — Она теперь на чаше.

Дух положил вторую ладонь над замком.

Насечка поднялась с железа серебряными нитями. Нити вытянулись над помостом, образуя строки. Терен узнавал собственные удары: здесь резец соскользнул на половину волоса, там он выправил букву, там ударил дважды по месту, которое Ревель назвал узором.

Именно он закрепил каждое слово.

Литой Свидетель прочёл:

— Восемь замков принимают добровольно удержанное желание владельца и исполняют его по произнесённому или совершённому условию. За всякое первое исполнение и за всякое новое взыскание назначается плата: один год памяти одного случайно выбранного взрослого из круга людей, слышавших звон Серебряного Горна в ночь заключения записи. Выбор совершается без предпочтения, исключая владельца действующего замка, составителя записи и свидетельствующего духа. Пока владелец сохраняет выгоду, взысканная память остаётся отделённой. Добровольный отказ владельца прекращает выгоду и открывает путь к отделённому году через людей, вещи и места, связанные с ним. Кузнец подтверждает прочность записи своим клеймом. Составитель подтверждает точность назначения своим именем. Свидетель подтверждает исполнение без отклонения.

Над чашей повисла последняя строка: «Терен Яров. Ревель Сухой. Литой Свидетель».

Своё имя Терен увидел первым.

— Я подтверждал прочность железа, — сказал он.

— Запись не содержит слов «только железа», — ответил дух.

— Ревель сказал, что насечка украшает корпус.

— Слова Ревеля вне записи не изменяют запись.

— Ты слышал, что он сказал.

— Да.

— И промолчал.

— Мне не было задано вопроса.

Терен шагнул к нему.

— Ты видел, что меня обманывают.

— Я видел, что тебе сообщили неверное толкование.

— Это называется ложью.

— В запись не включён запрет составителю лгать о её смысле.

— А у тебя самого нет обязанности предупредить?

— Нет.

Ответ прозвучал без удовольствия и без стыда. Так молот отвечал бы, что у него нет обязанности щадить палец.

Ольма положила ладонь Терену на предплечье. Не утешая — останавливая.

— Он не человек, у которого можно вызвать совесть.

— Я свидетель, — сказал дух. — Совесть не названа условием свидетельства.

— Зато точность названа, — ответила она. — Сколько раз взыскана память?

Печати на груди снова повернулись.

— Вопрос относится к записи.

— Значит, отвечай.

— Первое исполнение каждого замка: восемь лет. Новые взыскания: один год с первого замка и один год со второго. Всего отделено десять лет памяти у десяти взрослых.

У Терена онемели пальцы.

Он знал о Раде, Лане и Ольме. Ещё семь человек ходили где-то по ярмарке или жили далеко от неё, не зная, почему в их прошлом появилась выжженная комната.

— Назови плательщиков.

— Запись назначает случайный выбор, но не передаёт свидетелю право раскрывать личность выбранного третьим лицам.

— Я их не третье лицо, — сказал Терен. — Моё имя в записи.

— Ты участник подтверждения, не владелец взысканной памяти.

— Ольма — одна из них.

Дух повернулся к ней.

— Если переписчица задаст вопрос только о себе, ответ допустим.

Ольма не сразу заговорила.

— Какой замок оплатил мой год?

— Пятый по порядку ковки.

— Каково его желание?

— Желание не раскрыто владельцем при свидетеле.

— Где замок?

— Местонахождение не является частью записи.

Терен вспомнил план: Ревель привозил корпуса по одному, никогда не называл хозяев. Пятый был маленьким, с ушком в виде язычка пламени. Терен тогда решил, что его повесят на домашний сундук.

— Когда у Ольмы отделили год?

— В ночь предыдущей ярмарки, через два часа и девять минут после первого общего звона.

Ольма прижала кончик пера к странице. Чернила расплылись круглым пятном.

— В ту ночь горела твоя кузница, — сказала она.

— Пожар был после полуночи.

— Нет. Так ты рассказывал. Мама заболела до ярмарки. Я весь год ухаживала за ней, а потом вдруг обнаружила себя у пепелища и услышала от тебя, что она умерла весной. Если мой год отделили через два часа после звона, кузница уже горела.

Терен хотел возразить. В памяти пожар стоял ясно: красная крыша, мокрые вёдра, Ревель возле колодца, чудом уцелевший горн. Но до огня зиял тёмный провал, который он никогда не считал подозрительным. Ночь была суматошной. Он принял восемь заказов, пил крепкий чай, не спал трое суток.

— Пятый замок, — произнёс он. — Я найду его.

— Сначала закончим здесь.

Ольма указала на поднятую чашу со сборщиками.

— Какой второй вес равен доле Ревеля?

Литой Свидетель опустил руки. Серебряные строки остались висеть над замком.

— Семь добровольно переданных воспоминаний о семи спорах. Либо одно воспоминание, признанное всеми сторонами семи споров равным их совокупной ценности.

Первый сборщик побледнел.

— У нас нет воспоминаний.

— Есть, — сказал второй. — У каждого есть.

— Я не отдам своё.

— Тогда будем висеть до рассвета?

— После рассвета башня исчезнет.

— А мы?

Они заговорили одновременно, обвиняя друг друга. Правая чаша дёрнулась выше. Башня принимала их новый спор в счёт чего-то, чего они ещё не понимали.

Терен посмотрел на жёлтый клочок.

— Мы не хотим долю Ревеля. Хотим отказаться от взвешивания.

— Предъявите второй вес, затем произнесите отказ.

— Можно предъявить саму память, не отдавая её?

— Предъявление не равно передаче, если это названо до помещения на чашу.

Ольма закрыла книгу.

— Ты учишься.

— Поздно.

— Поздно было бы после ещё восьми лет.

Она достала из белой застёжки бумажную полоску с записью дома без дверей.

— Мы предъявляем не воспоминание, а письменное свидетельство о семи спорах, долю от которых получил Ревель. Не передаём его башне и не предлагаем к покупке.

— Письменное свидетельство не является памятью, — сказал дух.

— Но на первой чаше лежит не память. Там лежит бумажная запись о доле. Ты сам показал нам воспоминания через неё. Значит, для взвешивания запись представляет полученное.

Литой Свидетель повернул маску к жёлтому клочку. Потом к полоске в руках Ольмы.

— Соответствие допустимо, если вторая запись содержит семь споров.

— Содержит больше.

— Излишек не увеличивает вес без требования владельца.

Ольма положила полоску на правую чашу и сразу сказала:

— Только предъявляем. Не передаём.

Коромысло рухнуло в равновесие. Сборщики закричали и попадали друг на друга. Обе чаши замерли на одном уровне.

— Цена определена, — произнёс дух.

— Мы отказываемся от покупки доли и от участия во взвешивании, — сказала Ольма.

— Отказ принят.

Доски помоста перестали тянуться. Терен шагнул вниз и на этот раз коснулся земли.

Ольма сняла свою полоску. Жёлтый клочок остался на левой чаше. Сборщики поспешно спрыгнули с правой и разбежались в три стороны, бросив монеты и четвёртую шапку.

— Ревель заставил их начать торг, чтобы задержать нас, — сказал Терен.

— Вероятно, — ответила Ольма. — Но предположения в книгу не пишут.

Литой Свидетель сошёл с помоста. Каждая доска под ним темнела, словно на неё ставили горячую печать.

Терен закрыл ящик, оставив первый замок снаружи.

— Запись можно прекратить?

— После добровольного отказа всех восьми владельцев выгода прекратится. Отделённые годы получат открытый путь к возвращению.

— Владельцев семь. Мелия уже отказалась.

— Владельцев осталось семь. Замков восемь.

— Значит, один владеет двумя?

— Нет.

— Тогда чей восьмой?

— Владелец не назван в доступной части записи.

Ольма вскинула голову.

— Доступной кому?

— Вам.

— А кому доступна вся?

— Составителю, кузнецу и свидетелю после предъявления восьми предметов одновременно.

Терен сжал ручку ящика.

— Если мы соберём все замки, ты покажешь полную запись?

— Да.

— Даже если Ревель запретит?

— Запрет составителя после закрепления не изменяет условия.

Вот почему Ревель пытался задержать их, а не просто велел духу молчать. Он тоже был внутри изгороди.

— Что случится с замками до рассвета? — спросила Ольма.

— Каждый владелец получил сегодня требование подтвердить выгоду. Подтверждение словом или действием вызывает новое взыскание. Отсутствие подтверждения до закрытия ярмарки сохраняет прежнюю выгоду без нового взыскания до следующего исполнения.

— Сивер велел замку облегчить гирю. Мелия снова заперла людей. Они подтвердили.

— Да.

— Остальные уже могли сделать то же самое.

— Да.

— Сколько?

— После второго замка новых исполнений не отмечено.

Пока. Слово не прозвучало, но Терен услышал его в скрипе чаш.

— Почему письма пришли всем именно сегодня?

— Вопрос относится к действиям отправителя, не к записи.

— Отправитель Ревель?

— Имя отправителя не закреплено.

Дух отвечал на точный вопрос и оставлял по сторонам пропасти. Терен заставил себя не бросаться к следующему.

— Можно ли остановить новое взыскание, не найдя владельцев?

— Можно уничтожить замки.

Он сказал это так просто, что Терен невольно посмотрел на молот у пояса.

— И что тогда будет с отделённой памятью?

— Путь к ней останется закрытым навсегда.

Ольма выдохнула сквозь зубы.

— Значит, нельзя.

— Вопрос был о взыскании, не о возвращении.

— А если повредить замок, чтобы он не исполнил желание?

— Повреждение, не уничтожающее запись, вызывает исполнение защиты. Цена защиты — год памяти случайного взрослого из того же круга.

Терен вспомнил, как хотел разбить первый замок молотом. Если бы Ольма не остановила его, где-то ещё один человек лишился бы года.

— Есть ли способ открыть их без отказа владельца?

— Есть.

Ольма быстро подняла перо.

— Какой?

— Предъявить право, превосходящее право каждого владельца на выгоду.

— Чьё право?

— Оно не названо.

— Что может его создать?

— Общее условие восьми замков, доступное после их предъявления.

Круг снова замкнулся: чтобы узнать, как открыть все, требовалось сначала собрать все.

Над ярмаркой погас ещё один фонарь. Осталось пять.

До рассвета было далеко, но ночь уже начала убывать. Владелец любого из шести оставшихся замков мог в эту минуту повторить своё желание и вырвать год у незнакомого человека.

Терен убрал первый замок в ящик.

— Ты пойдёшь с нами.

Литой Свидетель не шевельнулся.

— На каком основании?

— Ты свидетель этой записи.

— Свидетель не обязан сопровождать стороны.

— Но обязан подтвердить исполнение без отклонения.

— Да.

— Как ты подтвердишь его из башни?

— Я присутствую при каждом исполнении через закреплённое железо.

— Тогда явись через него, когда я позову.

— Запись не содержит права кузнеца призывать свидетеля.

Ольма перелистнула записи и постучала ногтем по строке, которую только что сделала.

— Полная запись доступна кузнецу после предъявления восьми предметов. Чтобы предоставить её, свидетель должен присутствовать там, где предъявлены предметы.

Белая щель повернулась к ней.

— Верно.

— Значит, когда мы соберём восемь замков и предъявим их Терену, ты обязан явиться.

— Да.

— Где бы мы ни находились?

— Если место допускает свидетельство и все предметы принадлежат записи.

— Что значит «допускает свидетельство»?

— Есть тот, кто задаёт вопрос, тот, кто отвечает, и третий, способный услышать обоих.

Ольма закрыла книгу.

— Нас двое. Третий найдётся.

Дух развернулся к двери башни.

— Подожди, — сказал Терен. — Последний вопрос. Почему ты отвечаешь нам сейчас, если семь лет молчал?

Литой Свидетель остановился.

— Сейчас мне заданы вопросы.

— И ты никогда не солжёшь?

— Ложь нарушила бы свидетельство.

— Но можешь не назвать то, о чём не спросили.

— Да.

— Можешь ответить так узко, что мы сделаем неверный вывод.

— Вывод не является моим ответом.

— Можешь исполнить условие, даже если из-за него пострадает невиновный.

— Невиновность не включена в порядок выбора.

Терен кивнул. Теперь он видел противника ясно. Не чудовище, которое питается памятью. Не сообщника, которого можно напугать разоблачением. Литой Свидетель был совершенным инструментом плохой записи и исполнял её с той же точностью, с какой хороший клинок резал и хлеб, и горло.

— Тогда в следующий раз мы спросим лучше.

— Лучший вопрос не назван мерой точности.

— Назовём сами.

Дух вошёл в башню. Дверь рассыпалась на строки, строки свернулись в тонкую насечку и исчезли. Весы вокруг снова качнулись. Торговцы заговорили, но уже тише прежнего.

На левой чаше остался жёлтый клочок с долей Ревеля.

Ольма забрала его.

— Ты сказала, что мы не покупаем долю, — напомнил Терен.

— Не покупаем. Это брошенная запись, которая касается пострадавших. Я сохраню её как свидетельство.

— Башня не удержит?

— Взвешивание окончено. А если удержит, зададим вопрос лучше.

Она спрятала клочок рядом с полоской Мелии.

Терен посмотрел на следы узких сапог. Они вели к западным воротам, но теперь он заметил странность: отпечатки становились глубже по мере удаления от башни, будто человек нёс всё больший груз. Возле лавки правдивого языка след оборвался. Зато на стене соседнего шатра висела свежая записка.

«Если кузнец хочет вернуть чужие годы, пусть сначала вспомнит, какое чудо купил для себя».

Подписи не было.

Ольма прочла через его плечо.

— Пятый замок.

— Я не покупал чудо.

— Литой Свидетель сказал, что пятый забрал мой год в ночь пожара. Ревель знает, что это значит.

— Он хочет, чтобы мы искали прошлое вместо остальных замков.

— Значит, не дадим ему выбрать порядок.

Она сорвала записку и вложила в книгу.

— Сколько у нас ключей?

Терен открыл боковой карман ящика. Там лежали ключ Сивера, четыре коротких ключа дома без дверей и связка пустых заготовок.

— От замков — два. Железных — пять.

— А замков осталось шесть.

— До рассвета.

Они подняли головы. Пять фонарей горели над ярмаркой, каждый над своей частью тёмных рядов. Теперь Терен понимал: это не часы. Это счёт замков, ещё способных потребовать цену.

Где-то далеко, за башней, ударил колокол.

Один из пяти огней мигнул.

Терен захлопнул ящик.

— Бежим.

Глава 5. Восемь ключей до рассвета

Мигающий фонарь висел над восточным краем ярмарки.

Терен бежал, прижимая ящик к боку. Замки внутри били друг о друга. Каждый удар отдавался в локте, словно железо пыталось подсказать направление, но оба корпуса тянули назад, к прежним владельцам. Для поиска остальных они были бесполезны.

Ольма не отставала. На ходу она убрала книгу под ремень сумки, чтобы не распахнулась. Перо всё ещё держала в зубах.

— Что там? — спросила она, когда фонарь снова померк.

— Ряд воды и огня.

— Очень точный адрес.

— Там торгуют тем, что не должно уживаться вместе.

Они миновали бассейн с горящими рыбами, лавку сухого дождя и тележку, на которой женщина разливала по бутылкам ручной гром. Люди смотрели вверх. Свет фонаря сжимался и разгорался в такт далёкому металлическому стуку.

Терен узнал этот ритм.

Кто-то поворачивал ключ и не мог довернуть.

За тележкой грома стояла круглая печь. Она была сложена из голубого льда, но в открытой пасти бушевало пламя. Перед печью мужчина в обгорелом кафтане держал ключ обеими руками. Ключ входил в замок на дверце. Мужчина тянул вправо; замок сопротивлялся, и при каждом усилии фонарь над рядом гас.

— Отпустите! — крикнул Терен.

Мужчина оглянулся.

— Наконец-то кузнец! Чини скорее!

Он снова навалился на ключ.

Терен поставил ящик, прыгнул на каменный бортик и ударил рукоятью молота по запястьям мужчины. Тот вскрикнул. Ключ остался торчать в скважине, но перестал поворачиваться.

Фонарь вспыхнул ровно.

— Ты с ума сошёл? — Мужчина прижал руки к груди. — Там мой огонь!

— Пока ваш. Ещё пол-оборота — и за него заплатит чужая память.

Из печи донёсся треск. В глубине пламени проступил силуэт маленького дома. Огонь лизал его крышу, не сжигая.

Ольма подбежала и сразу посмотрела не на замок, а на людей вокруг.

— Белой нити нет.

— Взыскание не началось, — сказал Терен.

Мужчина выпрямился.

— Какое взыскание? Я заплатил семь лет назад.

— Назовите имя.

— Корн Ладож. Печной мастер. А ты Терен Яров, если память мне не изменяет. Сам ковал.

— Что делает замок?

— Сохраняет первый огонь. Любая печь, зажжённая от него, не чадит, не гаснет от воды и не ест лишних дров.

— И что вы сейчас хотели?

— Разбудить его. Ярмарка прислала требование подтвердить право до пятого фонаря. Иначе огонь достанется другому.

Ольма вынула чистый лист.

— Покажите требование.

Корн достал из внутреннего кармана медную пластинку. На ней были выбиты три строки: «Владелец обязан подтвердить сохранённую выгоду новым действием до угасания пятого света. Неподтверждённое будет взвешено как оставленное».

— Здесь не сказано, что огонь достанется другому, — заметила Ольма.

— Посыльный объяснил.

— Как выглядел?

— Серый плащ. Узкое лицо. Говорил вежливо.

Ревель не просто разослал письма. Он дал владельцам неверное толкование, как когда-то Терену.

— Подтверждение вызовет новую плату, — сказал Терен. — Год памяти случайного человека.

Корн посмотрел на печь.

— Моего человека?

— Нет. Любого взрослого, слышавшего звон прошлой ярмарки. Кроме вас, Ревеля и Литого Свидетеля.

— Тогда, может, уже умершего.

— С мёртвого год не возьмёшь.

— Богатого.

— Случайного.

Корн потёр ушибленные запястья.

— Откуда ты знаешь?

Ольма развернула копию главной записи и прочла условие. Пока она читала, у печи собирались люди. Корн слушал, всё чаще поглядывая на Тереново клеймо на замке.

— Ты это выковал.

— Да.

— И семь лет молчал.

— Да.

— А теперь предлагаешь мне отдать огонь, на котором держатся четыре мастерские?

— Предлагаю не платить чужим годом.

— Мои печи кормят сорок семей.

— Тогда у вас есть что объяснить сорока семьям.

Корн шагнул к ключу.

Терен встал между ним и печью.

— Не трогай меня, кузнец.

— Не стану. Но вслух назовите, что делаете. При всех.

— Я сохраняю огонь.

— Ценой года незнакомого человека.

Корн молчал. Толпа тоже. Ручной гром на соседней тележке ворчал в бутылках.

— Если я откажусь, память вернётся? — спросил он.

— Откроется путь. Не сразу и не целиком.

— Кому?

— Мы пока не знаем.

— Удобно. Огонь отдам сейчас, а год, может, никому не вернётся.

Ольма подошла к ледяной стенке печи. Поднесла круглое стекло. Чёрная стрелка дрогнула и показала внутрь.

— Отделённый год связан с огнём. Я вижу край.

— Чей?

— Без владельца памяти не скажу. Но он существует.

Корн посмотрел на дом в пламени.

— Дайте мне час.

— До пятого фонаря меньше часа, — сказала Ольма.

— Потому и прошу.

— За час Ревель обойдёт остальных.

Терен вынул ключ из замка. Корн схватил его за рукав.

— Это моё.

— Возьмите. Но не вставляйте, пока не решите вслух.

Он положил ключ Корну на ладонь. Ольма резко повернулась к брату, однако промолчала.

Корн сжал ключ.

— Ты мне доверяешь?

— Нет. Я оставляю вам ваш выбор и свидетелей. Если решите взять чужой год, никто не сможет сказать, будто виноват только замок.

Печной мастер оглядел людей. Спрятать решение уже не получалось.

— Как остановить огонь без отказа?

— До рассвета не поворачивать ключ. Потом замок сохранит прежнюю выгоду до следующего применения. Но старый год останется отделённым.

— А если отказаться сейчас?

— Огонь станет обычным. Печи придётся топить и чинить обычным способом.

Корн долго смотрел на пламя, которое не боялось льда.

— Я созову мастеров. До решения ключ останется у неё.

Он отдал ключ пожилой женщине в закопчённом переднике.

— Мара, если потянусь — бей лопатой.

— Давно хотела, — ответила она.

Фонарь над рядом перестал мигать.

Ольма записала имя Корна, вид замка и срок.

— Это третий, — сказала она. — Но мы его не забрали.

— Он не отказался.

— Значит, придётся вернуться.

— Придётся.

— До рассвета.

Терен посмотрел на медную пластинку.

— На ней сказано «до угасания пятого света». Ревель гонит их не к рассвету. Ему нужно, чтобы все подтвердили раньше.

— Литой Свидетель сказал: отсутствие подтверждения сохраняет выгоду без нового взыскания. Значит, угасание — ложная угроза посыльного.

— Но почему пятый свет?

Ольма подняла голову. Пять фонарей горели. Тот, который только что мигал, был крайним восточным.

— Может, это не порядковый номер. Пятый оставшийся.

Над башней мер и весов ударил колокол. Один раз.

С восточного фонаря отделилась искра и полетела к центру ярмарки. Четыре других ответили. Пять огненных нитей сошлись над высокой крышей, которую Терен раньше принимал за павильон часовщиков.

На крыше вспыхнула карта.

Восемь маленьких огней образовали круг. Два были чёрными, один — синим, пять — золотыми. Под каждым на мгновение проступил знак: гиря, дом, пламя, глаз, мост, колыбель, лира и кузнечное клеймо.

Потом карта погасла.

— Видела? — спросил Терен.

Ольма уже рисовала знаки.

— Два чёрных — те, что сработали. Синий — этот, начатый и остановленный. Пять золотых ещё не трогали.

— Значит, фонари считают не время.

— Они показывают состояние замков. А Ревель заставляет владельцев думать, будто это часы.

Корн подошёл ближе.

— Павильон принадлежит распорядителям ярмарки. Там хранят списки мест и сборов.

— Владельцев тоже?

— Если они платили за место.

— Ведите, — сказал Терен.

— Я должен собрать мастеров.

— Тогда скажите дорогу.

Корн указал между двумя ледяными печами.

— Прямо до ряда календарей, потом налево у продавца вчерашнего хлеба. У входа потребуют восемь разрешений. Не спорьте со сторожем: он глух к словам, которых нет на бумаге.

Они побежали снова.

Павильон оказался меньше, чем казался издали. Высокую крышу держали тонкие столбы, а стен не было. Под ней стояли шкафы с тысячами ящичков. За конторкой сидел старик с ушами, залитыми сургучом. Перед ним лежала книга разрешений.

— Нам нужен список владельцев восьми мест, — сказала Ольма.

Старик постучал по сургучу и показал на книгу.

Терен написал: «Просим доступ к записям о местах, где установлены восемь замков с клеймом Терена Ярова».

Старик прочёл, перевернул страницу и написал в ответ: «Разрешение владельца клейма».

Терен поставил подпись.

Старик дописал: «Разрешение составителя записи».

— Ревеля нет, — сказал Терен, забыв о сургуче.

Ольма взяла перо: «Составитель скрывается и вводит владельцев в заблуждение. Просим доступ для предотвращения новых взысканий».

Старик прочёл и написал: «Правила не знают слова “скрывается”».

— А какое знают? — спросила Ольма на бумаге.

«Отсутствует».

Она зачеркнула свою строку и вывела: «Составитель отсутствует. Запрашивает кузнец, чьё клеймо закрепляет запись, в присутствии переписчицы пострадавших».

Старик задумался, достал из-под конторки маленькие весы и положил на чашу записку. На другую попросил Теренов молот и Ольмину книгу. Весы выровнялись.

Он открыл проход.

— Иногда точный вопрос полезнее громкого, — сказала Ольма.

— Не начинай говорить как он.

— Как кто?

— Литой Свидетель.

— Я хотя бы предупреждаю, когда вижу неверный вывод.

Внутри каждого ящичка лежала карточка места. Искать по клейму оказалось невозможно: распорядители записывали товар, владельца и плату, но не мастера. Терен перечислил знаки с огненной карты. Старик принёс восемь связок.

Гиря принадлежала Сиверу. Дом — Мелии. Пламя — Корну.

Знак глаза стоял на карточке «Галерея верных отражений», владелица — Инара Вель, портретчица.

Мост был записан как «Переход через всякую преграду», плательщик места — городской совет Трёх Берегов, смотритель — Дорн Мета.

Колыбель относилась к «Тихому шатру госпожи Савины Рей», где обещали сон детям и взрослым.

Лира принадлежала певице Кларе Неж, выступавшей на площади голосов.

Последняя карточка, со знаком кузнечного клейма, не содержала названия места. В строке владельца стояло: «Предъявитель права мастера». Плата за место была внесена заранее на имя Терена Ярова.