Кузнец молчащих замков

Он вставил ломик в щель. Доска не поддалась. Терен навалился плечом, но дерево лишь тихо застонало. Оно было не прибито — убеждено, что является стеной без входа.

— Железо, — сказал он. — Найдите в стене хоть одно железное место, кроме замка.

Ольма провела круглым стеклом вдоль досок. Чёрная стрелка металась, реагируя на людей внутри, и вдруг замерла у нижнего угла окна.

— Здесь пустота не семейная. Узкая, в два пальца.

Терен ощупал дерево. Под краской скрывались две шляпки гвоздей. Он подцепил одну зубилом и вытащил. Гвоздь оказался длинным, кованым, с его старой меткой на стержне.

Семь лет назад Ревель заказал не только восемь замков. Он велел изготовить к каждому набор крепежа, чтобы чужое железо не перебило слово. Терен помнил, как гордился полнотой работы.

Он вынул второй гвоздь. Доска сразу ослабла. За ней обнаружилась узкая ниша, выложенная чёрной шерстью. В нише висел замок: овальный, гладкий, с четырьмя замочными скважинами по сторонам света. Его дужка охватывала не засов, а сложенную вчетверо бумажную полоску.

На лицевой пластине темнело Тереново клеймо.

Замок был горячим.

— Ключ, — потребовал он.

Мелия прижала ладонь к поясу.

— Сначала выведи людей.

— Для этого нужен ключ.

— Они выйдут через трубу.

— Когда?

Она посмотрела на песочные часы у зазывалы. Верхняя колба была пуста. Песок в нижней уже лежал неподвижно.

— Сейчас, — сказала Мелия.

Над крышей должны были появиться бумажные птицы. Не появились.

Труба выдохнула серый дым и втянула его обратно.

Внутри четверо людей по-прежнему улыбались.

— Желание, — сказал Терен. — Назовите его точно.

— Чтобы в этом доме никто никогда не ссорился.

— Это не всё.

— Всё.

— Замок держит добровольно несказанное слово. Вы должны были хотеть чего-то, что побоялись произнести при ковке.

Мелия отвела глаза к очереди.

— Не при всех.

— Именно при всех, — сказала Ольма. — Внутри четверо людей, и один уже пытался выйти.

— Если узнают, услугу никто не купит.

— Если не узнают, её купят ещё раз.

Замок дёрнулся. Бумажная полоска в дужке начала разворачиваться сама. На ней проступали слова, но увидеть их мешала пластина.

Терен схватил корпус клещами.

— Говорите.

— Я хотела, чтобы из дома нельзя было уйти во время ссоры! — выпалила Мелия. — Чтобы каждый оставался, пока не наступит мир.

Внутри стены что-то вздохнуло.

Лица за окном изменились. Улыбки исчезли. Кой снова ударил в стекло. Мирт обнял Дею за плечи, Лесан бросился к другой стене.

Из замка голосом молодой Мелии прозвучало:

— Пусть из моего дома никто не уйдёт в ссоре, а всякий спор останется внутри, пока не станет миром.

Ключ на её поясе раскалился докрасна.

Мелия вскрикнула и сорвала цепочку. Ключ упал на крыльцо, прожёг доску и провалился между ступенями.

Дом содрогнулся.

Все окна разом стали стенами. Труба втянулась в крышу, как палец в рукав. Крыльцо распрямилось и исчезло под ногами. Люди в очереди отшатнулись.

Терен успел сунуть клещи в нишу, прежде чем доска вернулась на место. Замок остался снаружи, зажатый железными губками. Дужка тянула бумажную полоску внутрь стены.

— Держи ящик! — крикнул он.

Ольма поставила ногу на крышку и обеими руками ухватилась за его пояс. Терен тянул. Замок обжигал клещи даже через рукавицы. Бумага не рвалась. Она вытягивалась из дома, и вместе с ней из стены выходили голоса.

— Продам сад, он мой по старшинству!

— Отец оставил его нам обоим!

— Я устал решать за вас!

— Ты никогда ничего не решал!

Каждая реплика становилась чёрной строкой на бумаге. Дом не глушил спор. Он хранил его внутри стен, год за годом, пока снаружи сохранялась тишина.

— Мир здесь никогда не наступал, — сказала Ольма сквозь зубы. — Он просто не выпускал слова.

Мелия ползала под исчезнувшим крыльцом, пытаясь достать ключ.

— Помогите мне!

— Произнесите отказ! — ответил Терен.

— Сначала выведите людей!

— Замок уже повторил желание. Сейчас он возьмёт ещё год!

— С кого?

Из замочной скважины показалась белая нить.

Она прошла по Тереновым клещам, обвилась вокруг его запястья и метнулась к толпе. Люди разбежались. Нить не спешила. Она скользила над землёй, словно знала, что круг плательщиков закрыт и один человек всё равно останется внутри него.

Ольма отпустила Теренов пояс и открыла книгу.

— Я могу увидеть, кого она выберет.

— Не подходи.

— Если увижу край раньше, удержу связь.

— Ольма!

Она уже подняла стекло. Чёрная стрелка повернулась вслед за белой нитью.

Нить проползла между ногами бегущих, обогнула мать Лесана и ушла к служителям у корзины. Один бросил канат. Второй замер, прижав ладони к ушам. Нить коснулась его груди, но не вошла, качнулась и двинулась дальше.

— Он не слышал звон прошлой ярмарки, — сказала Ольма. — Не входит в круг.

Белая линия повернула к лавке оконных видов. Торговец захлопнул ставни. Нить прошла сквозь дерево и вышла обратно.

У палатки тёплых теней стояла молодая женщина в коричневой куртке. Она держала за повод низкую серую лошадь и смотрела не на нить, а на дом. Возле её сапога лежал молоток каменщика.

— Дея! — закричала она. — Дея, ты меня слышишь?

Из стены ответил приглушённый женский голос:

— Лана!

Белая нить вздрогнула и бросилась к женщине.

Терен отпустил клещи одной рукой и перехватил нить. Холод прорезал ладонь. Перед глазами на миг возник незнакомый двор: две девочки строят из камней дом, младшая требует сделать две двери, старшая смеётся. Потом картина исчезла, а нить вывернулась между пальцев.

— Беги! — крикнул он.

Лана не побежала.

— Моя сестра внутри.

Нить вошла ей под ключицу.

Женщина пошатнулась. Повод выпал из её руки. Серая лошадь ткнулась мордой ей в плечо, но Лана отодвинулась.

— Чья это лошадь? — спросила она.

Ольма уже была рядом. Подхватила повод, вложила его обратно в пальцы Ланы и заставила сжать.

— Смотрите на меня. Как вас зовут?

— Лана Черен.

— Кого вы звали?

Лана посмотрела на гладкую стену.

— Не знаю.

Из дома снова донеслось:

— Лана!

Женщина испуганно отступила.

— Кто там знает моё имя?

Ольма раскрыла книгу прямо на земле.

— Женщину внутри зовут Дея. Вы назвали её сестрой до того, как нить коснулась вас.

— У меня нет сестры.

— Есть свидетель. Я слышала. Кузнец слышал. Ваша лошадь знает вас обеих?

Лана уставилась на животное. К седлу были привязаны два одинаковых плаща, один коричневый, другой синий.

— Я ехала одна.

— Тогда зачем второй плащ?

Лана не ответила.

Ольма положила синий плащ на открытую страницу. Между строками появилось белое пятно.

— Год отделён, — сказала она. — Связь держится. Дея не исчезла целиком.

Терен снова взял клещи двумя руками. Замок перестал тянуть бумагу. Вторая плата была принята, и дому больше не требовалось бороться.

— Мелия, — сказал он. — Теперь откажитесь.

Хозяйка дома наконец достала ключ из-под досок. Металл уже остыл, но круглое ушко почернело.

— Если откажусь, что станет с домом?

— Он перестанет удерживать людей до мира.

— А стены?

— Не знаю.

— Моя работа?

— Не знаю.

— Тогда почини иначе.

Терен посмотрел на Лану, которая держала чужой синий плащ и не узнавала голос сестры. Потом на Мелию.

— Иначе — это отнять год у следующего человека.

— Ты кузнец. Поставь ограничение. Пусть дом выпускает тех, кто попросит.

— Скрытое желание уже сказано. Я не могу сделать его другим задним числом.

— Значит, ты плохой мастер.

Слова попали точно в старое место. Ещё вчера Терен стал бы доказывать обратное железом. Он бы разобрал замок, заменил скобу, выковал дополнительный выход и назвал работу исправлением. Если бы цена ушла к новому человеку, он сказал бы, что договор сложнее обычного ремесла.

Ольма стояла на коленях рядом с Ланой и писала первые границы пустого года. Она не смотрела на брата.

Терен опустил замок на ящик.

— Да, — сказал он. — В тот день я был плохим мастером. Не прочитал насечку и не спросил, кто платит. Сегодня могу только открыть то, что сделал.

— За мои деньги ты обещал замок на семь ярмарок!

— Покажите расписку.

Мелия побледнела.

— Она у Ревеля.

— Конечно.

Терен протянул руку за ключом.

— Нет, — сказала она.

Из стены доносились удары. Люди внутри нашли что-то тяжёлое и били в одно место. После каждого удара дом проглатывал звук, но доски дрожали.

Мать Лесана подошла к Мелии.

— Там мой муж и сыновья.

— Они выйдут, когда помирятся.

— Они не помирятся, пока не смогут уйти и подумать.

— Вы сами привели их.

— Потому что вы сказали: четверть часа.

Мелия сжала ключ в кулаке.

— Я верну серебряный.

Женщина ударила её по руке. Ключ отлетел к стене. Терен наступил на него раньше, чем обе успели наклониться.

— Не трогайте друг друга, — сказал он.

— Это мой ключ! — крикнула Мелия.

— А замок мой, пока вы не произнесёте отказ.

— Ты не имеешь права.

Вдоль стены прошёл ровный металлический звон. Из серых досок выступили десятки строк — все ссоры, которые дом удержал за семь лет. Они ложились одна поверх другой: обвинения, угрозы, просьбы, признания, слова детей, слова стариков. Некоторые были короткими. Некоторые тянулись через всю стену и уходили за угол.

Над ними проступила тонкая насечка договора.

«Владелец сохраняет выгоду, пока дом удерживает спор и спорящих до наступления мира. Удержанное не покидает названных стен. Плата принимается годом памяти случайного взрослого из круга слышавших звон Серебряного Горна».

Ольма прочла вслух каждое слово.

Толпа слушала.

Мелия оглянулась и поняла, что услугу уже не сохранить. Тайна, ради которой ковали замок, вышла наружу вместе с условием.

— Ревель говорил, что плату берут со стен, — прошептала она.

— У стен нет лет памяти, — ответила Ольма.

— Он сказал, старые дома помнят жильцов.

— А вы поверили?

— Я заплатила за проверку!

— Кому?

— Ревелю.

Терен нагнулся ближе.

— Где он?

— На ярмарке. Он всегда приходит к полуночи собирать долю. В прошлый раз ставил шатёр возле башни мер и весов.

Впервые за ночь у них появился след, который вёл не к замку, а к человеку.

Дом снова содрогнулся. Одна доска треснула. Из щели показались пальцы.

— Отказ, — напомнил Терен.

Мелия смотрела на строки договора.

— Если я откажусь, вы вернёте мне серебро за замок?

— Нет.

— Тогда что я получу?

Ольма указала на Лану.

— Возможность не брать у неё ещё один год.

Мелия долго молчала. Толпа не давала ей спрятать это молчание за стеной.

Наконец она сказала:

— Я добровольно отказываюсь от выгоды, данной моим желанием.

Замок остыл.

Терен поднял ключ, вставил в восточную скважину и повернул. Не поддалось. Он попробовал северную — ключ вошёл лишь наполовину.

— Четыре скважины, — сказала Ольма. — Почему?

— Четыре стороны дома. Нужно открыть все выходы.

— Ключ один.

— Пока один.

Он достал пустую бородку, приложил к почерневшему ключу и вынул из ящика маленький молоток. Горна рядом не было, но ключ всё ещё хранил жар повторённого желания. Терен положил обе заготовки на железную крышку ящика и ударил.

Мелия вскрикнула:

— Ты ломаешь его!

— Разделяю.

После третьего удара круглая головка дала четыре тонких отростка. После пятого бородка отпечаталась в заготовке. Терен согнул её пополам, сломал по насечке и получил два коротких ключа. Ещё две заготовки из связки стали третьим и четвёртым.

— По одному человеку с каждой стороны, — распорядился он. — Вставить одновременно. Не поворачивать, пока не скажу.

Мать Лесана взяла первый. Ольма — второй. Третий Терен отдал зазывале, которая всё это время стояла у исчезнувшего крыльца. Четвёртый оставил себе.

Они разошлись вокруг дома.

— Сейчас!

Четыре ключа повернулись.

На каждой стене появилась дверь.

Не нарисовалась и не выросла — просто оказалась там, словно всегда существовала, а люди почему-то смотрели мимо. Все четыре створки распахнулись наружу. Из дома хлынули голоса. Старые ссоры вылетали чёрными бумажными полосами, кружились над крышей и рассыпались пеплом.

Лесан вышел через южную дверь. Его жена обняла его, но он мягко отвёл её руки.

— Не сейчас, — сказал он. — Сначала я скажу сыновьям то, что должен был сказать дома.

Кой и Мирт появились с разных сторон. Кой держал разбитую руку. Мирт вёл Дею.

Она увидела Лану и побежала к ней.

— Ты цела?

Лана отступила, наткнулась на лошадь.

— Простите. Вы меня с кем-то спутали.

Дея остановилась.

— Это я.

— Кто?

— Твоя сестра.

Слово прозвучало так просто, что от него стало тише, чем было внутри дома.

Ольма подошла к ним с раскрытой книгой.

— Путь должен был открыться после отказа. Не торопите её.

Она положила синий плащ между сёстрами. Белое пятно на странице дрогнуло. В нём возникли две девочки у каменного дома. На этот раз изображение не исчезло сразу.

Лана смотрела долго.

— У него было две двери, — сказала она.

Дея закрыла рот ладонью.

— Ты настояла. Я хотела одну.

— Чтобы можно было выходить по отдельности, если поссоримся.

Лана не назвала Дею сестрой. Не обняла. Но подняла синий плащ, стряхнула пыль и протянула ей.

— Это, кажется, твоё.

— Моё.

— Тогда возьми. И расскажешь про дом. Только не всё сразу.

Ольма провела пальцем по белому пятну. По краям проступили несколько слов, середина оставалась пустой.

— Путь открыт, — сказала она. — Год не вернулся целиком, но теперь к нему можно идти.

Терен снял второй замок со стены. После отказа бумажная полоска освободилась из дужки. Он развернул её и прочёл полную насечку. Под основным условием мелкими буквами стояло имя: «Запись составил Ревель Сухой». Ниже — доля составителя: одно воспоминание о каждом споре, удержанном домом.

Вот чем Ревель торговал. Не только годами. Сведениями, вырванными из мест, где люди считали себя одни.

Терен передал бумагу Ольме.

— Сохрани.

— Теперь любишь записи?

— Теперь знаю цену тому, что не прочитал.

Она убрала полоску в белую застёжку сумки.

Над ярмаркой один из семи фонарей погас. Осталось шесть.

Но в доме зажглись четыре дверных проёма. Люди выходили через них, не дожидаясь полного мира, и уносили свои ссоры с собой.

Терен положил второй замок рядом с первым. Два тяжёлых корпуса стукнулись в ящике.

— Башня мер и весов, — сказала Ольма. — Если Ревель приходит к полуночи, у нас меньше часа.

— Сначала Лана.

— Я останусь с ней на несколько минут. Ты найдёшь дорогу.

Терен посмотрел на шесть горящих фонарей. Каждый отмечал ещё один замок, ещё одно желание и чей-то год, о котором они пока не знали.

— Нет, — сказал он. — Пойдём вместе.

Ольма хотела возразить, но увидела, что он не собирается решать за неё, а ждёт.

— Вместе, — согласилась она. — Но Лана и Дея идут с нами до ряда писцов. Не оставим новый провал посреди ярмарки ради старого врага.

Терен взял ящик. Теперь тот тянул плечо сильнее: два замка, два ключа, одна бумажная запись и два года чужой памяти, которых железо не умело вернуть.

Он больше не называл эту тяжесть работой.

Это была ответственность.

Глава 4. Литой Свидетель

Башня мер и весов была видна с любого ряда ярмарки. Днём она, вероятно, показалась бы нелепой: узкая, в четыре этажа, обвешанная коромыслами, гирями и медными чашами. Но ночью каждое коромысло ловило свет фонарей, и башня напоминала огромный стоящий безмен, на котором взвешивали саму ярмарку.

До неё оставалось три ряда, когда Лана остановилась.

— Я дальше не пойду.

Она сказала это спокойно, но пальцы так сильно сжимали повод, что побелели костяшки. Серая лошадь переступала рядом. Дея держалась на расстоянии вытянутой руки, будто боялась, что ещё один неосторожный жест сотрёт и то немногое, что вернулось.

Ольма раскрыла семейную книгу на странице Ланы.

— Ряд писцов вон там. Видите зелёный навес?

— Вижу.

— Скажете старшему, что вас привела Ольма Ярова. Он даст отдельный лист. Запишите всё, что помните до пустого края, и всё, что вам расскажет Дея. Не старайтесь сразу поверить каждому слову.

Дея вздрогнула.

— Я не стану ей лгать.

— Я не о лжи. Чужой рассказ не должен притворяться собственной памятью. Иначе потом не разберёшь, что вернулось, а что ты приняла из жалости.

Лана посмотрела на Дею так, как смотрят на человека, которому предстоит доверить клад, не помня, откуда он взялся.

— Расскажешь про дом с двумя дверями.

— Расскажу.

— И почему у тебя мой плащ.

— Ты сама мне его дала.

— Вот с этого и начнёшь.

Они ушли к зелёному навесу. Дея не пыталась взять Лану под руку. Терен проводил их взглядом и поправил ремень ящика.

— Мы оставили их одних.

— Мы оставили их среди писцов, — ответила Ольма. — Это не одно и то же. Ты хотел не оставлять новый провал ради старого врага. Мы не оставили. Теперь идём.

Она говорила жёстко, но Терен услышал усталость. За последние полчаса сестра удержала края двух чужих утрат, нашла свою и ни разу не позволила себе сесть. Он хотел предложить понести сумку, однако не предложил. Ольма терпеть не могла помощь, которой прикрывали попытку распоряжаться ею.

Они двинулись к башне.

Чем ближе становились чаши весов, тем тише звучала ярмарка. Здесь не торговались криком. Покупатели клали на одну чашу вещь, на другую — обещанную цену и ждали, пока стрелка замрёт. В первой лавке женщина взвешивала сон без кошмаров против трёх счастливых утр. Во второй старик менял способность узнавать ложь на невозможность самому говорить неправду. У третьей мальчишка-служка отказывался принять гирю, на которой было написано «когда-нибудь».

— Точный вес! — повторял он. — Башня не принимает неопределённого!

Под башней стоял круглый помост. На нём помещались весы с чашами величиной с лодку. Левая была пуста. На правой сидели трое сборщиков в одинаковых серых плащах и считали монеты. Между ними лежала четвёртая шапка, но её хозяина не было.

Ревеля тоже не было.

Терен обошёл помост. У основания башни он увидел следы узких сапог: человек долго стоял на одном месте, потом резко повернулся и ушёл в сторону западных ворот. Рядом валялась полоска жёлтой бумаги.

Ольма подняла её щипцами из своей сумки.

— Свежая.

На бумаге было написано: «Доля составителя за семь удержанных споров». Ни имени, ни числа, ни печати.

— Опоздали, — сказал Терен.

Один из сборщиков перестал считать.

— Господин Ревель просил передать, что не любит, когда его заставляют ждать.

— Давно ушёл?

— Я не говорил, что он ушёл.

— Тогда где он?

Сборщик улыбнулся и вернулся к монетам.

Ольма положила жёлтую полоску на край пустой чаши. Чаша опустилась до земли. Сборщики разом перестали считать.

— Странный вес у клочка, — сказала она.

Терен поднялся на помост. Под подошвами загудели доски. Он заглянул в пустую чашу и увидел не бумагу, а комнату: Мелия сидела за столом напротив Ревеля и рассказывала о посетителях, которые ругались в её доме. Ревель не записывал. Он слушал, закрыв глаза, и после каждой истории касался пальцем виска. Воспоминания о спорах проходили к нему по договору.

Картина погасла.

— Это его доля, — сказал Терен.

— Уже была его, — возразил сборщик. — Теперь выставлена на вес.

— Кому?

— Тому, чья цена перевесит.

Ольма сняла бумагу. Чаша взлетела и ударилась о верхний упор. В башне что-то ответило протяжным металлическим звоном.

Сборщик вскочил.

— Положи обратно!

— Почему?

— Взвешивание начато.

— Кем?

Он не ответил.

Изнутри башни донёсся шаг.

Не стук сапога по ступени. Скорее, одна железная плита легла на другую. Потом ещё одна. Медные гири на стенах качнулись, хотя ветра не было. Мелкие весы в лавках одновременно выровнялись. Женщина, отдававшая счастливые утра, схватила свой свёрток и отступила. Старик с правдивым языком закрыл рот обеими ладонями.

В нижней стене башни проявилась дверь. Её прочертили строки мелкой насечки. Слова сцепились углами, стали косяками, петлями, замочной скважиной. Створка открылась внутрь.

На пороге стоял человек, отлитый из тёмного металла.

Он был выше Терена на голову и тоньше, чем позволило бы живое тело. Суставы его рук соединяли круглые шарниры. Вместо одежды по корпусу шли ряды печатей: круглые, квадратные, треснувшие, новые, стёртые чужими пальцами. Лицо закрывала гладкая маска с единственной вертикальной щелью. Внутри щели горел тусклый белый свет.

Терен уже видел его однажды.

Семь лет назад дух стоял за плечом Ревеля во время последней приёмки. Тогда он казался всего лишь дорогой фигурой, поставленной для важности. Ревель велел не обращать внимания: свидетель молчал, значит, возражений у договора нет.

Терен поверил человеку, который объяснил молчание духа.

— Литой Свидетель, — произнесла Ольма.

Металлическая голова повернулась к ней.

— Имя названо верно.

Голос шёл не из маски. Он звучал во всех гирях сразу.

Сборщики сошли с правой чаши. Один хотел спрыгнуть с помоста, но коромысло качнулось, и край чаши поймал его под колени.

— Взвешивание начато, — сказал дух. — Стороны обязаны остаться до определения цены.

— Мы не стороны, — поспешил сборщик. — Мы служители.

— Вы приняли плату на правую чашу.

— По приказу Ревеля Сухого.

— Приказ не отменяет действия.

Ольма тихо сказала Терену:

— Он так же удержит и нас, если положим что-то на чашу.

— Уже удержал, — ответил дух.

Белая щель в маске смотрела на ящик.

— Мастер принёс два предмета спорной записи. Переписчица принесла долю составителя. Вес требует второй цены.

Терен поставил ящик на доски, но рук с ремня не снял.

— Я ничего не выставлял.

— Ты взошёл на помост с предметами.

— Не знал, что помост считает это согласием.

— Незнание не изменяет совершённого шага.

Терен почувствовал, как старый стыд сменяется злостью. Так Ревель и строил каждую запись: не заставлял человека лгать, а ставил его ногу туда, где шаг уже назывался согласием.

— Тогда я схожу.

Он отступил к краю. Доски под пяткой вытянулись на ладонь, сохранив расстояние до земли.

— До определения цены, — повторил Литой Свидетель.

— Какой цены?

— Равной доле составителя.

— Мы не покупаем его долю.

— Отказ допустим после предъявления второго веса.

Ольма открыла книгу.

— Назови запись полностью.

— Запрос не относится к взвешиванию.

— Относится. Мы должны знать, что лежит на первой чаше, чтобы предъявить равный вес.

Дух замер. Печати на его груди медленно повернулись, будто перебирали сцепленные условия.

— Требование допустимо.

Ольма взглянула на Терена, но торжества в её лице не было. Она нашла не слабость духа, а прямую дорогу через его буквальность.

Литой Свидетель протянул ладонь над жёлтой бумагой.

Из чаши поднялись голоса. Сначала Мелии, затем десятков людей, побывавших в доме без дверей. Фразы наслаивались, пока дух не сжал пальцы. Тогда остался один голос — Ревеля, молодой и ясный.

— Составитель получает по одному воспоминанию от каждого спора, удержанного стенами до мира. Воспоминание переходит после выхода спорящих или после прекращения спора. Полученное принадлежит составителю без обязанности возврата.

Ольма записала дословно.

— Это только доля второго замка. Покажи главную запись восьми.

— На чаше её нет.

Терен расстегнул ящик. Первый и второй замки лежали рядом, разделённые полотном. При появлении духа насечки на корпусах стали видны целиком. Тонкие линии опоясывали железо так густо, что казались шерстью.

— Теперь есть, — сказал Терен.

Он вынул первый замок и положил рядом с клочком.

Левая чаша просела ещё ниже. Башня застонала. На противоположной стороне трое сборщиков поднялись в воздух вместе с чашей и повисли над помостом.

— Ты добавил предмет после начала взвешивания, — сказал дух.

— Запрета не называли.

Белая щель стала ярче.

— Запрета нет.

Терен впервые понял, почему Ревель держал духа рядом. Литой Свидетель был опасен не потому, что всегда помогал составителю. Он помогал записи. Если знать её лучше остальных, можно вести людей между словами, как скот между изгородями.