Лекарка генерала-дракона. Мор в столице

— Я с вами, — сказал он.

— Я тоже, — сказал Рейнар.

— Тебя ждёт король.

— Король подождёт, — сказал Рейнар. — Первый день я с тобой.

Я посмотрела на него наконец. Он смотрел на меня. Тёмные глаза, шрам через бровь, жёсткие складки у рта. И золотые искры в глубине. Ровные, тёплые.

«Зверь проснулся от тебя. Не от неё».

— Хорошо, — сказала я. — Первый день.

Глава 3. Меченые двери

Карета довезла нас до Хлебных ворот, где кончался Верхний город. Дальше она не поехала.

— Не проедет, миледи, — сказал кучер, не слезая с козел и глядя куда-то поверх моей головы. — Там улицы узкие. И… это. Миазмы.

Я не стала спорить. Пешком так пешком.

Нас было много. Слишком много для узких улиц. Я, Рейнар, Лиси, Гуннар, Строг. И десять городских стражников, которых прислал Вейлс. В кожаных куртках, с короткими мечами на поясах. Они шли позади, нагруженные вёдрами, мешками с дровами и большим медным котлом. Им это очень не нравилось. Я слышала, как они бурчат. Но они несли.

Бублика и наши сумки Гуннар отправил на Северное подворье с мальчишкой-посыльным. Кот не возражал. Кажется, он наелся на всю неделю.

Перед тем как пройти в ворота, я достала из сумки маски.

Я нашила их ещё в Хальварде. Из льна, в четыре слоя, с тесёмками. Полторы дюжины. Лиси помогала. Тильда ворчала, что это барская блажь, но гладила. Я протянула одну Лиси. Одну надела сама. Ещё одну — Рейнару.

Он посмотрел на маску. Потом на меня.

— Нет, — сказал он.

— Да.

— Я дракон. Драконы не болеют человеческими болезнями.

— Ты уверен?

Пауза.

— Почти, — сказал он.

— Почти — это не уверен. Надевай.

Он надел. Гуннар за его спиной закашлялся, отвернувшись. Я протянула маску и ему. Он взял, повертел в руках, хмыкнул и тоже надел.

Потом я протянула маску Строгу.

Строг посмотрел на неё долго. Внимательно. Как смотрят на незнакомый инструмент.

— Зачем? — спросил он.

— Если болезнь передаётся с дыханием, это защитит. Не до конца. Но лучше, чем ничего.

— С дыханием, — повторил он. — Не с душой.

— С дыханием, — сказала я.

Строг ещё помолчал. Потом взял маску и надел. Ловко, сразу правильно завязав тесёмки на затылке. И я подумала, что дознаватель Магистериума, наверное, многое умеет делать с первого раза.

* * *

Нижний город начинался сразу за воротами. Будто кто-то провёл черту.

Наверху были мостовые, белые стены, сады, широкие улицы. Внизу улицы сразу сузились, запетляли, побежали под уклон. Мостовая кончилась, началась утоптанная грязь, подмёрзшая в тени и раскисшая на солнце. Дома встали теснее. Сначала каменные, в два-три этажа, с лавками внизу. Потом деревянные. Потом совсем кривые, слепленные из чего попало, подпёртые жердями, с крышами из дранки и соломы.

И запах. Он менялся с каждым шагом вниз. Наверху пахло весной, мокрым камнем, дымом из печных труб. Ниже — помоями, гнилыми овощами, мочой, кислой капустой. А ещё ниже, у реки, к этому примешивался тот самый запах. Сладковатый, жирный дым с песчаной косы.

Лиси шла рядом со мной, держась за мой рукав. Глаза у неё над маской были круглые.

— Миледи, — прошептала она. — У нас в Броде так не пахнет. Даже у дубильни.

— В Броде живёт четыреста человек, Лиси. А здесь сто тысяч.

Я смотрела на двери.

На каждой второй. Иногда на каждой. Белый круг, нарисованный мелом. А в круге — глаз. Грубо, наспех, несколькими линиями. Но узнаваемо. Тот самый глаз, что был вышит на плече у Строга и на груди у всех серых плащей.

— Меченые двери, — сказал Строг, заметив мой взгляд. — Магистериум метит дома, где были одержимые. Чтобы люди знали. Чтобы не входили.

— И люди не входят?

— Не входят. — Он помолчал. — Иногда заколачивают снаружи. Мы не велим. Но заколачивают.

Я посмотрела на ближайшую дверь. Круг с глазом. И поперёк — две доски, прибитые накрест. Свежие, ещё светлые.

Изнутри не доносилось ни звука.

— Гуннар, — сказала я. — Ломайте.

* * *

Внутри был мёртвый старик.

Он лежал на лежанке у холодной печи, укрытый тряпьём. Давно. Дня три, не меньше. Я не стала подходить близко. Только посмотрела на руки, которые торчали из-под тряпья. Пальцы были чёрными. Не грязными. Чёрными, сухими, сморщенными, как обгорелые сучки. Мумифицированными.

Сухая гангрена. Я видела такое у диабетиков. У стариков с забитыми сосудами. У обмороженных.

Не у чумных.

— Его надо на костёр, — сказал Гуннар глухо.

— Надо, — сказала я. — Скажите стражникам. Пусть отнесут. С почестями. И доски эти сожгут.

Я вышла на воздух. Постояла, глядя на реку внизу, на дым над косой. Потом пошла дальше.

* * *

Строг привёл нас к дому у самой реки.

Дом был каменный, старый, двухэтажный, весь перекошенный, будто его однажды тряхнуло и он так и остался стоять, наклонившись к воде. В подвале жила семья. Строг знал это: у Магистериума были списки.

— Мать и двое детей, — сказал он, остановившись у двери. — Отец умер в начале месяца. Мать заболела пять дней назад. Сын — позавчера. Сегодня за ними должны были прийти.

— Кто?

Строг не ответил. Только посмотрел на дверь. На меловой круг с глазом.

Я толкнула дверь.

Подвал был тёмный, сырой, холодный. Одно окошко под потолком, затянутое бычьим пузырём. Печь, давно погасшая. Запах сырости, мочи и страха. На лежанке у стены лежала женщина. Рядом с ней, свернувшись комочком, — мальчик лет шести. В углу, на куче тряпья, сидела маленькая девочка, года три, не больше. Сидела и смотрела на нас огромными глазами. Не плакала. Не шевелилась.

— Огонь, — сказала женщина с лежанки. — Свет. Уберите свет. Он жжётся.

Я подошла. Опустилась на колени у лежанки.

— Как вас зовут?

— Горю, — сказала женщина. — Я горю. Ноги горят. Как в печи. Светлые силы, как больно…

— Я лекарка, — сказала я. — Я помогу. Как вас зовут?

Она открыла глаза. Мутные, с огромными, расширенными зрачками. Посмотрела на меня. Сквозь меня.

— Марта, — сказала она. — Марта, Ганса-лодочника вдова. Миледи. Миледи, у вас глаза… у вас глаза светятся.

Я ничего не ответила. Положила ладонь ей на лоб.

Лоб был прохладным.

Не горячим. Не огненным. Прохладным. Слегка влажным от пота, но прохладным. Как у здорового человека.

Я нахмурилась. Взяла её за запястье. Пульс был частый, слабый, но ровный. Не такой, как при сильном жаре.

— Лиси, — сказала я. — Свечу. Ближе.

Лиси поднесла свечу. Я откинула одеяло с ног женщины.

Ступни были бледные. Восковые, голубоватые, с синюшными пятнами. Пальцы на левой ноге — тёмные. Не чёрные, как у старика наверху, а тёмно-лиловые, будто налитые синяком. На большом пальце — пузырь с тёмной жидкостью.

Я коснулась ступни.

Ледяная. Как у покойника.

А она кричала, что горит.

Я положила два пальца на тыльную сторону стопы. Туда, где у живого человека бьётся маленькая артерия. Я нащупывала её тысячу раз. На осмотрах, на обходах, у стариков, у диабетиков.

Ничего. Пусто. Тишина.

Я передвинула пальцы. За лодыжку. Туда, где ещё одна артерия огибает кость.

Ничего.

Под коленом. Слабо, нитевидно, едва-едва. Есть.

Я сидела на коленях на холодном полу подвала и смотрела на ступни Марты, вдовы Ганса-лодочника. И в голове у меня было очень пусто и очень ясно.

Сосуды. Сосуды в ногах сжаты. Так сжаты, что кровь не проходит. Поэтому ноги холодные. Поэтому чернеют пальцы. Поэтому ей больно, больно так, что кажется, будто горит. Так бывает, когда кровь не доходит: ткани кричат от голода. Я видела это у стариков с закупоренными артериями. Они говорили то же самое. «Жжёт, доктор. Как огнём жжёт».

Но это не старики. Это молодая женщина. Ей тридцать, не больше.

И это не чума. Не бывает такой чумы.

Я осмотрела её всю. Быстро, привычно. Шея, подмышки, пах — никаких опухолей. Ни одной. Кожа на руках бледная, пальцы холодные, но не почерневшие. Живот мягкий. Дыхание чистое, без хрипов. Кашля нет.

— Марта, — сказала я. — Что вы чувствовали сначала? До того, как начало жечь?

— Мурашки, — прошептала она. — Муравьи. Под кожей. Будто ползают. Неделю, две… Потом холод. Потом жжёт.

Мурашки. Онемение. Холод. Жжение. Чернеющие пальцы.

Я встала. Повернулась к мальчику.

* * *

Мальчика звали Петька.

Он лежал, свернувшись, и мелко дрожал. Глаза были закрыты, но веки подрагивали. Губы шевелились. Я наклонилась.

— Огонь, — шептал Петька. — Дядьки. В огне. Идут. Мамка, они идут…

Я положила руку ему на голову. Лоб прохладный. Как у матери.

И в этот момент он выгнулся.

Резко, страшно, всем телом. Дугой, будто его тянули за пятки и затылок. Голова запрокинулась так, что затылок почти коснулся спины. Руки скрючились, пальцы сжались в кулаки. Ноги вытянулись. Изо рта вырвался хрип, переходящий в вой.

Лиси вскрикнула и уронила свечу. Свеча погасла.

— Свет! — сказала я. — Лиси, свет! Гуннар, дверь — шире!

В подвал хлынул серый дневной свет. Я уже была рядом с мальчиком. Перевернула его на бок, одним движением. Подложила ладонь под голову, чтобы не бился о доски. Отодвинула от края лежанки, чтобы не упал.

Тело под моими руками билось, выгибалось, дёргалось. Сильно, гораздо сильнее, чем может биться шестилетний ребёнок.

— Миледи, ложку! — Лиси бросилась ко мне. — Ложку в зубы, чтоб язык не прикусил! У нас в деревне всегда…

— Нет! — сказала я. Резче, чем хотела. — Ничего в рот. Никогда. Ни ложку, ни палку, ни пальцы. Сломаешь ему зубы, а он вдохнёт осколки. Просто держи голову. Мягко. Вот так. И на бок, чтобы слюна вытекала. Всё. Больше ничего не надо. Ждём.

Лиси, бледная, опустилась на колени рядом со мной и подставила ладони под голову мальчика. Руки у неё дрожали. Но она держала.

Я считала. Про себя. Как всегда в такие минуты.

Двадцать. Сорок. Шестьдесят.

Судорога ослабла. Тело мальчика обмякло. Дыхание стало хриплым, булькающим, потом глубоким и ровным. Он затих.

Я выдохнула.

— Всё, — сказала я. — Всё, Лиси. Теперь он будет спать. Долго. Не буди.

Лиси сидела на полу, держа ладони под головой мальчика, и смотрела на меня.

— Миледи, — сказала она тихо. — А почему не ложку?

— Потому что ложка ломает зубы, а язык он почти никогда не прикусывает так, чтобы это было опасно. А если прикусит — заживёт. А осколок зуба в лёгких не заживёт. Запомни. Это важно.

— Запомню.

Я посмотрела на мальчика. Он лежал на боку, бледный, мокрый от пота, с пеной в уголках губ. Спал.

Судороги. Видения. Холодные конечности. Чернеющие пальцы. Мурашки под кожей. Мать и сын. Оба. Без жара. Без бубонов.

Где-то глубоко в голове, на самом краю памяти, шевельнулось что-то. Какая-то страница из учебника. Какая-то лекция. Давно, очень давно. Я не могла ухватить. Оно ускользало, как рыба из рук.

— Миледи.

Голос Строга. Тихий, настороженный.

— Миледи. Они пришли.

* * *

Их было пятеро. Четверо стражников в серых плащах и маг. Молодой, с гладким, пустым лицом. С серебряным глазом на груди.

За ними, у края улицы, стояла серая телега. Крытая. С решёткой на окошке.

Маг остановился на пороге подвала. Посмотрел на меня. На Лиси. На мальчика, который лежал на боку, мокрый, с пеной у рта. На Рейнара, который стоял у стены в тени и до сих пор не сказал ни слова. На Строга.

— Мастер Строг, — сказал маг удивлённо. — Не ожидал.

— Мастер Ланц, — кивнул Строг.

Маг Ланц снова посмотрел на мальчика. На его лице не было ничего. Ни жалости, ни злости. Он устал. Как устают люди, которые делают одно и то же каждый день.

— Припадок одержимости, — сказал он. — Соседи видели, как его било. Мальчика надлежит изолировать в Доме Тишины. Мать тоже. Берите.

Двое стражников шагнули вперёд.

Я встала. Между ними и лежанкой.

— Нет, — сказала я.

Маг Ланц перевёл на меня взгляд.

— Женщина, — сказал он, — ты не понимаешь. Кто ты такая?

— Я лекарка, — сказала я. — У мальчика судороги. Он болен. Его мать больна. Они останутся здесь, где тепло и где за ними будут ухаживать.

— Это не болезнь. Это одержимость. Первый магистр…

— Я слышала, что говорит Первый магистр.

Ланц нахмурился. Впервые на его гладком лице что-то шевельнулось. Раздражение.

— Женщина, отойди, — сказал он. — Или тебя возьмут вместе с ними.

Рейнар шагнул из тени.

Он не сказал ни слова. Он просто вышел на свет. Высокий, широкий, в тёмном плаще. Маску он сдёрнул на шею ещё у двери. И на его лице, в серо-голубом свете, было видно всё. Шрам через бровь. Жёсткую складку губ. И глаза. Тёмные, с золотыми искрами в глубине.

Искры разгорались.

Маг Ланц побледнел. Стражники за его спиной отступили на шаг.

— Лорд… лорд-генерал, — сказал Ланц. Голос сорвался. — Я не знал… Мне не сообщили…

— Теперь знаешь, — сказал Рейнар.

Только два слова. Тихо, ровно.

В подвале стало жарко. Я почувствовала это. Воздух вокруг Рейнара задрожал, как над костром.

— Мастер Ланц, — сказал Строг. Мягко, почти дружески. — Я дознаватель. Этот случай я беру под своё наблюдение. Доложите Первому магистру, если сочтёте нужным. От моего имени.

Ланц смотрел на Строга. На Рейнара. На меня.

— Доложу, — сказал он наконец. Сквозь зубы.

Он развернулся и вышел. Стражники за ним. Через минуту я услышала, как заскрипели колёса серой телеги.

Я выдохнула. И только сейчас заметила, что всё это время стояла, раскинув руки. Как Ника, наверное, когда-то стояла перед своей матерью. Только я ещё не знала, кто такая Ника.

* * *

Мы пробыли в подвале до вечера.

Стражники Вейлса растопили печь. Я велела топить не сильно: нужно было тепло, а не жар. Холодные ноги Марты нельзя было греть у огня. Сосуды сжаты, кожа ничего не чувствует, можно обжечь и не заметить. Только тёплые одеяла, тёплые обёртки, медленно.

Стражники натаскали воды. Вскипятили в медном котле. Я поила Марту тёплой кипячёной водой с ложки. Она пила жадно, захлёбываясь.

Девочка в углу, её звали Мила, оказалась здоровой. Совсем. Ни мурашек, ни холодных пальцев. Только голодная и напуганная до немоты.

— Она ела то же, что и вы? — спросила я у Марты, когда та немного пришла в себя.

Марта посмотрела на меня мутно.

— Она сосёт ещё, — сказала она. — Грудь. Я её не отняла. Хлеба не просит. Ей молока хватает. Хватало…

Молоко. Значит, у Марты ещё есть молоко. И девочка пьёт его. И девочка здорова.

Я запомнила.

Потом мы обошли ещё четыре дома с мечеными дверями. В каждом было одно и то же. Холодные ноги, которые горят. Чёрные пальцы. Мурашки под кожей. Видения. У двоих — судороги. Ни у кого не было бубонов. Ни у кого не было кашля. Ни у кого не было жара.

И ещё одно.

В третьем доме за больной старухой ходила соседка. Пожилая, крепкая женщина с красными руками. Она ходила уже две недели. Мыла, кормила, переворачивала. Каждый день.

Соседка была здорова.

— Не боитесь? — спросила я.

— Боюсь, — сказала она. — А кто ж её ещё? У неё никого.

— И не болеете?

Соседка пожала плечами.

— Пламя хранит, — сказала она.

Я записала. Соседка. Две недели. Здорова.

* * *

Девочка ждала нас у последнего дома.

Я заметила её ещё днём. Она шла за нами от самой реки. Тощая, лет десяти, в рваной кофте не по размеру, босая. Босая, хотя в тени ещё лежал снег. Рыжевато-русые волосы, спутанные, нечёсаные. Острое лицо, острый подбородок, острые колени. Она держалась на расстоянии, перебегала от угла к углу, пряталась за бочками. Но не уходила.

Теперь она стояла посреди улицы. Прямо у нас на пути. И смотрела на меня.

— Вы лекарка, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Из-за Грани.

Гуннар шагнул вперёд, чтобы отогнать её. Я остановила его рукой.

— Да, — сказала я. — Лекарка. Как тебя зовут?

— Ника.

— Что ты хочешь, Ника?

Девочка смотрела на меня. Губы у неё дрожали. Но голос был твёрдый.

— Мою маму забрали, — сказала она. — Серые. В Дом Тишины. Пять недель назад. Она горела. Как все. И её забрали. На неё надели чёрные браслеты. И я не знаю… — Голос всё-таки сорвался. — Я не знаю, живая она или нет. Туда не пускают. Я каждый день хожу. Стою у ворот. Не пускают.

Пять недель. В Доме Тишины. В кандалах из мёртвого стекла.

— Как зовут твою маму?

— Дарина. Прачка. Из Котловины.

— Ника, — сказала я. — Мама тебе что-нибудь говорила? Перед тем, как её забрали?

Девочка посмотрела на меня. Удивлённо. Будто не ожидала, что кто-то спросит.

— Говорила, — сказала она медленно. — Она меня узнала. Один раз. По-настоящему. И сказала: «Не ешь хлеб». А потом опять стала говорить про огонь.

«Не ешь хлеб».

Я стояла посреди грязной улицы Котловины и смотрела на босую девочку.

Что-то шевельнулось в голове. Та самая рыба, которая ускользала весь день. Шевельнулась и снова ушла на глубину.

— Мастер Строг, — сказала я, не оборачиваясь.

— Да, миледи.

— Завтра мы идём в Дом Тишины.

Пауза.

— Первый магистр будет против, — сказал Строг.

— Вы дознаватель. Вы сказали, что берёте случаи под своё наблюдение. Вот и возьмите.

Ещё пауза. Длинная.

— Завтра, — сказал Строг.

Я присела перед Никой на корточки. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Как Рейнар тогда, в Хальварде, над книгой.

— Ника, — сказала я. — Ты знаешь, где Северные ворота?

— Знаю.

— Там есть дом. Северное подворье. Где флаг с чёрным драконом. Приходи туда завтра утром. Рано. Мы пойдём к твоей маме. Вместе.

Девочка смотрела на меня. Долго. Не моргая. А потом вдруг её лицо сморщилось, и она заплакала. Беззвучно, не всхлипывая, не вытирая щёк. Просто стояла посреди улицы и плакала. Как Нора когда-то у жаровни.

Я обняла её. Она была лёгкая, как птица. И холодная.

— И надень что-нибудь на ноги, — сказала я ей в макушку. — Пожалуйста. Это приказ лекарки.

Над Котловиной садилось солнце. Красное, тусклое сквозь дым с песчаной косы. Где-то внизу, у реки, скрипели колёса серых телег.

Рейнар стоял рядом. Молча. Я чувствовала его тепло спиной.

Он не сказал ни слова за весь вечер. Он просто был рядом.

И этого было достаточно.

Глава 4. Дом Тишины

Северное подворье оказалось старым, пыльным и огромным.

Хальварды построили его лет двести назад, при том самом Торвальде, когда драконы часто летали в столицу. Каменный дом в три этажа у самых Северных ворот, с узкими окнами-бойницами, с тяжёлой дубовой дверью, окованной железом, с плоской крышей, на которую мог опуститься дракон. Над воротами висел флаг: чёрный дракон на сером поле. Выцветший, потрёпанный ветром.

Внутри пахло сыростью и мышами. Мебель стояла под холстинами. В большом зале на стене висели старые щиты и копья. В спальнях — пологи, изъеденные молью.

— Последний раз милорд ночевал здесь прошлым летом, — сказал Гуннар виновато, когда мы вошли вчера вечером. — Одну ночь, после венчания. Наутро улетел на перевал. Я один тут живу. Да ещё Берта, кухарка. Не успели прибраться. Письмо милорда пришло, когда вы уже вылетели.

— Ничего, — сказала я. — Мы не на бал.

Бублик обошёл весь дом за час. Заглянул в каждый угол, в каждую кладовку, под каждую холстину. Распугал мышей. Одну принёс и положил мне на подушку. Видимо, в знак того, что берёт подворье под свою руку.

А Берта, крошечная, сморщенная, похожая на печёное яблоко, увидела кота и всплеснула руками:

— Светлые силы! Котище! Наконец-то!

И тут же налила ему молока.

* * *

Ника пришла на рассвете.

Я проснулась от голосов во дворе. Выглянула в окно. У ворот стоял Гуннар и разговаривал с кем-то маленьким. Ника. В тех же лохмотьях, но на ногах — огромные мужские башмаки, подвязанные верёвками, чтобы не спадали.

Я спустилась.

— Ты пришла, — сказала я.

— Вы велели, — сказала Ника. Она смотрела на меня снизу вверх, настороженно, будто ждала, что я передумаю. — И башмаки надела. Красильщиковы. Он их на заборе сушил. Я верну.

Гуннар за её спиной хмыкнул в бороду.

— Вернёшь, — согласилась я. — А пока пойдём на кухню. Берта нас накормит.

На кухне было тепло. Берта поставила перед нами по миске пшённой каши с маслом. Ника накинулась на неё так, что я испугалась, не подавится ли. Лиси, сидевшая напротив, подвинула к ней ломоть хлеба.

Ника посмотрела на хлеб. И отодвинула.

— Не, — сказала она с набитым ртом. — Хлеб не буду.

— Почему? — спросила Лиси. — Хороший хлеб. Белый. Берта утром на рынке у Северных ворот брала.

— Мама не велела. — Ника проглотила кашу и вытерла рот рукавом. — Сказала: не ешь хлеб. Я и не ем. Я у матушки Ветлы кашу ем, в приюте. Там дают. Каждый полдень. Я и раньше там ела. Всю зиму. А мамке свой хлеб отдавала.

Я замерла с ложкой у рта.

— Приют? — спросила я. — Какой приют?

— Тёплого Очага. У старой стены. Там очажницы сирот кормят. И нас пускают, если молитву прочтёшь.

— В Котловине?

— На краю. У самой Котловины.

— И там болеют? В приюте?

Ника подумала. Наморщила лоб.

— Не, — сказала она. — Матушка Ветла говорит, у них никто не заболел. Ни один. Говорит, Пламя бережёт. Потому что молятся много.

Я положила ложку.

Приют в Котловине. Посреди мора. Где не заболел никто.

Лиси смотрела на меня. Она уже знала этот мой взгляд.

— Миледи, — сказала она тихо. — Вы опять что-то думаете.

— Думаю, — сказала я. — Ника, после Дома Тишины ты отведёшь меня к матушке Ветле.

* * *

Рейнар уехал во дворец сразу после завтрака. Король созвал совет.

Мы прощались у ворот. Он стоял, держа Угля под уздцы. Не Угля, конечно: Уголь остался в Хальварде. Гуннар подобрал ему в городских конюшнях высокого вороного мерина с белой звёздочкой на лбу. Мерин косился на Рейнара с опаской. Лошади чуют драконов.

— Гуннар с тобой, — сказал Рейнар. — Весь день. Не отпускай его.

— Хорошо.

— И Строг.

— Строг — Магистериум.

— Строг — честный, — сказал Рейнар. — Это хуже для Магистериума. Но лучше для тебя.

Я посмотрела на него.

— Ты ему веришь?

Рейнар помолчал.

— Он поклонился тебе вчера, — сказал он. — На площадке. Не как гостье. Как тому, кого ждут. Я видел такие поклоны на войне. Так кланяются тому, от кого ждут спасения.

Он вскочил в седло. Посмотрел на меня сверху.

— Анна. Если что-то случится…

— Я позову.

— Как?

Я подняла руку. Повернула запястьем к нему. Серебряная метка мерцала в утреннем свете.

— Ты почувствуешь, — сказала я.

Он смотрел на метку. Потом на меня. Потом наклонился с седла и поцеловал меня. Коротко, крепко. При Гуннаре, при Лиси, при Нике, при Берте, которая выглядывала из кухонного окна.

И уехал.

Ника смотрела ему вслед, разинув рот.

— Это дракон? — прошептала она. — Это правда дракон?

— Правда, — сказала я.

— А он вас… — Ника покраснела. — А он вас любит?

— Да, — сказала я.

Ника подумала.

— Повезло вам, — сказала она серьёзно.

* * *

Дом Тишины стоял на берегу Тихой, ниже Котловины. Там, где река делала широкую петлю. Серый, приземистый, с толстыми стенами из речного камня, позеленевшими у основания от сырости. Крохотные окна под самой крышей забраны решётками. Высокая стена вокруг двора. Ворота из потемневшего дуба, окованные железом.

Строг ждал нас у ворот. Один. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на реку.

— Миледи, — сказал он, когда мы подошли. И тут же перевёл взгляд на Нику. — Девочку туда нельзя.

— Её мать там.

— Именно поэтому, — сказал Строг.

Ника вцепилась в мой рукав.

— Я не уйду, — сказала она. — Я пять недель стою у этих ворот. Я не уйду.

Строг посмотрел на неё. Долго. Его узкое бледное лицо ничего не выражало. А потом вдруг что-то в нём дрогнуло. Совсем чуть-чуть, в уголках глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты будешь держаться за миледи. И не будешь смотреть по сторонам. Только вперёд. Обещаешь?

— Обещаю.

Строг постучал в ворота.

* * *

Смотритель Дома Тишины был толстым, одышливым человеком в засаленной серой рясе. Звали его Кассиан. Он открыл нам сам, увидел Строга и согнулся в поклоне. Увидел меня и разогнулся.

— Мастер Строг. А это… это…

— Леди Хальвард, — сказал Строг. — Она со мной. По делу Магистериума.

— Но, мастер, Первый магистр велел… никого из посторонних… особенно…

— Первый магистр поручил мне наблюдение за леди Хальвард. Куда идёт она, иду я. Сейчас она идёт сюда. Открывай.

Кассиан открыл.

Я думала, что готова. Я двенадцать лет работала в областной больнице. Я видела приёмное отделение в новогоднюю ночь. Я видела бомжей, которых привозили с улицы в январе. Я видела ожоговое.