Кузнец молчащих замков

Он перечитал трижды.

— Я не платил.

Ольма сравнила почерк с запиской Ревеля.

— Здесь рука распорядителя. Но кто-то предъявил твоё право.

— Какое?

Старик постучал пальцем по подписи внизу. Терен узнал её. Семь лет назад он расписался за приём места, хотя никакого места не видел. Ревель подал ему стопку бумаг между двумя заказами и сказал, что ярмарка требует подтвердить право ставить клеймо.

— Восьмой владелец — я, — произнёс Терен.

— Литой Свидетель сказал, что владелец не назван в доступной нам части.

— Потому что здесь назван не человек. «Предъявитель права мастера».

— Сейчас это можешь быть ты. Или тот, кто докажет, что получил твоё право.

Ревелева записка снова зазвучала в памяти: «Пусть сначала вспомнит, какое чудо купил для себя».

— Он хочет, чтобы я предъявил право, — сказал Терен. — Тогда стану владельцем по записи.

— И, возможно, подтвержу чудо действием.

— Не предъявлять ничего, пока не увидим замок.

Ольма переписала список в книгу. Возле каждого имени оставила место для решения и пострадавшего.

— Маршрут, — сказала она. — Лира ближе всего. Потом глаз, колыбель и мост. Корн созывает мастеров здесь. Сивер у южных весов. Мелия уже отказалась. Восьмое место неизвестно.

Терен разложил карточки по схеме рядов. Если идти по кругу, они потеряют время на мосте. Если разделиться, Ольма сможет говорить с владельцами, но без кузнеца не остановит замок. Он сможет вынуть ключ, но не увидит края памяти.

— Не разделяемся, — сказал он.

— На этот раз согласна.

— Площадь голосов, галерея, тихий шатёр, мост. Потом Корн и Сивер.

— А восьмой?

— Будем искать по дороге.

Старик с сургучными ушами протянул им ещё одну карточку. На ней значилось время закрытия: «Рассвет наступает после седьмого общего звона, независимо от положения солнца». Внизу были отметки. Первый звон уже прозвучал.

Ольма показала запись Терену.

— Вот наш настоящий срок.

— Шесть звонов.

— На шесть замков.

— Один уже у Корна.

— И он ещё не решил.

Словно услышав их, колокол ударил второй раз.

Крыша павильона вспыхнула картой. Синий огонь пламени оставался синим. Пять золотых дрогнули. Знак лиры налился белым светом.

С площади голосов донеслась песня.

Женский голос взял такую высокую ноту, что стеклянные вывески задребезжали. Люди замерли, подняв лица. Песня была прекрасной, но Терен услышал под ней знакомый металлический поворот.

Ключ вошёл в четвёртый замок.

— Клара подтверждает выгоду, — сказала Ольма.

Белый огонь на карте начал темнеть по краям.

Терен сгреб карточки, вернул чужие старику и сунул список за пазуху.

— Сколько до поворота?

Он слушал песню, как слушал железо под молотом. Первый куплет поднимал дужку. Второй натягивал скрытое слово. На припеве механизм замкнётся и выберет память.

— Меньше песни.

Они выскочили из павильона.

Площадь голосов лежала через два ряда, но пройти прямо было нельзя: между ними продавали расстояния, и неосторожный шаг мог растянуть десять саженей в версту. Терен побежал по деревянному настилу, где каждая доска была подписана настоящей длиной.

Клара закончила первый куплет.

Толпа впереди зааплодировала. Белый свет лиры потемнел наполовину.

— Если не успеем? — спросила Ольма.

— Удержишь связь.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Есть. Что сделаешь с замком?

Терен перескочил пустую доску, под которой вместо земли зияло несколько чужих дорог.

— Не ударю. Не сломаю. Выну ключ до конца припева.

— А если она не отдаст?

— Назову цену при всех.

— А если выберет чудо?

Этот вопрос он уже оставил Корну. Там у них было время на свидетелей и решение. Здесь оставались два куплета.

— Тогда это будет её выбор, — сказал Терен. — Но я не позволю ей назвать его бесплатным.

Песня поднялась над крышами. Голос Клары был чистым, сильным и слишком молодым для женщины, чьё имя Терен помнил по ярмарке семилетней давности.

На площади люди плакали от восторга.

Над ними горел знак лиры.

И от его нижнего края уже отделялась тонкая белая нить.

Глава 6. Слово под железом

Белая нить тянулась от знака лиры не к одному человеку. Она скользила над головами, пробовала толпу, как слепой палец пробует край стола, и всякий раз меняла направление. На миг она коснулась плеча старика с корзиной стеклянных яблок, затем перескочила к женщине в синем тюрбане, потом потянулась к мальчику, стоявшему у помоста.

У мальчика нить погасла. Запись не брала с детей.

Она метнулась дальше.

Терен сбил плечом гирлянду медных язычков и выскочил на площадь. Ольма не отставала, хотя её книга била по бедру при каждом шаге. Перед помостом стояло столько людей, что пробиться к певице было невозможно. Они теснились между лавками, забрались на бочки, висели на столбах. Одни плакали, другие улыбались, третьи держали ладони у горла, словно надеялись унести с собой хотя бы дрожь последней ноты.

Клара Неж стояла под серебряным навесом. Ей было лет сорок пять, но голос звучал так, будто не знал ни простуды, ни усталости, ни прожитых зим. Светлые волосы были собраны высоким узлом. На шее висела короткая цепь, а к ней крепился маленький замок в виде лиры. Ключ торчал между ключицами. При каждом взятом звуке он понемногу поворачивался сам.

Терен узнал свою работу. Корпус он ковал из звонкого железа, которое снимали с колокольных языков. Семь лет назад Клара сказала, что желает сохранить то единственное, что принадлежит ей без чужого разрешения. Она не назвала голос. Терен не попросил назвать.

Теперь несказанное слово двигало ключ.

Клара начала припев.

Терен попытался протиснуться между слушателями. Мужчина в шапке с павлиньими перьями оттолкнул его локтем.

— Не мешай!

— После припева кто-то из вас потеряет год памяти!

Мужчина даже не повернул головы. Голос Клары накрывал слова Терена и делал их мелкими, ненужными. Он крикнул снова, но услышали только двое рядом. Один засмеялся, решив, что это ярмарочная шутка.

Ольма ухватила брата за ремень.

— К помосту не успеем. Где замок слышит её?

Терен посмотрел на серебряный навес. От четырёх стоек к центру шли тонкие проволоки. Они сходились над головой певицы и спускались к медному цветку у её ног. Цветок собирал звук и передавал его на цепь.

— Везде под навесом.

— Можно заглушить?

— Тогда толпа нас растопчет.

— Не толпа. Замок.

Терен увидел у края площади стойку настройщика. На ней висели камертоны, колокольчики и полосы разных металлов. За стойкой никого не было: хозяин забрался на крышу лавки и слушал Клару, прижав руки к груди.

Терен схватил самую длинную железную полосу.

— Держи за этот конец.

Ольма взялась обеими руками.

— Что ты сделаешь?

— Дам замку другое железо.

Он приставил полосу к ближайшей стойке навеса. Между ними оставалась сажень, но звук уже дрожал в металле. Терен вынул молот, повернул его плоским бойком и ударил.

Низкий гул прошёл по полосе. Ольма едва удержала её. Гул добрался до серебряной стойки, поднялся к проволокам и вошёл в медный цветок.

Ключ на груди Клары остановился.

Певица не сбилась. Она взяла следующую ноту, ещё выше. Ключ дёрнулся и снова пошёл вправо.

Терен ударил второй раз. Теперь он слушал не песню, а механизм. В замке было четыре пружины: три отзывались на голос, четвёртая — на намерение певицы сохранить его. Перебить звук было мало. Нужно было удержать ту пружину, которая считала исполнение желанием.

— Скажи ей остановиться! — крикнул он Ольме.

— Она не услышит.

— Не ей. Записи.

Ольма поняла. Она распахнула книгу на чистой странице, положила на железную полосу и крупно написала: «Исполнение оспорено до завершения».

— Чьим правом? — спросила она.

— Моим клеймом.

— Ты сам говорил не предъявлять право мастера.

— Не право владельца. Право изготовителя остановить неисправность.

— Это есть в договоре?

— В цеховом правиле.

— А договор его признаёт?

Терен вспомнил листы, которые подписывал не читая. Ревель мог исключить цеховое правило одной строкой. Мог оставить его, чтобы в нужную ночь заставить кузнеца предъявить клеймо.

Белая нить выбрала женщину в синем тюрбане. Обвилась вокруг её запястья и начала наливаться светом. Женщина продолжала слушать, ничего не чувствуя.

— Сейчас узнаем, — сказал Терен.

Он перевернул молот клеймом на пятке, прижал к написанной строке и ударил по рукояти ладонью. На бумаге отпечатался знак раскрытой дужки.

Железная полоса выгнулась. По ней пробежали буквы: «Оспаривание принято до выяснения свойства».

Ключ замер за толщину волоса до конца поворота.

Белая нить на запястье женщины ослабла, но не исчезла.

Клара допела припев. Площадь взорвалась криками. Певица поклонилась и только тогда заметила, что ключ не дошёл. Она коснулась его пальцами. Замок обжёг её; Клара отдёрнула руку.

— Кто оспорил? — спросила она.

Ей не пришлось повышать голос. Даже обычные слова разнеслись под навесом так же ясно, как песня.

Терен поднял молот.

— Изготовитель.

Толпа расступалась неохотно. Люди ворчали, когда Терен и Ольма пробирались к помосту. Женщина в синем тюрбане посмотрела на бледную нить у себя на руке.

— Что это?

Ольма остановилась рядом.

— Не двигайтесь за пределы площади. Ваше имя?

— Нерия Ло. Я торгую красками.

— Какой год вы не готовы потерять?

Нерия нахмурилась.

— Любой.

— Назовите один, чтобы удержать связь.

Толпа вокруг стала слушать уже их, а не Клару. Нерия прижала ладонь к груди.

— Год, когда мы с дочерью открыли лавку. Прошлый.

— Имя дочери?

— Аста.

— Где она?

Девушка, стоявшая в трёх шагах, подняла руку. Ольма подвела её к матери и велела держать ту за свободную ладонь.

— Повторяйте друг другу: Нерия и Аста, лавка красок, прошлый год. Пока нить не исчезнет.

— Почему она должна исчезнуть? — спросила Клара с помоста.

— Потому что вы не завершите поворот, — ответил Терен.

Он поднялся по ступеням. Двое музыкантов преградили дорогу, но Клара жестом отпустила их. Вблизи она выглядела на свой возраст. У глаз лежали тонкие складки, на левой щеке темнело пятно, которое пудра не скрыла. Только голос оставался невозможным.

— Этот замок мой, — сказала она.

— Да.

— Я заплатила за него.

— Не ту цену, которую он берёт.

Терен указал на Нерию. Белая нить пульсировала в такт имени, которое мать и дочь повторяли друг другу.

Клара посмотрела на них, но пальцы её легли на ключ.

— Ревель предупредил: если не подтвержу дар до третьего звона, голос вернётся в тот день, когда я получила замок. Семь лет исчезнут. Все песни, все выступления, всё, что я смогла сделать.

— На пластине было написано иначе?

— Пластину принёс посыльный. Я её не читала. Он прочёл.

Ольма поднялась на помост.

— Где она?

Клара кивнула музыканту. Тот достал из футляра медную пластинку. Ольма прочла вслух: подтверждение выгоды новым действием, взвешивание оставленного. Ни слова об исчезновении семи лет.

— Посыльный солгал о смысле, — сказала она.

— Возможно. Но замок остановился. Значит, без подтверждения что-то произойдёт.

— Произойдёт выяснение свойства, — сказал Терен. — Я заявил неисправность.

— Как удобно. Ты изготовил вещь, которая семь лет служила мне, а в нужную минуту назвал её неисправной.

— Она семь лет служила вам за чужой счёт.

Клара приблизилась. Её обычный голос не был молодым. В нём слышалась хрипота человека, который слишком много пел на холоде.

— До замка я просыпалась и проверяла, могу ли ещё взять нижнее соль. Перед каждым выступлением думала, не треснет ли верхняя нота. Хозяева залов платили молодым и велели мне благодарить за остатки. Ревель предложил не вечную молодость. Только чтобы голос не уходил раньше меня. Я согласилась.

— Вы согласились отдать год своей памяти?

— Он сказал, что плата войдёт в цену работы.

— Я сказал то же, — признал Терен. — Потому что поверил ему и не прочёл насечку.

— Тогда чья это вина: моя или твоя?

— Не Нерии.

Клара посмотрела на женщину в тюрбане. Та продолжала повторять имя дочери. С каждым повтором нить бледнела, но ключ на груди певицы мелко дрожал, стремясь завершить движение.

— Сними его, — сказала Клара. — Проверь. Если лжёшь, я доверну ключ.

— Для проверки нужно ваше разрешение коснуться замка и вынуть ключ.

— Разрешаю проверить. Не разрешаю ломать, менять условие или лишать меня голоса.

— Запиши, — сказал Терен Ольме.

Она записала слова точно и попросила Клару поставить знак. Певица начертила на полях ноту с перечёркнутым хвостом.

Терен надел кожаные напалечники. Сначала придержал дужку, затем коснулся ключа. Железо было горячим, хотя кожа Клары под ним оставалась прохладной. Он повернул ключ назад на волос. Белая нить дёрнулась. Нерия ахнула и назвала дочь громче.

— Не вынимай резко, — сказала Ольма.

— Знаю.

— В прошлый раз ты тоже многое знал.

Терен не ответил. Он нашёл ногтем крошечный паз под головкой ключа и нажал. Внутри щёлкнула удерживающая лапка. Ключ вышел без поворота.

Белая нить упала на доски помоста, как выцветшая пряжа, и растаяла.

Нерия и Аста замолчали. Мать коснулась лица дочери, потом рассмеялась от облегчения. Люди вокруг заговорили разом.

Клара прижала ладонь к горлу и пропела короткую ноту. Голос остался чистым.

— Пока ничего не отнято, — сказал Терен. — Старое чудо действует. Новое взыскание остановлено.

— Надолго?

— Пока не вставите ключ снова. Или пока не откажетесь.

— Я не отказалась.

— Я услышал.

На краю помоста появился человек в сером плаще. Узкое лицо, вежливая улыбка. Терен заметил его одновременно с Ольмой.

— Посыльный! — крикнула она.

Человек шагнул за серебряную стойку. Терен бросился к нему, но толпа сомкнулась, освобождая дорогу совсем не там, где нужно. Серый плащ мелькнул между лавкой свистулек и лестницей, ведущей на висячий балкон.

Ольма успела схватить только сорванную с его рукава пуговицу. На плоской медной поверхности был вырезан знак сухой ветви.

— Ревель Сухой, — сказала она. — Любит подписывать даже ложь.

— Это не он. Слишком молодой.

— Значит, нанял человека.

Терен вернулся к Кларе. Та сняла цепь через голову и положила замок на край пюпитра.

— Проверяй. Здесь, при мне.

Он поставил рабочий ящик на помост. Инструменты внутри звякнули, и Терен впервые за ночь почувствовал себя там, где понимал порядок действий. Железо не требовало прощения. Оно показывало удар, температуру, примесь и руку. Но как раз железом он прикрывался все семь лет, будто точность ремесла могла заменить точность вопроса.

Замок был величиной с детскую ладонь. Лицевая пластина изображала струны лиры. По краю шла декоративная вязь: листья, птичьи горла, волны. Семь лет назад Ревель принёс восемь таких рисунков на тонкой восковой бумаге. Сказал, что владельцы хотят отличать работу друг от друга. Терен нагрел пластины, положил рисунки сверху и прошёлся узким чеканом. Там, где линия казалась толще, он бил дважды.

— Мне нужен свет сбоку, — сказал он.

Музыкант снял со стойки лампу. Ольма держала круглое стекло над замком. Под прямым светом вязь была узором. Когда лампу опустили почти к доскам, тени в насечке соединились в мелкие знаки.

Ольма наклонилась.

— Это не один текст.

— Два, — сказал Терен. — Верхний читается по выпуклым краям. Нижний — по теням.

— Ты умел такое ковать?

— Умел чеканить по рисунку.

— Я спросила не это.

Он провёл ногтем по листу. Потом по птичьему горлу. Толстые удары действительно складывались в знакомую формулу цехового украшения: имя мастера, металл, место и год. Так Терен читал их тогда. Между толстыми ударами оставались тонкие косые зарубки. По отдельности они выглядели царапинами от резца. Вместе, если повернуть замок горлом к лампе, становились буквами договорного письма.

Ольма переписывала знак за знаком.

— «Сохранить названное в несказанном виде…» Дальше закрыто струной.

Терен взял тонкую иглу и ввёл в отверстие не глубже ногтя.

— Не вскрывай корпус, — предупредила Клара.

— Не вскрываю. Поднимаю пластину до первого упора.

Он нажал. Струна на лицевой стороне отошла на толщину бумаги. Под ней обнаружился ряд насечек, которых нельзя было увидеть после сборки.

Терен застыл.

Он помнил этот ряд. Не рисунок Ревеля — собственную руку. Восковая бумага порвалась на третьем замке, и Терен восстанавливал недостающие линии по образцу первых двух. Ревель стоял рядом и диктовал расстояния: две короткие, одна длинная, пробел, косая. Терен сердился, что заказчик лезет в ремесло, и всё же бил туда, куда тот показывал. На пятом замке он уже не нуждался в подсказке. Рука запомнила рисунок.

— Читай, — сказала Ольма.

— Я знаю эти удары.

— Теперь знаешь смысл?

— Да.

— Тогда читай вслух.

Клара, музыканты и ближайшие слушатели молчали. Даже торговцы вокруг площади перестали зазывать покупателей. Терен мог бы передать замок Ольме. Мог сказать, что договорное письмо — её ремесло. Мог снова стать только рукой.

Он повернул замок к свету.

— «Сохранить названное в несказанном виде, отделяя при каждом подтверждении один полный год памяти у случайного взрослого из круга слышавших общий звон. Владельца, составителя и свидетеля из выбора исключить. Отделённое удерживать под выгодой до добровольного отказа».

Его голос сорвался не на длинном слове, а на простом: «случайного».

Ольма сверила запись.

— Дальше есть строка.

Терен опустил лампу ещё ниже. Последние знаки лежали под железным краем и читались только в отражении полированной иглы.

— «Исполнитель насечки признаётся прочитавшим всякий знак, воспроизведённый его рукой».

— Вот зачем ему понадобился кузнец, — сказала Ольма. — Не только чтобы замки работали. Чтобы у записи был человек, которого она считает прочитавшим.

Клара смотрела на Терена без торжества.

— Ты это выковал?

— Да.

— Ревель спрятал слова.

— Да.

— Но удары твои.

— Мои.

Ольма перевернула страницу книги.

— На всех восьми ты восстанавливал порванный рисунок?

— На третьем начал. На четвёртом ещё сверял. С пятого ковал по памяти.

Слова легли тяжелее молота. До сих пор Терен держался за то, что его обманули: не дали прочесть, спрятали условие, назвали запись украшением. Всё это оставалось правдой. Но была и другая правда. На пяти замках никто не водил его рукой. Он сам запомнил формулу настолько хорошо, что мог выбить её, не глядя на образец. Не понял — не означало не сделал.

— Запиши, — сказал он.

Ольма подняла взгляд.

— Что именно?

— Терен Яров собственноручно воспроизвёл скрытую насечку на восьми замках. На первых двух — по целому рисунку. На третьем и четвёртом — восстанавливая порванный. На остальных — по памяти руки. Смысла не прочитал. Проверки у договорного мастера не потребовал.

— Почему?

— Торопился. Хотел закончить восемь дорогих заказов до открытия ярмарки. Ревель сказал, что за чтение возьмут столько же, сколько за железо. Я решил, что украшение не меняет работу замка.

— Ещё.

Он знал, чего она ждёт.

— Мне было выгодно ему поверить.

Ольма записала и это. Потом протянула перо брату.

Терен расписался.

Над площадью ударил третий общий звон.

Замок под его рукой вздрогнул. Из теневой насечки поднялись восемь тонких линий и потянулись в разные стороны ярмарки. Одна уходила к южным весам, одна — к дому Мелии, одна — к ледяной печи. Четыре указывали на глаз, мост, колыбель и саму лиру. Восьмая не пошла наружу. Она обвилась вокруг Теренова клейма на молоте.

Литой Свидетель возник за спиной Клары без шага и шороха. Маска из печатей отражала лампу красными кругами.

— Свойство выяснено, — произнёс дух.

Клара вздрогнула. Музыканты отступили.

— Новое взыскание отменено? — спросила Ольма.

— Не завершено.

— Может ли владелица вставить ключ снова этой ночью?

— Может.

— Тогда нить выберет нового плательщика?

— Продолжит выбор среди допустимых.

Нерия крепче взяла дочь за руку.

— Я не вставлю сейчас, — сказала Клара. — Это достаточно точно?

— До изменения вашего решения, — ответил Литой Свидетель.

Терен указал на линию вокруг молота.

— Что означает восьмая связь?

— Исполнитель насечки признан прочитавшим запись.

— Это делает меня владельцем восьмого замка?

— Нет.

— Плательщиком?

— Нет.

— Тогда кем?

Печати на маске повернулись.

— Стороной, чьё имя удерживает исполнение.

— Если я откажусь от имени?

Ольма резко захлопнула книгу.

— Не отвечай ему, Терен.

— Я задал вопрос духу.

— А я услышала, куда он ведёт.

Литой Свидетель ждал. Он не подталкивал и не предупреждал. Ему было всё равно, какой вопрос человек пожалеет, что произнёс.

Терен изменил формулировку.

— Какие последствия наступят для восьми замков, если имя исполнителя перестанет принадлежать ему?

— Полная запись станет доступна предъявителю общего права.

— Какого права?

— Восьми замков одновременно.

— Их нужно собрать, — сказала Ольма. — Поэтому Ревель гонит владельцев к подтверждению. Он хочет, чтобы замки проснулись и показали себя.

— Вывод не содержится в вопросе, — произнёс дух.

— Я не просила тебя его подтверждать.

Клара сняла замок с пюпитра и протянула Терену.

— Я не отказываюсь от голоса. Но до выяснения всей записи замок будет у тебя. При одном условии.

— Назовите.

— Ты не решишь за меня, что моя работа меньше чужого года. Ты покажешь, чей год держит мой голос, и как его вернуть. Тогда я выберу при человеке, который платил.

— Чужой год не становится меньше от того, что ваша работа велика.

— И моя жизнь не становится пустяком оттого, что Ревель сделал меня соучастницей. Я хочу увидеть обе стороны цены.

Ольма посмотрела на певицу долго и внимательно.

— Это справедливо. Но ключ останется отдельно.

Клара отдала ключ Ольме, замок — Терену.

— Отдельно.

Терен завернул лиру в кусок войлока и положил в ящик рядом с ключом Сивера. Теперь у него было два замка из восьми. Третий оставался у Корна, четвёртый — открытый дом Мелии. Остальные ждали.

Литой Свидетель начал тускнеть.

— Подожди, — сказал Терен. — Скрытая строка считает меня прочитавшим. Считаешь ли ты, что я действительно понимал её семь лет назад?

— Понимание не записано условием.

— А правда?

— Вы исполнили насечку. Вы не истолковали её.

— Значит, Ревель использовал ложь?

— Составитель назвал запись украшением. Для действия замка рисунок был украшением и условием одновременно.

— Это уклонение.

— Это буквальное содержание.

Дух исчез. На доски опала одна красная печать, но, когда Ольма попыталась поднять её, та рассыпалась тёплым воском.

Клара повернулась к толпе.

— Сегодня я больше не пою.

По площади прокатился недовольный гул. Кто-то потребовал вернуть плату. Кто-то крикнул, что кузнец испортил лучший голос ярмарки. Нерия Ло взобралась на нижнюю ступень помоста.

— Он не испортил. Едва не испортили мою память.

Она подняла руку, на которой уже не было белой нити.

— Я пришла послушать одну песню. Никто не спрашивал, согласна ли я забыть год с дочерью.

Гул изменился. Люди стали смотреть друг на друга, прикидывая, кого нить могла выбрать вместо Нерии. Восторг от песни ещё жил в лицах, но теперь к нему примешивался страх.

Терен закрыл ящик.

— Нам нужно к галерее глаза.

— Сначала закончи мысль, — сказала Ольма.

— Какую?

— Ты прочитал слово под железом. Что изменилось?

Он посмотрел на собственное клеймо на молоте. Восьмая линия исчезла, но металл оставался тёплым.

— Раньше я думал: Ревель спрятал условие, а я дал ему железо. Теперь знаю: он придумал ловушку, но её язык запомнила моя рука. На пяти замках я уже не копировал его рисунок. Я повторял свой удар.

— И?

— И мне придётся отвечать не только за то, что я не знал. За то, почему мне было удобно не знать.

Ольма кивнула. Не простила. Не утешила. Просто открыла книгу и подвинула к нему страницу с признанием.

— Тогда не потеряй это по дороге.

Терен сложил лист, но не спрятал за пазуху. Он поместил его в рабочий ящик поверх двух замков, чтобы каждый раз видеть прежде, чем брать инструмент.

С крыши павильона распорядителей снова поднялась огненная карта. Лира из белой стала синей: начатое взыскание остановлено. Знак пламени тоже оставался синим. Дом Мелии мерцал открытым серебром. Гиря Сивера чернела. Три золотых знака ещё ждали: глаз, колыбель и мост.