Кузнец молчащих замков

— А меня зовут Вень Лень. Мы венчались сорок два года назад в Пологах. У нас две дочери. Старшая, Тира, живёт у синего моста. Младшая умерла в младенчестве.

Рада резко повернулась к нему.

— Не смейте говорить о моей девочке.

— Как её звали?

— Ласа.

— А старшую?

— Тира.

— Значит, хоть это на месте.

Рада прижала корзину к животу. На её мизинце всё ещё была красная нитка.

Ольма отодвинула чистую книгу и достала из-под стола другую — толстую, стянутую двумя ремешками. На обложке не было названия, только двенадцать зарубок по краю.

— Садитесь оба. Терен, отойди от стола.

— Мне нужно знать, можно ли вернуть...

— Отойди.

Он отступил к медному шесту. Ольма дождалась, пока между ним и столом окажется три шага, и раскрыла книгу.

— Я не возвращаю память, — сказала она Раде. — Я нахожу края провала. Иногда человек способен пройти по записи к тому, что уцелело. Иногда нет. Я не стану обещать больше.

— Он сказал, вы дадите место, откуда начинать.

Ольма быстро взглянула на брата.

— На этот раз сказал верно.

Она провела пальцем по оглавлению, нашла пустой разворот и написала два имени. В одну колонку — Рада. В другую — Вень.

— Назовите последнее событие, которое помните одинаково.

— Его похороны, — ответила Рада.

— Я на них не был, — сказал Вень.

Ольма повернула к нему стекло на цепочке. Внутри круглой оправы дрожала тонкая чёрная стрелка.

— Не шутите здесь. Книга принимает не слова, а совпадения.

— Я не шучу. Прошлой зимой умер мой двоюродный брат. Его тоже звали Вень. В семье нас различали по отчествам, но Радушка всегда звала обоих просто по имени.

— Я хоронила мужа, — настаивала Рада.

— Ты хоронила Веня Тихого. Он лежал с левой стороны от часовни. Мы ещё спорили, можно ли класть ему в гроб свирель.

— Ты откуда знаешь?

— Я нёс крышку.

Ольма записала обе фразы. Чернила у слов Рады легли густо, у слов Веня — светлее. Между строками проступила белая щель шириной в палец.

— Теперь самое первое событие после похорон, — сказала она.

Рада закрыла глаза.

— Я вернулась домой. Печка погасла. На лавке лежал его тулуп, и я вынесла тулуп соседям.

— Не вынесла, — сказал Вень. — Я был в нём.

Она открыла глаза.

— Зачем вы это делаете?

— Потому что был там.

— Вас подослал кузнец?

Вень не ответил. Он развязал ворот рубахи и показал под правой ключицей длинный белый шрам.

— Откуда он?

Рада посмотрела и побледнела.

— Телега перевернулась, когда Тире было пять.

— Кто меня зашивал?

— Я.

— Какими нитками?

— Синими. Других в доме не было.

— Почему следы по краям кривые?

— Потому что ты орал и дёргался.

Она произнесла это сердито, почти привычно. Рука сама потянулась к шраму, но остановилась на полпути. Вень не двинулся ей навстречу.

Чёрная стрелка в стекле Ольмы качнулась. На странице между колонками появилась тонкая синяя линия, связавшая две старые записи, но белая щель осталась.

— Связь раньше провала держится, — сказала Ольма. — Значит, вы не подменяете ей прошлое. Теперь найдём, где год начинается.

Она задавала вопросы один за другим. Кто латал крышу после града? Какого цвета была телёнок у соседей? Кто принёс в дом круглый стол? Когда Тира сломала палец? На одни Рада отвечала сразу, на другие смотрела с испугом. Вень не спорил, если жена ошибалась в мелочах. Он называл свидетеля или предмет, который мог подтвердить его слова.

Так они дошли до весны.

— В тот год река вскрылась рано, — сказал Вень. — Мы ходили смотреть лёд.

— Я ходила одна.

— У тебя был мой зелёный шарф.

— У меня никогда не было зелёного шарфа.

— Он сейчас в корзине.

Рада дёрнула крышку. Под катушками лежал свёрнутый зелёный шарф, истёртый на сгибах. Она вынула его двумя пальцами.

— Я не клала.

— Ты завязала его на корзину, чтобы я узнал тебя в толпе. Потом стало холодно, и ты убрала внутрь.

Ольма положила шарф на страницу. Белая щель раздвинулась, заняла четыре строки и оборвалась ровно там, где ткань коснулась бумаги. На верхнем краю провала проступила дата прошлой ярмарки. На нижнем — дата через год и один день.

Рада коснулась пустого места.

Чернила вокруг её пальца побежали, как вода от камня. На миг в белизне показался силуэт: двое стоят на берегу, над рекой идёт лёд, зелёный шарф соединяет их руки. Затем картина исчезла.

Рада вскрикнула и отдёрнула палец.

— Что вы со мной сделали?

— Ничего, — сказала Ольма. — Это ваше. Книга не умеет придумывать общую память. Она показала след, потому что трое свидетелей сошлись: вы, Вень и шарф.

— Я не помню.

— Пока нет.

Вень осторожно спросил:

— Значит, вернуть можно?

Ольма посмотрела на белую полосу.

— Значит, год не уничтожен. Его отделили. Между уничтоженным и отделённым большая разница, но для того, кто живёт рядом с пустотой, утешение слабое.

Терен подошёл ближе.

— Литой Свидетель сказал: если хозяин откажется от чуда, путь к утраченному откроется.

Ольма положила ладонь на страницу, закрывая провал.

— Какой хозяин? Какое чудо?

— Сивер. Лёгкие товары. Один из моих замков повторил условие и взял с Рады вторую плату.

— Вторую?

— Первую взял семь лет назад с другого человека.

— Ты говорил, что хозяин платит сам.

— Я так думал.

— Нет. — Ольма медленно поднялась. — Ты говорил это как мастер. «Хозяин отдаёт год, потому чудо не бывает даром». Я записала твою фразу.

— Мне Ревель так объяснил.

— Значит, ты повторил чужие слова своим именем.

Ждавшие за Радой люди начали прислушиваться. Терен чувствовал их взгляды на спине и впервые не захотел повернуться, чтобы заставить их смотреть в другую сторону.

— В насечке есть скрытая запись, — сказал он. — Случайный взрослый из какого-то круга. Я не прочитал её перед ковкой.

Ольма обошла стол.

— Покажи.

Он открыл ящик. Холод сразу разошёлся по столам. У соседнего писца чернила покрылись тонкой ледяной кожицей. Терен вынул замок за открытую дужку и положил на край Ольминой книги, не касаясь страницы.

— Моё клеймо на лицевой стороне. Запись по краю. Часть уходит под пластину.

Ольма надела стекло на глаз и наклонилась так низко, что прядь выбилась из-под платка. Она не трогала железо. Водила над ним тупым концом пера, следуя завиткам.

— «Плату принять годом...» Дальше затёрто. «...взрослого, звон...» Здесь лист закрывает половину буквы. И снова: «...выбором Свидетеля без предпочтения».

— Можешь снять запись на бумагу?

— С видимой части. Полностью — если уберёшь пластину.

— Не здесь. Замок открыт, но первое чудо держится. Если трону не тот штифт, выпущу условие снова.

— Тогда у тебя семь лет было, чтобы принести его в кузницу.

— Он был у Сивера.

— А имя на нём твоё.

Терен сжал дужку. Железо кусало холодом.

— Я пришёл не спорить.

— Ты всегда так говоришь после того, как семь лет не приходил.

Рада закрыла книгу ладонями.

— Простите. Мой год ещё здесь.

Ольма замолчала. Сердито выдохнула, вернулась на место и повернула страницу к Раде.

— Верно. Сначала ваше дело.

Она начертила вокруг белой полосы четыре маленьких знака: дом, свидетель, вещь и добровольное слово.

— До отказа владельца не пытайтесь заставить себя вспомнить силой. Не слушайте десять рассказов сразу. Чужие подробности прилипают к провалу, и потом трудно отличить подсказку от своей памяти. Возьмите одну вещь из того года. Этого шарфа достаточно. Одного свидетеля. Веня, если согласны находиться рядом с человеком, который вам не верит.

— Согласен, — сказал он.

— Не отвечайте за неё и не заканчивайте фразы. Каждый раз называйте, откуда знаете факт. «Я видел». «Мне сказала Тира». «Вот след на подоконнике». Понимаете?

Вень кивнул.

— А мне что делать? — спросила Рада.

— Записывать то, что приходит само. Даже если это один запах или цвет. Не стараться сразу полюбить незнакомого мужа. Память и доверие возвращаются не одной дверью.

Рада посмотрела на Веня. В её взгляде не стало узнавания, но исчезло желание отодвинуться.

Ольма отрезала от рулона лист, переписала границы утраченного года и свернула запись вокруг зелёного шарфа. Затем протянула Терену чистую полоску бумаги.

— Напиши имя владельца и точные слова желания.

— Зачем?

— Чтобы я знала, к кому идти, если ты снова исчезнешь.

Он написал: «Сивер, торговец лёгкими товарами. Пусть всякая тяжесть в моей руке станет легче пуха». Его пальцы оставили на бумаге угольные следы.

Ольма прочла и отдала полоску Раде.

— Это не долговая расписка и не обещание возврата. Только имя человека, от решения которого сейчас зависит путь к вашему году.

— Он откажется на рассвете, — сказал Терен.

— Он сам это сказал?

— Да.

— Тогда на бумаге следовало написать его слова, а не свою надежду.

Терен промолчал.

Рада убрала полоску в корзину.

— Мы останемся здесь до рассвета.

— Под третьим столом есть место, — сказала Ольма. — Там никто не наступит на книгу. Если станет страшно, зовите меня, а не кузнеца.

Это было заслуженно. От заслуженного не становилось легче.

Вень перенёс мотки под навес. Рада пошла следом, держа свёрток с шарфом на расстоянии от тела. Когда она проходила мимо Терена, остановилась.

— Найдите того, с кого взяли первый год.

— Найду.

— Это опять обещание, которого вы не знаете как исполнить?

— Да.

Она подумала и кивнула.

— Тогда хотя бы честное.

Они устроились под дальним столом. Ольма закрыла толстую книгу, сменила перо и позвала следующую семью. Разговор, казалось, был окончен.

Терен не уходил.

Перед столом встали две сестры с одинаковыми медными серьгами. Они хотели подтвердить, кто из них родился первой, потому что отец оставил старшей дом, а повитуха умерла. Ольма выслушала обеих, нашла в их рассказах три несовпадения и отказалась ставить печать до третьего свидетеля. Затем пришла женщина с мальчиком, который помнил бабушку моложе собственной матери. Затем — старик, уверявший, что прожил одну зиму дважды.

Терен стоял у шеста и считал время по башенным фонарям. Семь горели. До полуночи оставалось меньше двух часов.

Когда очередь на мгновение иссякла, Ольма сказала, не поднимая головы:

— Если ждёшь прощения, его не будет.

— Мне нужны записи прошлой ярмарки.

Перо остановилось.

— Какие?

— Все случаи, когда взрослый потерял ровно год. Не от старости, болезни или сделки у ворот. Разрыв с датой открытия ярмарки или позже.

— За семь лет через меня прошло больше трёхсот семей.

— У меня восемь замков. Первые платы взяты в одну ночь. Если круг большой, пострадавшие могут жить далеко. Но кто-то приходил искать пропажу сюда.

— И ты решил вспомнить о них за два часа до полуночи.

— Письмо пришло неделю назад.

— Значит, потерянную неделю тоже запишем на чужой счёт?

Он хотел объяснить, что проверял горн, искал Ревеля, перечитывал старые заказы. Всё это было правдой. И всё это означало, что он семь дней занимался железом, прежде чем подумал о людях.

— На мой, — сказал Терен.

Ольма посмотрела на него внимательнее, словно услышала слово на незнакомом языке.

— Книги под прилавком, — сказала она. — Третий сундук. Не перепутай застёжки. Чёрная открывает свидетельства, белая — то, что семьи запретили показывать посторонним.

Терен присел у сундуков. На третьем висели две костяные застёжки. Он коснулся чёрной. Та разомкнулась.

Внутри стояли семь книг — по одной на каждый год. Ольма помечала провалы белой нитью, выпуская конец между страницами. Таких концов оказалось много.

— Как отличить украденный год? — спросил он.

— Никак, пока не найдёшь края. Смотри дату начала и длину. Нас интересует ровный год, не привязанный к болезни. Ищи знак колокола.

— Почему колокола?

— Потому что шестеро из тех, кого я записала после прошлой ярмарки, слышали звон во сне перед провалом.

Терен поднял голову.

— Шестеро?

Ольма уже смотрела на него.

— Я думала, это плата за вход. Люди лгут сборщикам, обещают воспоминание на обратном пути, потом удивляются пустоте. Но ни один из шестерых не входил после третьего удара. И у всех исчезал год, а не одно событие.

— Почему ты не сказала мне?

— Куда? В кузницу, из которой ты велел передать, что занят? В дом, где мои письма лежали нераспечатанными?

Терен вспомнил связку у двери. Он тогда узнал Ольмин почерк. Не открыл первое письмо, потому что боялся снова прочесть обвинение в смерти матери. Следующие не открывал уже потому, что первое оставалось запечатанным.

— Покажи шестерых.

Ольма вынула из первой книги белую нить.

— Милан Крей, бондарь. Забыл год, когда учил дочь ремеслу. Сата и Горин Пежи — муж и жена, каждый потерял по году, но разному. У Саты исчез год до свадьбы, у Горина — год после рождения сына. Лора Тесничная, лекарка, забыла всех больных одной зимы. Эвальд Струг, лодочник, забыл, как строил свою первую лодку. Шестую я не закончила.

— Почему?

— Она отказалась от второго свидетеля.

Ольма достала самую тонкую книгу. Белая нить в ней была завязана узлом, знаком незавершённой записи. Книга открылась на странице, где слева стояли даты, а справа — короткие вопросы. Имени не было.

«Кто лежал у окна в последний день?»

«Мать».

«Кто держал чашку?»

«Не знаю».

«Кто вынес золу?»

«Брат».

«Как звали брата?»

Под вопросом расползлось белое пятно.

Терен узнал почерк ответов. Такой же почерк был на дощечке над столом — строгий, прямой, только буквы здесь дрожали.

— Это ты.

— Да.

Ольма сняла стекло с шеи и положила на страницу. Чёрная стрелка закрутилась, потом замерла, указывая на белое пятно.

— Я помню, как мать заболела, — сказала она. — Помню первый снег. Помню, как ты принёс лекаря, а она выгнала его, потому что он был пьян. Потом пусто. Следующее — весна, свежая земля у ограды и ты, заколачивающий кузницу изнутри. Между ними год.

— Она умерла той зимой.

— Я знаю это из записи. Не из памяти.

Терен сел прямо на землю. Край сундука упёрся ему в плечо.

Он помнил ту зиму слишком хорошо. Мать лежала у окна, потому что у стены ей не хватало воздуха. Ольма меняла воду, стирала простыни, ночами читала вслух старую книгу о морских странах. Терен почти не бывал дома. После пожара он восстанавливал кузницу и брал любую работу, чтобы расплатиться за новый кров. Иногда возвращался под утро и видел сестру, спящую на полу у материнской постели.

— Ты держала чашку, — сказал он. — Почти всегда ты.

— Не рассказывай мне сейчас.

— Но ты спросила в книге.

— Книга спросила тогда. Сейчас я знаю, что чужая подробность может занять место моей. Не рассказывай, пока мы не откроем путь.

Он закрыл рот.

Ольма провела ногтем по краю белого пятна.

— Провал начинается в ночь прошлой ярмарки.

Терен посмотрел на своё клеймо на замке. Маленькая наковальня с раздвоенным рогом блестела так, будто её поставили вчера.

— Один из восьми, — сказал он.

— Что?

— Твой год мог стать первой платой за один из замков.

— Мог?

— Запись говорит о случайном взрослом. Я пока не знаю всего круга.

— А что объединяет этих шестерых?

— Они слышали звон ярмарки.

— Его слышит половина уезда.

— Значит, круг большой.

Ольма посмотрела на семь книг в сундуке, на белые нити, свисающие между страницами. За соседним столом писец выругался: замёрзшие чернила окончательно превратились в ледяной комок.

— Сколько раз использовали замки? — спросила она.

— Не знаю.

— Сколько лет забрали?

— Не знаю.

— Где владельцы?

— Не знаю.

Каждый ответ ложился тяжелее молота.

— Зато ты знаешь, что был занят, — сказала Ольма.

Терен поднялся.

— Я найду владельцев. Открою замки. Заставить отказаться не смогу, но назову им цену при свидетелях.

— И что потом?

— Вернусь за вашими годами.

— Нет.

— Ольма...

— Не «вернёшься». Я пойду с тобой.

Он посмотрел на людей под навесом, на книги, на Раду и Веня под дальним столом.

— Здесь твоя работа.

— Моя работа — удерживать семейные годы, когда кто-то вырывает их ради чужой выгоды. До этой минуты я думала, что имею дело с отдельными провалами. Теперь передо мной имя мастера.

Она указала на клеймо.

— Мне нужно видеть каждый замок и каждое желание. Нужны имена пострадавших, вещи и свидетели. Если хозяин откажется, я проверю, открылся ли путь. Ты этого не умеешь.

— На ярмарке опасно.

— Для кого? Для взрослой женщины, которая семь лет работала здесь без старшего брата? Или для сестры, которую ты привык оставлять дома, пока решаешь, какая правда ей по силам?

Терен опустил взгляд.

— Для человека, у которого уже взяли год.

— Тогда спеши, пока не взяли второй.

Ольма позвала соседнего писца и передала ему очередь, три чистые книги и ключ от чёрной застёжки. Белую оставила себе. Толстую книгу Рады и Веня убрала в кожаную сумку. Туда же положила нож, песок, две чернильницы и круглое стекло.

— Шесть записей тоже возьмём, — сказала она. — И мою.

— Ты уверена, что хочешь носить её открытой?

— Нет. Но уверенность не обязательна, когда есть работа.

Она завязала серый платок крепче и повернулась к Раде.

— Мы уходим искать владельцев. Вы можете остаться у Кема, он знает, как держать книгу. Не соглашайтесь ни на какую замену года, если вам предложат. Ни на чужую память, ни на красивый сон.

— А если Сивер придёт? — спросил Вень.

— Пусть произнесёт отказ при вас и двух свидетелях. Точные слова: «Я добровольно отказываюсь от выгоды, данной моим желанием». Потом ничего не обещайте ему взамен.

Рада вылезла из-под стола и протянула Ольме красную нитку со своего мизинца.

— Возьмите. Я завязала её, чтобы не забыть купить Тире иглы. Теперь всё равно не знаю, какие ей нужны.

Ольма обвязала нитку вокруг ручки сумки.

— Верну, когда узнаете сами.

Над площадью ударил колокол. Не башенный часовой — ниже, ближе. Звук прошёл по Теренову ящику. Семь пустых ключевых бородок звякнули разом.

Один из горящих фонарей мигнул.

Терен вскинул голову. Свет удержался, но стал слабее.

— Ещё один замок просыпается, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Так железо зовёт ключ.

Ольма подняла сумку на плечо.

— Тогда веди.

— Я не знаю куда.

Она подошла к ящику, вынула связку пустых бородок и подвесила над открытой книгой. Шесть ключей остались неподвижны. Седьмой качнулся к северной части ярмарки, где над крышами медленно вращалась вывеска в виде дома без дверей.

— Ты слушаешь железо, — сказала Ольма. — Я слушаю пустые места. На этот раз попробуем не по отдельности.

Терен забрал связку. Седьмая бородка продолжала тянуть его руку на север.

Он захлопнул ящик и взвалил ремень на плечо. Ольма пошла рядом, не впереди и не позади. Между ними оставалось полшага — ровно столько, сколько Вень оставлял Раде.

Терен не пытался сократить расстояние.

Впереди качался дом без дверей. За его чёрными окнами никто не ссорился, не плакал и не произносил имён.

Над ярмаркой всё ещё горели семь фонарей.

Но теперь второй свет ждал только одного слова, чтобы погаснуть.

Глава 3. Замок исполняет буквально

Дом без дверей стоял в северном ряду между лавкой оконных видов и палаткой, где продавали тёплые тени. Его стены были сложены из серых досок, крыша покрыта настоящей черепицей, в окнах горел жёлтый свет. Из трубы шёл дым. Только войти было некуда.

Люди обходили дом кругом, гладили стены, прикладывали ухо к щелям. Зазывала в белом переднике стояла на маленьком крыльце, которое упиралось прямо в доски.

— Ни дверей, ни ссор! — объявляла она. — Единственный дом на ярмарке, где муж не хлопнет дверью, жена не уйдёт, дети не выбегут в ночь! За один серебряный можно провести четверть часа в настоящем семейном мире!

— Как они входят? — спросил Терен.

Ольма указала на трубу.

Над крышей висела плетёная корзина. Двое служителей поднимали в ней очередную семью, наклоняли корзину над дымоходом, и люди, один за другим, превращались в сизые клубы. Дым втягивался в трубу. Через четверть часа из трубы вылетали белые бумажные птицы, падали за домом и становились людьми.

— Удобно, — сказала Ольма. — Если внутри начнётся пожар, никто не хлопнет дверью.

Пустая ключевая бородка в руке Терена тянулась к правому окну. За стеклом двигались тени: мужчина поднял палец, женщина открыла рот, двое взрослых сыновей стояли друг против друга. Ни звука наружу не выходило.

Потом все четверо одновременно улыбнулись.

Не так улыбаются после примирения. Так улыбаются по приказу живописца, которому надо закончить семейный портрет до темноты.

Терен подошёл к зазывале.

— Кто хозяин?

— Внутри всякая семья сама себе хозяйка.

— Хозяин дома.

— Госпожа Мелия принимает только после завершения четверти.

— Где замок?

Зазывала посмотрела на его ящик, увидела клеймо на крышке и перестала улыбаться.

— Нам кузнец не требовался.

— Замок зовёт ключ.

— Здесь ничего не сломано.

Из дома донёсся глухой удар. Правое окно на миг выгнулось наружу, будто кто-то толкнул стекло ладонями. Четверо внутри продолжали улыбаться.

— Откройте стену, — сказал Терен.

— Стену не открывают.

Ольма сняла сумку с плеча.

— Тогда назовите имена тех, кто сейчас внутри.

— Это семейное дело.

— Пока они люди — да. Если станут дымом без памяти, дело будет моим.

Зазывала попятилась. Терен увидел, как её рука скользнула под передник и дёрнула шнурок.

На крыше звякнул колокольчик. Корзина замерла над трубой, не успев принять следующую семью. Из-за дома вышла высокая женщина в платье цвета сухой розы. На поясе у неё висели ножницы, счётная доска и ключ с круглым ушком. Замка не было.

— Я Мелия Арк, — сказала она. — Кто пугает моих посетителей?

— Терен Яров. Я ковал ваш замок.

— Мой замок исправен.

— Покажите.

Мелия оценила его залатанный фартук, тяжёлый ящик и Ольмину сумку.

— Семь лет исправен. Ни одной жалобы.

Правое окно снова выгнулось. На этот раз по стеклу пробежала трещина и тут же затянулась.

— Они не могут пожаловаться, — сказала Ольма.

— В том и состоит услуга. Люди платят за четверть часа без ссор.

— А если хотят уйти раньше?

— Зачем платить, чтобы уйти раньше?

Ольма поднялась на крыльцо и постучала костяшками в стену. Тени внутри повернули головы. Один из сыновей шагнул к окну. Улыбка осталась на лице, но он стал бить кулаком в стекло.

— Он хочет, — сказала она.

Мелия дёрнула шнурок ещё раз. Колокольчик на крыше промолчал.

— Четверть почти закончилась.

— Где замок? — повторил Терен.

Внутри что-то щёлкнуло.

Терен почувствовал звук подошвами. Не обычный щелчок механизма, а удар запертого слова по железной скобе. Пустая бородка рванулась из пальцев, ударилась о стену возле правого окна и повисла остриём вниз.

— За обшивкой, — сказал он.

Мелия встала между ним и стеной.

— Дом нельзя портить при посетителях.

— Через сколько замок повторит желание?

— Ничего он не повторит.

— Вы получили письмо?

Её взгляд дрогнул.

— Бумагу без подписи? Получила. Там было велено не подпускать вас к замку до полуночи.

— Мне велели починить первый.

— Значит, письма писал не один человек.

Ольма обернулась к очереди.

— Кто вошёл вместе с семьёй у правого окна?

Люди зашептались. Пожилая женщина подняла руку.

— Это мои. Муж — Лесан, я его жена. Сыновья Кой и Мирт. А четвёртая — невеста Мирта, Дея.

— Они ссорились до входа?

— Затем и пришли. Кой хочет продать общий сад, Мирт не даёт. Лесан молчит третий месяц. Мы подумали, если посидят спокойно...

— Кто из них сейчас бьёт в окно?

— Кой.

Кой уже не бил. Он стоял, прижав руки к бокам, и улыбался. По костяшкам текла кровь, но капли, едва падая, возвращались вверх и прятались в коже. Дом исправлял вид семейного мира.

Терен снял с ящика малый ломик.

— Отойдите, Мелия.

— Если сорвёшь доску, договор дома нарушится.

— Он уже нарушается.

— Ты отвечаешь серебром за ущерб?

Терен посмотрел на Ольму. Она ничего не сказала, только достала книгу и открыла чистую страницу.

— Отвечаю своим именем, — произнёс он.

— Имя не серебро.

— Моё пока принимают.