Лекарка генерала-дракона. Мор в столице

Рыба шевелилась в глубине. Совсем близко. Я почти чувствовала её плавник.

* * *

— Простите. Я, кажется, не вовремя.

Голос раздался от двери. Молодой, звонкий, немного смущённый.

Мы обернулись все разом.

В дверях стоял молодой человек. Лет двадцати семи, не больше. Высокий, нескладный, в тёмно-зелёной мантии гильдии целителей, которая была ему коротковата. Светлые кудри торчали во все стороны. На носу — круглые очки в медной оправе. За спиной — потёртая кожаная сумка. Сапоги в грязи по колено.

— Кто вы? — спросил Гуннар. Рука его лежала на рукояти ножа.

— Теодор Вальм, — сказал молодой человек и поклонился. Неловко, чуть не уронив очки. — Целитель. Гильдии. То есть… младший магистр. То есть… ученик магистра Корна. То есть… — Он запнулся. Покраснел. Поправил очки. — Простите. Я пришёл поговорить с леди Хальвард. Меня впустила ваша кухарка. Она сказала, вы в зале. Я постучал. Вы не слышали.

— Я леди Хальвард, — сказала я.

Он посмотрел на меня. И его лицо вдруг изменилось. Смущение исчезло. Глаза за круглыми стёклами загорелись.

— Холодные ноги, — сказал он. — Вы видели холодные ноги?

Я выпрямилась.

— Видела.

— А пульс? На стопе? Вы проверяли пульс на стопе?

— Проверяла. Его нет.

— Его нет! — Теодор Вальм шагнул в зал, забыв про поклоны. — Его нет! А они кричат, что горят! Я писал магистру Корну. Три недели назад. Я писал, что это не жар. Что они холодные. Что кровь не доходит до пальцев. Что это не миазмы, потому что я сам две недели хожу по Пристаням и не болею, и мои ученики не болеют. Он сказал, что я молод и не понимаю. Он велел пускать кровь. Я пускал. Они умирали быстрее. — Он остановился у стола. Посмотрел на карту. На крестики. На кружки. — Что это?

— Карта, — сказала я. — Где болеют. И где берут хлеб.

Теодор смотрел на карту. Долго. Молча. Очки у него запотели, и он снял их, протёр краем мантии, снова надел. Снова посмотрел.

— Хлеб, — сказал он тихо. — Светлые силы. Хлеб.

* * *

Рейнар вернулся поздно.

Я услышала стук копыт во дворе, голос Гуннара, тяжёлые шаги на лестнице. Он вошёл в зал, сбрасывая плащ на ходу. Усталый, мрачный, с тёмными кругами под глазами.

И остановился.

Над картой, склонившись так низко, что их головы почти соприкасались, стояли двое. Я и Теодор Вальм. Он что-то горячо объяснял, водя пальцем по Пристаням. Я слушала, кивала, делала пометки.

— Кто это? — спросил Рейнар.

Мы оба подняли головы.

— Тео, — сказала я. — Теодор Вальм. Целитель. Из гильдии. Он видел то же, что и я.

Теодор выпрямился, увидел Рейнара и побледнел. Потом покраснел. Потом поклонился так низко, что очки соскользнули с носа и упали на карту.

— Лорд-генерал! Простите! Я… Теодор Вальм, к вашим услугам…

Рейнар посмотрел на него. Сверху вниз. Долго. Потом на меня.

— Он стоит слишком близко, — сказал Рейнар.

— Он близорукий, — сказала я.

Пауза.

Лиси на лавке у стены зажала рот обеими руками. Ника не стала зажимать. Она прыснула, громко, на весь зал. Гуннар отвернулся к окну. Даже Строг, кажется, чуть дрогнул уголками губ.

Рейнар посмотрел на Теодора. На очки, которые тот поспешно водружал обратно на нос. На его кудри, торчащие во все стороны. На его мантию, которая была коротковата.

— Близорукий, — повторил Рейнар.

— Очень, — подтвердил Теодор несчастным голосом. — С детства. Без очков я вас вижу как… большое тёмное пятно, милорд.

— Хорошо, — сказал Рейнар. — Пусть так и остаётся.

* * *

Теодор ушёл через час. Строг ушёл с ним. Ника заснула на лавке у камина, и Бублик лёг ей на ноги, огромный и тёплый. Лиси укрыла их обоих одеялом и ушла спать.

Мы остались вдвоём.

Я сидела у камина, сняв башмаки, вытянув ноги к огню. Ноги гудели. Я весь день провела на ногах: Дом Тишины, приют, слобода, карта. Рейнар сел на пол рядом с моим креслом, прислонившись спиной к подлокотнику.

— Король подписал указ, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Какой?

Он рассказал. Про Хлебные ворота. Про стражу. Про сорок тысяч человек внизу, отрезанных от Верхнего города. Про надзор, сведённый в одни руки. Про перстень с мёртвым стеклом на мизинце у Вейлса.

— Городская стража, ворота, дрова, — перечислил он. — И Хлебная палата.

Я закрыла глаза.

— Хлебная палата, — сказала я.

— Да.

— Рейнар. Это хлеб.

Он повернул голову.

— Что?

— Мор. Это хлеб. Ржаной, дешёвый, из Хлебной палаты. Не зараза. Не дыхание. Не Грань. Хлеб. Те, кто его ест, болеют. Те, кто не ест, — нет. Приют печёт свой хлеб из пшеницы — ни одного больного. Слобода ест овёс и ячмень — ни одного. Верхний город ест белый хлеб — ни одного, кроме слуг, которые покупают дешёвое. В Доме Тишины хлеба не дают — и кто пережил первую неделю, живёт. Пекарни, которые берут муку в Хлебной палате, — вокруг них чёрные пятна. Пекарня, которая берёт муку у мельника за городом, — почти чисто.

Рейнар молчал. Долго.

— Ты уверена? — спросил он наконец.

— Нет, — сказала я. — Почти. Почти — это не уверена. Мне нужно понять, что в нём. Почему. Мне нужно посмотреть на муку. Из той самой житницы.

— Хлебная палата теперь у Вейлса, — сказал он тихо. — С сегодняшнего дня. Целиком.

Мы посмотрели друг на друга.

Огонь трещал в камине. Ника посапывала на лавке. Бублик мурчал.

— Он знает? — спросила я шёпотом. — Вейлс? Он знает, что это хлеб?

— Не знаю, — сказал Рейнар. — Но если знает…

Он не договорил. Не нужно было.

Я смотрела в огонь. Мне было холодно. Не снаружи. Изнутри.

А потом почувствовала, как его ладонь легла мне на щиколотку. Тёплая, тяжёлая, шершавая. Пальцы нащупали косточку, скользнули чуть ниже. На тыльную сторону стопы.

Я замерла.

— Что ты делаешь?

— Проверяю пульс, — сказал Рейнар серьёзно, не поднимая глаз. — На стопе. Тео сказал, это важно.

— Тео сказал?

— Он много говорил. Я слушал. Целый час.

— Ты его слушал?

— Я наблюдал. — Его пальцы нашли то место. Где бьётся маленькая артерия. Замерли. — Есть, — сказал он с удовлетворением. — Бьётся. Быстро.

— Это потому что ты держишь меня за ногу, — сказала я.

Он поднял на меня глаза. И в их тёмной глубине вспыхнули золотые искры. Тёплые. Смеющиеся.

— Я знаю, — сказал он.

Его вторая ладонь легла мне на другую ступню. Он держал обе мои ноги в своих руках. Горячих, как печка. Как драконье пламя, которое не жжёт.

Я откинула голову на спинку кресла. Закрыла глаза. И подумала, что надо бы ещё раз посмотреть на списки. Что надо завтра найти пекаря. Что надо взять муку из Хлебной палаты. Что надо…

Я не додумала.

Я уснула. Посреди мысли. В кресле у камина, с ногами в ладонях дракона.

Последнее, что я помню, — его голос. Тихий, почти шёпот.

— Спи, лекарка. Хлеб подождёт до утра.

Глава 6. Чёрные рожки

Пекарь Фома пришёл к нам сам.

Мы как раз выходили из ворот Дома Тишины. Утро было серое, сырое, с реки тянуло холодом. Я провела в Доме три часа: смотрела, как Ульяна и вдовы меняют солому, как Лиси учит их поить лежачих по капле, как Тео, который явился на рассвете с полной сумкой бинтов, перевязывает чёрные ноги. Дарина спала. Ника сидела у её решётки.

А у ворот стояла телега.

Обычная деревянная телега, без лошади. Её тащил человек. Огромный, широкий, как дверь, с красным лицом и седой от муки бородой. Он впрягся в оглобли сам, как лошадь, и дотащил телегу от Мучного ряда до реки. Я видела, как у него дрожат колени.

На телеге, на соломе, укрытые тулупами, лежали трое. Женщина. Мальчик лет восьми. Девочка лет пяти. А на руках у женщины, завёрнутый в платок, плакал младенец. Тонко, жалобно, без остановки.

Человек увидел меня. Бросил оглобли. Шагнул вперёд и рухнул на колени. Прямо в грязь, у ворот Дома Тишины.

— Миледи, — прохрипел он. — Северная. Пламенем прошу. Не отдавайте их серым.

— Встаньте, — сказала я. — Как вас зовут?

— Фома. Пекарь. С Мучного ряда.

Я замерла.

Фома. Пекарь. Тот самый, вокруг пекарни которого на карте было самое большое чёрное пятно.

— Встаньте, Фома, — сказала я. — Никто их серым не отдаст.

* * *

Мы повезли их обратно, на Мучной ряд. Тащили телегу вдвоём: Фома и Гуннар. Строг шёл рядом. Молча. Ника, выскочившая за мной из ворот, бежала впереди.

Фома жил над пекарней. Двухэтажный каменный дом, крепкий, с широкими окнами. Внизу — пекарня: огромная печь, длинные столы, лари с мукой, бочки, мешки. Наверху — жильё. Три комнаты. Чисто, тепло, на подоконниках горшки с геранью.

На двери белел меловой круг с глазом.

Мы уложили всех в большой комнате у печного бока. Там было тепло. Я осмотрела их по очереди.

Жена Фомы, Луша. Лет тридцати пяти, полная, румяная когда-то, а сейчас серая, с синевой под глазами. Ступни холодные. Пальцы на левой ноге тёмные, ещё не чёрные. Пульса на стопах нет. Мурашки в руках. Неделю. Видения два дня. Судорог не было.

Мальчик, Сёмка. Восемь лет, белобрысый, худой. Холодные руки, холодные ноги. Мурашки. Ночью видел огонь в углу. Судорог не было. Пока.

Девочка, Груша. Пять лет. Холодная. Вялая. Вчера билась в судорогах. Дважды. Сейчас спала тяжёлым, мутным сном.

Младенец. Мальчик, месяца три. Плакал. Тонко, надрывно, не переставая.