Контрабанда

– Ярцев – это еще одна наша проблема.

– Хороший, я понимаю, человек, но у вас он не прижился.

– Могу лишь подтвердить твои слова, Михаил Николаевич, на производстве он был на месте. Поманили столицей – и все пошло наперекосяк.

– Будем помогать. Посмотри, Виктор Иванович, например, в ваш институт в Питере или Минске, а я посмотрю здесь в проектный институт. Кстати, ты же знаешь Знакова Валентина Афанасьевича? Он один из претендентов, и в настоящее время проявляет чрезвычайно кипучую деятельность.

– Этого только нам не хватало, – всполошился калийщик, – не может быть.

– Еще как может, Витя, так что будь и к такому повороту готов, как решат, так и будет, сейчас же займись Ярцевым, надо искать для него место, пока он дел не натворил.

– Понял, Михаил Николаевич, разрешите идти?

– Ладно, ладно, не ерничай, давай как-нибудь посидим вне Ведомства.

– Договорились!

Кадровые перестановки обычно сопряжены с интригами, тайнами, они обрастают множеством слухов и вызывают жгучий интерес у заинтересованных лиц. Должность начальника главка стала одной из горячих тем в Ведомстве.

Несмотря на опалу, Валентин Афанасьевич, животик которого не только не уменьшался, но и, наоборот, прибавлял, понемногу привыкал к совершенно не пыльной работе заместителя директора проектного института по общим вопросам.

Платили не густо, но с учетом регулярной доплаты в ЗагНИИ жил он неплохо и спокойно.

Однако нет-нет, да вдруг начнет точить червячок сомнения и даже некой обиды за понижение. Как только он узнал про трагические события, червячок просто взбесился, не давал покоя.

«Надо действовать, – решил Знаков, – мне сорок пять лет, я хорошо знаю калийное производство, кандидат технических наук. Было, это никуда не деть, нагрубил, но, во-первых, давно, и говорят, что он не злопамятный, во-вторых, больше за мной нет никаких грехов, а что касается ЗагНИИ, то у тамошнего директора у самого рыльце в пушку».

Хорошо зная кадровую кухню, толстяк составил список людей, которые так или иначе могли бы содействовать его назначению. Одним позвонил, к другим съездил, он терпеливо двигался к цели, не все шло гладко, начался отпускной период, и все-таки своего добился.

Тем временем безвластие по-разному отразилось на сотрудниках «Калия».

Ярцев слег в больницу, сразу оттуда его спровадили в отпуск. Осенью Васю назначили директором Минского филиала Галургического института. Кабинет первого заместителя главка все это время оставался пуст. Сергеев смирился, доносов больше не писал, к Клинову приставать перестал.

Жизнь продолжается

Веткин, его заместитель и Клинов обнаружили уютное местечко на отшибе Парка культуры имени Горького. Рослые черноволосые ребята из южных пределов страны торговали шашлыками и свежим пивом. Цены были терпимыми, публика – компанейская, и калийщики, предупредив, что идут на переговоры, уходили туда с обеда.

К первопроходцам по свежему пиву и шашлыкам как-то само собой присоединились кадровая служба в лице Власова и коллега Клинова из главка «Упаковка» Стас Прокофьев. Свежее пиво, отличный шашлык, дружная компания, наконец, лето в разгаре и буйная зелень укромного местечка.

В один из погожих дней, пробегая к себе на третий этаж, Прокофьев озабоченно шепнул Клинову: «Федя, по пиву сегодня идите без меня. У нас какая-то заварушка, начальника нет четвертый день, найти не могут», – сказал и исчез.

***

…Начальник главка «Упаковка» представлял собой классический тип ответственного руководителя столичной организации.

Чтобы ни надел Кондратов, детали и нюансы костюма выдавали в нем горнозаводского человека приполярного Урала – человека из провинции.

Начальника же «Упаковки» можно было бы назвать пижоном, настолько стильно он был одет: галстук подобран со вкусом, пиджак, несмотря на пятьдесят лет за плечами, подчеркивает спортивную фигуру, и в завершение стиля – все из-за рубежа.

Он прирожденный лидер: собран, деловит, хладнокровен, невозмутим, разговаривает спокойно и тихо, с коллегами и подчиненными держит дистанцию, в отличие от демократичного Кондратова – рубахи-парня. Прокофьев если и упомянет своего босса в разговоре, то непременно с заметным уважением и даже с неким почитанием.

Бывало, расположившись в Парке имени Горького с шашлыками и пивом, Власов любил подначить Стаса, и особенно ему нравилось пройтись по пижонству Захарова и какой-то его недосягаемости.

При этом Прокофьев никогда не позволял себе каких-либо критических замечаний в отношении своего начальника и на едкие шутки Власова по поводу его преклонения перед шефом не реагировал.

Пивная компания знала, что основной деятельностью «Упаковки» является закупка оборудования, что Прокофьев при этом выступает в качестве технического эксперта, однако в подробности любопытный Клинов не вдавался.

Исчезновение начальника «Упаковки» калийщиков не интересовало – своих событий было в избытке, только командор несколько раз спросил Прокофьева, где его начальник, но тот уклончиво ответил, что не знает.

В конце августа был выпущен новый справочник телефонов Ведомства, в котором фамилия начальника «Упаковки» была замазана черной тушью, а в сентябре пропал Прокофьев.

Только в начале октября дама из отдела главного механика «Упаковки» шепнула Федору: «Стас, будучи в поликлинике на ул. Заморенова, выпал из окна седьмого этажа».

Спустя год командору стало известно, что, ведя коммерческие переговоры, в которых Прокофьев отвечал за технические показатели оборудования, с одной крупной итальянской компанией по поставке целой серии упаковочных линий и материалов к ним, начальник главка и главный механик получили от итальянцев очень приличное вознаграждение. Купцам было сделано предложение, от которого они не смогли отказаться.

Будучи в Италии, Захаров позвонил дочери в Белград. Сообщил, что в Союз не вернется, а еще через некоторое время стало известно, что там же, в Риме, он скончался от несварения желудка…

***

Дружная компания калийщиков продолжала обедать в парке с пивом под шашлыки, пока однажды утром Власов не позвал Клинова к себе.

– Пиво, Федя, сегодня отменяется, – Виктор Иванович был необычно серьезен.

– Переходим на водку? – пошутил было Клинов, да напрасно.

– У нас с тобой новый начальник. Из хорошо осведомленных источников известно, Знаков водку не пьет, пьяных на дух не переносит.

– Значит, все-таки его назначили. У меня предчувствие, что придется мне тоже место искать, – закручинился механик.

Власов не на шутку разволновался:

– Федя, ты брось эту ерунду!

– Ладно, брошу, только попомни мое слово, я хорошо его натуру знаю по Загородному институту, где он меня наставлял на путь истинный.

Предчувствие не обмануло командора.

Тронная речь

В понедельник состоялось оперативное совещание. С программной речью выступил Знаков. Он прошелся по работе калийных рудников и фабрик, увязал отставание горно-капитальных работ на третьем рудоуправлении Уралкалия с пассивностью производственного отдела, подчеркнул успехи Беларуськалия, раскритиковал затянувшийся остановочный капитальный ремонт на втором Солигорском рудоуправлении, при этом бросил многозначительный взгляд на главного механика.

После Ленинградского горного института Знаков несколько лет работал в цехе по ремонту большегрузных самосвалов в Апатитах, оттуда перевелся в Госгорхимпроект, где нашел свое призвание, взявшись за написание кандидатской диссертации.

Статус ученого не удовлетворял Валентина, и после ряда сложных перемещений его приняли в Главгорхимпроме, где через несколько лет он стал заместителем руководителя.

Головокружение от успеха, чрезмерные амбиции сыграли со Знаковым неприятную шутку: на совещании у заместителя министра он позволил себе настойчиво возражать, замечание не принял во внимание – и буквально через две недели вернулся в Госгорхимпроект заместителем по общим вопросам.

В опале Валентин Афанасьевич духом не упал, надежды вернуться в сильные мира сего не утратил. Кипучая энергия толстяка нашла выход, и Знаков, пользуясь связями, устроился в ЗагНИИ на восемьдесят рублей, оказывая директору разного рода услуги, в том числе посвящая во всевозможные слухи, сплетни из министерства.

В операцию «стать начальником Калия» Знаков вложил всю свою энергию, предприимчивость, связи, умение льстить и лукавить, сыграли ему на руку и трагическая гибель Кондратова, и переход Васи Ярцева в филиал института в Минске. Главк был без руководства.

За несколько лет в каждом отделе «Калия» выработалась определенная схема, точно так же сложилась определенная система взаимоотношений между отделами. Что хочет новый начальник, не было ясно! Начальники отделов сидели притихшие, ожидая радикальных изменений в деятельности главка.

– Руководить машиностроительными заводами, – гремел новый начальник главка, – должны производственный и плановый отделы, – он посмотрел на Мишу Перова, у которого в отделе было всего два человека, тот был сам не свой.

Продолжая тронную речь, он осторожно перевел взгляд на Першину, острого язычка которой побаивались не только в главке, как бы спрашивая ее мнения:

– А главному механику следует взяться за капитальные ремонты.

Краса и гордость «Калия» Ниночка Першина, отличавшаяся независимостью, прямотой и справедливостью, к тому же симпатизирующая главному механику, прервала монолог начальника.

– Такие резкие повороты, Валентин Афанасьевич, надо было делать четыре года тому назад, в самом начале, при организации главка. Теперь же, когда сложилось четкое взаимодействие не только с предприятиями, но с Ведомством, отделом химии ЦК КПСС, Госпланом и Госснабом, нововведение приведет к тому, что действующий порядок исчезнет, а нового налаженного не будет. Мои сотрудники не имеют представления о машиностроительных заводах, а производственный отдел состоит из специалистов по добыче калийной руды, и они не понимают, какое оборудование должны изготавливать на заводе в Березниках и в Солигорске.

Нина Першина, кроме своего профессионализма и женской неотразимости, через прокурорские связи мужа, минуя обычный порядок отбора кадров, попала в главк, очаровала первого заместителя министра, с Клиновым была дружна с первого дня, он же, однажды оказавшись свидетелем ее романа с Мироновым, держал язык за зубами.

Власов посвятил Знакова в хитросплетения, которые образуются в результате неудачных рокировок, из Ведомства намекнули оставить все на прежних местах.

Клинов продолжил работать по заводам, капремонты и так были за его отделом, и Нелли Васильевна легко с ними справлялась, только теперь командор обиду запомнил, а еще у него исчезли легкость и прежний энтузиазм.

Стало ясно: Знакова задели за живое, щелкнули по носу, и он не потерпит самостоятельности, к которой Клинов привык. Даже не привык, а был приучен к самостоятельности, прежде всего Мироновым и Кондратовым. Командор понимал, что Знаков не забудет такого унижения, о котором теперь только и говорили в Ведомстве.

Особенно обидными запомнились такие слова в речи Знакова: «А что мы видим? Вместо ремонтов главный механик увлекся двумя машиностроительными заводами, а этим должен заниматься производственный и плановый отдел».

«Надо же: я увлекся, вот гад! Так я и знал», – Клинов еще раз мысленно повторил «так я и знал», но, к своему удивлению, не почувствовал душевного расстройства, когда нет настроения и ничего не хочется так, что и выпить нет желания.

Напротив, возникло облегчение, основой которого был разговор с Мироновым. «Ведь вот как бывает, – вспоминал Клинов, – когда-то я и представить себе не мог, что наступит время, и суровый начальник станет если не товарищем, то уж точно защитником и благодетелем!»

Клинов не понимал логики нового начальника главка, и мысль об уходе стала обретать реальные очертания.

Неизбежная встреча

Налицо успешная карьера, дальнейшие перспективы далеко не исчерпаны, командор чувствовал, что есть все основания для перехода в Ведомство, Власов уже намекал, а Миронов прямо сказал: готовься. Если что-то в «Калии» и удерживало Федора, то вовсе не сожаление – он уже вырос из главка.

Но с тех пор, как он вернулся из Березников, где на выездной коллегии министерства, можно сказать, состоялся дебют, его терзали противоречивые соображения. С одной стороны, ему казалось, что он готов многим пожертвовать ради той, которую укрыл матросским бушлатом на борту командирского катера.

А та, что укрылась на груди шалопая, с того самого момента находилась в растерянности, потому что ее терзали такие же противоречивые чувства.

Обоих мучили одни и те же сомнения, оба не знали, как решить неразрешимую задачу, и никто из них не хотел разрыва отношений – наоборот, и Татьяна, и Федор мечтали о встрече, хотя и боялись ее.

Неопределенность семейных обстоятельств в контексте отношений с Митрофановой являлась камнем преткновения: командор не был готов бросить своих девчонок и одновременно не мог решиться связать себя с Татьяной.

Провидение, указание свыше, действие ли той самой частицы, сопровождающей каждого из нас, или банальная случайность – нам не дано знать, только в тот день, буквально в дверях на выходе из Ведомства, Федор столкнулся с Татьяной.

– Какими судьбами, вот уж никак не ожидал, – шалопай глазам своим не поверил, но это была Татьяна, и она шла в Ведомство.

От неожиданности Татьяна не нашлась что сказать, краска залила лицо, и она смутилась.

– Таня, давай отойдем, мы мешаем людям проходить.

– Хорошо, Федор Георгиевич, – почти шепотом ответила девушка, и они отошли в сторону.

Смущение прошло, к Татьяне вернулась привычная легкость, она улыбалась, кокетливо смотрела на механика, а повеса откровенно радовался встрече.

– У тебя в Ведомстве какие-то дела? – поинтересовался Федор.

– Мне нужно забрать трудовую книжку, но я могу и завтра зайти.

– Постой, Таня, это значит, ты уволилась?

– Да, а ты разве не знал?

– Откуда, первый раз слышу.… Но объясни, почему ты ушла, насколько я знаю, тебе и работа, и обстановка нравились, что случилось?

– Были причины, – уклончиво сказала девушка, взяла Клинова под руку, они ушли с улицы Кирова и теперь медленно двигались по Кузнецкому мосту.

– Чувствую, неспроста мы с тобой встретились в дверях Ведомства, – Федор остановился, Татьяна вопросительно смотрела на него.

– Можно поподробнее?

– Можно. Я ведь, душа моя, был в Ведомстве последний или предпоследний раз.

– Вот это да, ты тоже уволился?

– Не совсем. Перехожу в другое министерство, оно недавно образовано, меня берут главным механиком отрасли.

– Это же здорово, Федя, я рада за тебя! Не только я, многие считают, что ты давно вырос из механиков главка.

– Спасибо, Татьяна! Такие события, нежданная, а может быть, неизбежная встреча: а давай-ка отметим, меня просто поражает, что встретились не в Ведомстве, не на улице, что можно было как-то объяснить, но в дверях. Это просто какое-то предзнаменование, ты не находишь?

– Все это неспроста, да и наши отношения – нечто загадочное. Отметить надо, я согласна, очень все это меня заинтриговало!

– Здесь неподалеку, на Пушечной, есть ресторан, раньше он назывался «Савой», сейчас – «Берлин». Пошли, я так хотел тебя увидеть, и тебе там понравится!

Уйти или остаться

«Савой» не был популярным рестораном, как, например, «Прага», во всяком случае, горняки из четырехэтажного дома в Северном пригороде здесь завсегдатаями не были.

Тем не менее ресторан, или венское кафе (именно так он назывался до 1917 года), стоил того, чтобы его посетить: декор в стиле рококо подчеркивал расписной потолок, венецианские зеркала и мраморный фонтан, из которого по выбору гостя вылавливали рыбу. Вообще, именно безукоризненный сервис сделал «Савой» знаменитым.

Из всей компании Северного пригорода только Федор любил район Кузнецкого моста, часто бывал в магазине, где продавали музыкальные инструменты. Выбрав семиструнную гитару, играл, но не покупал, ему нравилось здесь, продавцы знали его и не гоняли.

От Лубянки сюда, к «Савою», идти недолго. Татьяне что Кузнецкий, что Лубянка – не более чем просто центр. Бывать в этих местах не приходилось, и сейчас, с Клиновым под ручку, все вокруг ей представлялось интересным и праздничным.

Вполне возможно, не уютный центр старой Москвы, а неожиданная встреча, которая полгода оставалась в мечтах, была причиной такого хорошего настроения.

Они сели у окна, но так, чтобы был виден бассейн с рыбами. Принесли меню. Татьяна занялась выбором, а Федор махнул официанту, стоявшему неподалеку, отвлек спутницу от громадного меню с замысловатыми названиями.

– Нам, пожалуйста, один салат из овощей, селедочку с картошкой, язык, что-нибудь из горячего и сто пятьдесят граммов водки. Таня, я взял на себя смелость сделать заказ, схожий с тем, что когда-то поздней осенью мы с удовольствием ели в кают-компании военного катера, если у тебя нет возражения.

– Я бы еще взяла воду, – она отложила меню, – очень пить хочется, – и обратилась к официанту: – Водки и селедки с картошкой не надо, – она наклонилась и шепнула Федору: – водка есть у меня.

– Я не понял, Тань, что ты сказала, как понимать «водка есть у меня»?

Татьяна помолчала, взяла сигарету, закурила и, не поднимая глаз, сказала:

– Дома у меня есть водка и коньяк.

– Вот оно что, это хорошо, что дома есть водка… – шалопай растерянно смотрел на предмет своего обожания, Татьяна не отрывая глаз от дымка сигареты, молчала.

Смысл сказанного: «водка есть у меня» только-только начал доходить до повесы.

– А вы, прости, Федя, не вы, а ты…, ты, я смотрю, хорошо помнишь выездную коллегию в Березниках.

– Не коллегию в Березниках я помню, а темную ночь на Каме и матросский бушлат, укрывший от ледяного ветра очаровательное создание, от которого и сейчас у меня голова идет кругом.

Шалопай говорил, чуть улыбаясь, до него наконец дошло замечание про водку. Татьяна затушила сигарету, а Федор закурил и отошел к бассейну с рыбами, спокойно ждущими своей участи.

– Очень непроста твоя пассия, – заметил Клинов, – не по тебе девка, будешь ты зависим от нее и ничего противопоставить не сможешь, одним словом: «не по Сеньке шапка!»

Официант ловко сервировал стол, поставил воду, салаты и язык, чуть погодя принес два дымящихся бифштекса. Вся эта снедь выглядела красиво и аппетитно, и действительно оказалась вкусной и недорогой.

– Едем ко мне, – утвердительно сказала Татьяна, выйдя из ресторана, взяла Клинова под руку, посмотрела по сторонам: «Нам бы машину поймать, не хочется толкаться в общественном транспорте».

Повеса волновался, чувствовал себя в ее всепоглощающей власти, помалкивал и не возражал. Татьяна вела себя так, будто они семейная пара, возвращающаяся из театра.

Клинов быстро поймал машину, Татьяна сказала адрес, и через полчаса они вышли на одной из Фрунзенских улиц, возле семиэтажного дома довоенной постройки.

– Это мой дом, – сказала Татьяна.

В большом холле сумрачно и тихо, старинный лифт бесшумно доставил на четвертый этаж, Татьяна открыла массивную дверь:

– Проходи, Федя, надень тапочки, сюда повесь пиджак. Родителей нет, они в Крыму, у нас с тобой свобода и раздолье.

Только однажды, на дне рождения приятеля Лехи Бурова, Федор был в такой же огромной квартире с потолками не меньше четырех метров. То был знаменитый дом на набережной возле кинотеатра «Ударник».

Осторожно, чтобы не растянуться на сверкающем чистотой паркете, шалопай не торопясь рассматривал тяжелую мебель из темного дерева, точь-в-точь как у Форсиковых, постоял возле потемневших рам картин, возможно, даже фламандских мастеров, а более всего заинтересовался старинным сервизом, тоже, видимо, трофейным…

И тут неожиданно, откуда-то из глубины бесконечной квартиры, донеслись звуки танго, и перед Федором появилась танцовщица, в которой он не сразу признал совершенно преобразившуюся Татьяну.

Шелковый, изумрудного цвета с иероглифами халат совершенно преобразил подругу: исчезла строгость привычного образа, хотя и он отличался отменным вкусом. Перед ним была соблазнительная восточная красавица с гибким станом, томным зовущим взглядом черных глаз, а не сотрудница главка, занятая рутинной работой.

– Ну как, нравится? – она улыбалась, кружась в такт с музыкой, с лукавством поглядывала на восхищенного парня, убеждаясь, что произвела впечатление, радуясь его смущению, а он все никак не мог прийти в себя.

– Нравится – не то слово, я просто очарован. Честно, я сначала не узнал тебя: настолько ты преобразилась. Ты потрясающе великолепна, – повеса обнял ее, а она лишь скрепила объятия. Девичьи руки были у него на плечах, легкий халат открылся…

***

– Мне кажется, я попал в квартиру высшего командного состава, – повеса, завернувшись в простыню наподобие римской тоги, глянул на себя в большое зеркало, нашел сигареты, закурил.

– Ты почти угадал, – Таня поднялась, накинула изумрудный халат. – Пойдем на кухню, там покурим, ты не ошибся, здесь живет один из них.

Они перебрались на кухню. Была глубокая ночь. Из холодильника была извлечена водка, поджарили яичницу с колбасой, выпили.

День был насыщен таким количеством событий, открытий, переживаний и неподдельного счастья, что оба устали. Татьяна была молчалива и грустна.

– Может быть, будешь коньяк? У меня есть. Так как? – она вышла, принесла коньяк. – Вот нашла: Napoleon, изготовлен французским коньячным домом Courvoisier в 1909 году.

Девушка читала этикетку, шалопаю же казалось, что она поглощена чем-то серьезным и важным и как будто отсутствует. Он обнял ее, она прижалась к нему, словно ища защиты, уткнулась в плечо, и теплые капли слез намочили римскую тогу.

– Тебе плакать не идет, – Федор слегка отстранился, чтобы увидеть несчастную, – вся красота пропадает, – он хотел было слезы утереть простыней, но тога римлянина тотчас съехала на пол.

Татьяна рассмеялась, слезы высохли, красота вернулась, Клинов снова завернулся в простыню, они выпили водки, съели яичницу, закурили, и Федор спросил:

– Скажи, пожалуйста, душа моя, грусть и слезы были неспроста? Что-то мне неведомое тому причина?

– И да, и нет, но мне не хотелось бы сейчас об этом, – она быстро взглянула на Клинова и опустила глаза.

– Он явно собрался уйти, – осенило Татьяну. – А так не хотелось бы. Неужели снова не тот?

– Тотчас Федор почувствовал ее беспокойство, но оставаться не хотел – почему? – объяснение не нашлось.

Самолюбие и гордость не позволяли Татьяне задать сакраментальный вопрос: «А что с нами дальше?»

Федор остро чувствовал немой вопрос, повисший в безмолвии ночной тиши, но останавливала не только бесконечная усталость, у него не было ответа.

– Чурбан, дубина бесчувственная, – возмущался А-Клинов, не вздумай уйти! Она открылась тебе, ждет искренних и нежных слов, но не сдержанности, а ты, словно каменный гость…

– Тот, не тот, – размышляла А-Татьяна, – может быть ты не та? И вообще, такого дня и уж тем более ночи, как сегодня, что-то не припомню – только за это можно благодарить судьбу и его. Кого его? Да механика твоего – вот кого! И пусть сейчас он уйдет – это даже хорошо – не исчезнет чувство праздника!

– А-Клинов понял: ответить надо прямо сейчас, немедленно, на размышления время не дано, отложить на потом не получится. Все это написано в девичьих глазах, она ждет и тоже готовит решение.

Ответ ведь очень простой: «Останусь, конечно!» Но этого сказать он не решился.

Не ответив, Федор вышел, быстро оделся и, возвращаясь на кухню, столкнулся с Татьяной, она тоже была одета:

– Я тебя провожу.

Федор клял себя за безволие и трусость, смотрел в сторону.

В такие жизненные моменты, которые определяют будущее, только женщина наделена умением поступить правильно.

«Он не знает, как быть, – подумала Татьяна, – и это хорошо, потому что у нас с ним еще есть время…»

Ведомство

Из Главка в Ведомство

В восьмидесятых годах двадцатого века химическая отрасль, ставшая локомотивом промышленности всей страны, достигла столь грандиозных масштабов, что управлять всем многообразием четырехсот с лишним предприятий становилось все сложнее.

Друзья, а министра химической промышленности Костандова и председателя Совета министров Косыгина объединяли не только деловые связи, но и чисто дружеские отношения, решили так: создаем два Ведомства, одно будет называться «по производству минеральных удобрений», другое останется «химической промышленностью».

Оба, Леонид Аркадьевич – в расцвете сил и мудрый Алексей Николаевич, обладали схожим мировоззрением и являли собой редчайший тип чиновников из высшего эшелона власти, пекущихся исключительно о государственных интересах страны.