ХРОНИКИ ГРЕЙВИНДА - ЭХО ЗАБЫТОЙ МАГИИ

— Хорошо, — глухо произнесла она, садясь обратно к близняшкам и нежно поправляя им косички. — У нас есть одна ночь. Но если я увижу, что тварь приближается, я заберу детей и уйду, Тарион. Помни об этом.

Корнелиус деловито хлопнул в ладоши, отчего из его моховой бороды вылетело несколько испуганных мошек.

— Меньше слов — больше дела. Мария, вы с девочками оставайтесь в этом кругу дубов. Древние деревья помнят твоего мужа, они не пропустят сюда мелких ищеек, если вы будете сидеть тихо. А мы с веснушчатым героем отойдем к Шепчущему ручью. Магии воздуха нужен простор и звук бегущей воды, чтобы скрыть первые ошибки.

Тарион молча кивнул и пошел вслед за лешаком, который уверенно пробирался сквозь густые заросли папоротника. Мальчик чувствовал, как лесная прохлада приятно освежает его горящее лицо. Мысли его были сосредоточены на одной цели — Аллан. Он должен был стать сильнее, прямо сейчас, за несколько часов, преодолев границы своего слишком юного возраста.

Через несколько минут они вышли на небольшую каменистую отмель у Шепчущего ручья. Вода здесь с тихим журчанием перекатывалась через гладкие серые валуны, создавая ровный, успокаивающий шум. Воздух над ручьем был прозрачным и чистым, без серебристой пыльцы, которая пугала Тариона в глубине чащи.

— Итак, малыш, слушай меня внимательно и не перебивай, — Корнелиус взобрался на плоский камень, чтобы оказаться на одном уровне с глазами Тариона. — Магия воздуха — это не ярость огня и не тяжесть земли. Ты не можешь заставить ветер подчиняться силой своего упрямства. Сила Хранителей — это доверие. Твой отец не приказывал ураганам, он просил их о помощи, как просят старого друга. Понимаешь меня?

— Кажется, да… — неуверенно произнес Тарион, потирая медальон. — В лесу, когда на поляну пришел Лесной Преследователь, ветер сам сказал мне, где спрятаться. Он назвал меня «дитя ветра».

— Вот! — лешак поднял вверх свой короткий трехпалый палец. — Это потому, что артефакт сработал сам, на остатках магии Эладора. Но теперь ты должен сделать это осознанно. Закрой глаза. Перестань думать о том, что ты маленький, что тебе мало лет, что тебя обидел кузнец или отругала мать. Слушай ручей. Слушай, как воздух трется о скалы Серых холмов. Найди внутри себя то место, где тепло от медальона встречается с твоим собственным дыханием.

Тарион послушно закрыл глаза. Окружающий мир мгновенно сузился до звуков. Сначала он слышал только ворчание Корнелиуса, журчание воды и собственное тяжелое, неровное дыхание. Внутри него по-прежнему жил страх за брата, и этот страх сидел в груди тяжелым, холодным камнем, мешая сосредоточиться.

«Я должен убрать этот камень, — подумал Тарион. — Аллан рассчитывает на меня. Если я буду бояться, я проиграю».

Он сделал глубокий, медленный вдох, мысленно потянувшись к лазурной теплоте Ока Бури. Медальон отозвался легким покалыванием. Постепенно, секунда за секундой, мальчик начал ощущать, что воздух вокруг него — не просто пустота. Это была живая, подвижная среда, состоящая из миллионов крошечных невидимых течений. Одно течение пахло сырым мхом, другое принесло с собой далекий запах гари от Каменного Ручья, третье было холодным и резким, спускающимся с Серых холмов.

— Хорошо, мой дружок, вижу по твоему веснушчатому лицу, что ты поймал нить, — тихий голос Корнелиуса теперь казался Тариону очень далеким. — А теперь попробуй сплести из этих течений кокон вокруг себя. Представь, что ты заворачиваешься в тонкое, невесомое одеяло из ветра. Звуки твоего дыхания, стук твоего сердца, твой запах — все должно остаться внутри этого кокона. Внешний мир не должен знать, что ты здесь. Это и есть «Покров Тишины».

Тарион сосредоточился и мысленно потянул к себе течения воздуха, пахнущие мхом и водой. Он просил их, мягко и бережно, как учил лешак, окружить его, спрятать от Тьмы. Медальон на груди засиял сквозь рубаху ровным, лазурным светом. Золотистые крапинки на руках снова начали едва заметно мерцать.

Вдруг воздух вокруг мальчика резко уплотнился. Звук журчащего ручья мгновенно стих, словно Тариону на голову надели плотную шерстяную шапку. Он больше не слышал шума леса. Наступила абсолютная, звенящая тишина.

— Получилось! — радостно вскрикнул Тарион, открывая глаза.

Но стоило ему заговорить и нарушить концентрацию, как кокон из воздуха с громким, сухим хлопком лопнул. Волна ветра ударила во все стороны, подняв брызги воды из ручья и едва не сдув Корнелиуса с его камня. Лешак удержался в самый последний момент, отчаянно махая руками и ворча себе под нос лесные проклятия.

— Ох, разрази тебя гром, веснушчатый ты ураган! — лесной дух сердито вытирал капли воды со своей моховой бороды. — Кто же кричит во время заклинания тишины?! Ты удержал покров всего на три секунды, а шуму наделал на целую милю! Твоя радость ломает магию, малец. Хранитель должен быть спокоен, как застывшее облако. Давай сначала! И пока ты не продержишь покров столько времени, сколько нужно, чтобы досчитать до ста, мы отсюда не уйдем!

Тарион виновато улыбнулся, его приятное лицо снова приобрело то самое по мальчишески упрямое выражение. Он вытер брызги воды со лба, взъерошил каштановые волосы и снова закрыл глаза. Он понял свою ошибку, слишком рано поверил в свою победу, повел себя как ребенок, который радуется новой игрушке. Но сейчас на кону стояла жизнь Аллана, и времени на восторги не было.

Тренировка продолжалась долгие часты. Солнце окончательно зашло за Серые холмы, и над Вересковым лесом раскинулась глубокая, бархатная ночная синева, усыпанная миллиардами далеких звезд. Тарион падал от усталости, его маленькое тело требовало сна, ноги подкашивались, а голова раскалывалась от постоянного внутреннего напряжения. Но каждый раз, когда он готов был сдаться и заплакать от бессилия, перед его взором вставало бледное лицо брата, запертого в подземной клетке. И мальчик снова и снова собирал волю в кулак, закрывал глаза и звал ветер.

К полуночи у него наконец-то получилось то, чего требовал Корнелиус. Тарион смог окутать себя «Покровом Тишины» и удерживать его, медленно шагая по каменистой отмели ручья. Он шел, и под его ногами не хрустел ни один камешек, его одежда не издавала ни единого звука, а сам он казался лишь призрачным силуэтом в лунном свете.

Корнелиус, сидевший на камне и грызущий сушеный корень, удовлетворенно кивнул.

— Ну что ж, малец, для первой ночи неплохо, — проворчал лешак, спрыгивая на землю. — Ты упрям, как корень старого дуба. Это хорошая черта для Грейвинда. Твой покров еще тонкий, сильный маг из Хранителей Черного Пламени прожжет его своим взглядом за секунду, но от простых Лесных Преследователей в тумане шахт это должно тебя спасти. Если, конечно, ты опять не решишь радостно завопить на полпути.

— Я не завоплю, — устало, но твердо пообещал Тарион, снимая заклинание. Звуки леса и журчание ручья мгновенно вернулись, обрушившись на его уши. — Теперь мы можем идти за Алланом? Время на исходе.

— Идти-то мы можем, да только ноги твои едва держат, — Корнелиус критически осмотрел оборванного и бледного мальчика. — Вернемся к твоей матери. Тебе нужно отдохнуть хотя бы пару часов до рассвета. Нам предстоит долгий и опасный путь вверх, в самое сердце Серых холмов. Лабиринты шахт — это не твой родной огород, там каждый неверный шаг может стать последним.

Когда они вернулись к кругу древних дубов, мама Мария не спала. Она сидела у слабо тлеющих углей маленького, искусно скрытого лешаком костра, обнимая Клару и Эмму. Девочки крепко спали, свернувшись калачиком под старым плащом. Мария подняла строго застывшее лицо на вернувшегося сына. Она увидела его изможденный вид, порванную одежду, но также заметила и то, как изменился его взгляд. Зелено-карие глаза Тариона больше не были глазами испуганного мальчонка, которого легко обидеть словом. В них светилась тихая, глубокая сила Хранителя.

— Ты готов? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучала покорность судьбе.

— Да, мам, — Тарион подошел, сел рядом и осторожно прижался к ее плечу, позволяя себе на несколько минут снова побыть просто сыном. — Я найду Аллана. Я обещаю тебе.

Мария ничего не ответила, она лишь крепче обняла его за плечи и поцеловала в растрепанную, каштановую макушку. Она знала, что на рассвете ее маленький мальчик уйдет туда, откуда многие взрослые мужчины никогда не возвращались.

Два часа сна пролетели как одно мгновение. Когда первые, едва заметные серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь туман на горизонте, Корнелиус грубо потряс Тариона за плечо.

— Вставай, веснушчатый мальчуган, пора, — прошептал лешак. — Тьма начинает редеть, это наш единственный шанс проскочить заставу у подножия Серых холмов.

Тарион мгновенно открыл глаза, сон как рукой сняло. Он проверил медальон — Око Бури приятно согревало грудь, готовое к новым испытаниям. Мальчик повернулся к матери, которая уже стояла на ногах, держа за руки проснувшихся близнецов. Клара и Эмма испуганно смотрели на брата, чувствуя важность момента своими маленькими детскими сердцами.

— Будь осторожен, Тари, — прошептала Мария, и ее строгий взгляд на секунду дрогнул от подступивших слез. — Верни мне моего сына. И вернись сам.

Тарион молча кивнул, крепко обнял маму и сестер на прощание, а затем повернулся к Корнелиусу. Лесной дух уже затягивал лямки своего плетеного короба за спиной.

— Ну что, смельчак, держи свой «Покров Тишины» наготове, — тихо проворчал лешак, делая шаг в сторону крутых склонов Серых холмов. — Начинается наше маленькое подземное приключение. И помни: если мы попадемся, я превращусь в обычный корень и притворюсь мертвым, а вот тебе придется несладко.

Они двинулись в путь, оставляя безопасность Верескового леса позади. Воздух становился все более холодным и сухим по мере того, как они поднимались по крутым, каменистым тропинкам Серых холмов. Плотный серый туман снова начал окутывать их фигуры, скрывая мир вокруг. Тарион шел шаг в шаг за Корнелиусом, активировав заклинание тишины. Вокруг них царило зловещее безмолвие, прерываемое лишь далеким, едва слышным гулом, идущим из глубины горы.

Через час напряженного подъема Корнелиус резко остановился и прижался к плоской скале. Тарион замер рядом, едва переводя дыхание.

Прямо перед ними, в полусотне шагов, зиял огромный, мрачный зев заброшенной шахты, откуда когда-то деревенские жители во главе с Алланом таскали камень. Но теперь вход в подземелье выглядел иначе. Вокруг него были разбросаны обломки старых телег, разбитые факелы и брошенные вилы — следы вчерашнего разгрома обороны Каменного Ручья.

Но самое страшное было не это. Прямо у входа в забой, лениво похаживая взад-вперед, караулили два огромных Лесных Преследователя. Их каменные шкуры тускло поблескивали в утреннем тумане, а желтые глаза-угольки внимательно сканировали каменистую тропу. Пройти мимо них незамеченными казалось абсолютно невозможной задачей для любого человека.

Тарион почувствовал, как медальон на его груди снова начал мелко вибрировать. Мальчик сосредоточился, удерживая «Покров Тишины» изо всех сил, хотя его юное сердце готово было выскочить из груди от страха.

Корнелиус повернул голову к Тариону и одними губами, беззвучно произнес: «Твой выход, малыш. Проверим, чему ты научился за ночь. Нам нужно проскользнуть прямо между ними».

Тарион сглотнул слюну, сделал глубокий вдох и приготовился сделать первый шаг к смертельной ловушке.

Вдруг из глубины темного туннеля шахты донесся странный, пронзительный свист, за которым последовал тяжелый, влажный шлепок, словно на каменный пол упало что-то огромное и мягкое. Оба Лесных Преследователя мгновенно замерли, развернулись к черному входу в забой и издали испуганный, утробный скулеж, который никак не вязался с их огромными размерами. Твари начали медленно, пятясь задом, отступать из шахты наружу, словно спасаясь от кого-то, кто был намного страшнее их самих.

И в этот момент из полной темноты подземелья, медленно переставляя длинные, тонкие как спицы суставчатые лапы, на свет начала выбираться гигантская, покрытая блестящим черным панцирем многоножка с человеческим, мертвенно-бледным лицом вместо головы. Ее пустые, белесые глаза уставились прямо туда, где за плоским валуном прятались изумлённый Тарион Грейвинд и маленький лесной дух.

Глава 5. Серые холмы и ловушка гоблинов

По мертвенно-бледному человеческому лицу на теле гигантской суставчатой многоножки невозможно было определить возраст. Кожа лица казалась туго натянутым на череп пергаментом, сквозь который отчетливо проступали синеватые, гнилые жилы. Белесые, словно лишенные зрачков, глаза безразлично смотрели в пространство, но Тарион чувствовал, как от этого застывшего взгляда по его затылку растекается липкий, парализующий холод. Тварь замерла на самом пороге шахты, будто прислушиваясь к невидимым подземным токам. Тысячи ее тонких, острых лап мерно, со звуком рассыпающихся по сухому дереву костей, перебирали по каменистой насыпи, оставляя на серой пыли глубокие, рваные борозды.

Лесные Преследователи, огромные каменные волки, продолжали пятиться, жалобно скуля и прижимая уши к своим уродливым головам. Они, наводившие ужас на всю деревню и сжегшие Каменный Ручей, перед этим жутким подземным порождением казались лишь напуганными, жалкими дворнягами, готовыми в любой момент поджать хвосты. Вся их былая ярость испарилась под воздействием тяжелой, удушливой ауры, которую источал Сколопендр-Пересмешник.

Корнелиус замер, словно впрессованный в узкую трещину скалы. Его янтарные глаза сузились до размеров игольного ушка, а дыхание полностью прекратилось. Лесной дух не шевелился, и в бледных лучах восходящего солнца его покрытая сухим мхом фигура действительно ничем не отличалась от обычного куска замшелого, выветренного гранита, каких вокруг были тысячи.

Тарион сжал зубы так сильно, что в челюстях возникла тупая боль. Каштановые волосы намокли от холодного пота, а пальцы судорожно вцепились в ремень холщовой сумки. «Покров Тишины», который он с таким неимоверным трудом удерживал всю дорогу от самого леса, сейчас грозил лопнуть от одного лишь бешеного, глухого стука его собственного сердца. Мальчику казалось, что этот стук разносится по всей округе, как удары набатного колокола, что заставило сосредоточиться на теплоте Ока Бури. Медальон на груди мелко вибрировал, словно посылал невидимые сигналы: малейший всплеск паники — и лазурный свет прорвется сквозь ткань рубахи, выдав их местоположение Хранителям Черного Пламени. Тарион мысленно умолял течения воздуха оставаться неподвижными, соткать вокруг него плотную, невесомую вуаль, сквозь которую не проникнет ни один звук, ни одно движение, ни один человеческий запах.