Полная версия
ХРОНИКИ ГРЕЙВИНДА - ЭХО ЗАБЫТОЙ МАГИИ
ХРОНИКИ ГРЕЙВИНДА - ЭХО ЗАБЫТОЙ МАГИИ
Глава 1
Дым над Каменным Ручьём
Приглушённый, металлический скрип старого флюгера на крыше дома Грейвиндов давно стал для жителей Каменного Ручья своеобразным барометром. Флюгер натужно стонал, поворачиваясь к востоку и крестьяне торопились убирать солому под навесы. Если же, как в нынешнее осеннее утро, он отчаянно визжал, замирая в направлении Серых холмов, это означало лишь одно: со стороны ледяных пустошей идёт резкий, пронизывающий ветер, способный выдуть последнее тепло из каминов. Тарион открыл глаза за мгновение до того, как первая капля ледяного конденсата сорвалась с потемневшей деревянной балки потолка и упала ему прямо на лоб.
Мальчик вздрогнул, вытер лицо рукавом старой, изрядно заштопанной рубахи и замер, прислушиваясь к звукам дома. Совсем недавно ему исполнилось двенадцать лет — возраст, когда мальчишки в больших городах уже вовсю помогают отцам в ремесленных лавках или даже уезжают учиться в Столицу Семи Башен, если их семьям повезло с достатком. Но здесь, на далёкой окраине королевства, время как будто текло иначе. Медленнее, тяжелее, тягуче застревая в каменистой почве и цепляясь за колючие ветви бесконечного Верескового леса.
Тарион осторожно, стараясь не потревожить сестёр, спустил ноги на земляной пол. Настил был холодным как лёд, и мальчик тут же пожалел, что не надел свои старые кожаные поршни с вечера. Он был обычным подростком с растрёпанной копной каштановых волос, которые всё время торчали в разные стороны, сколько бы мама ни пыталась пригладить их мокрой ладонью.
Слева от него, свернувшись плотным клубком под тяжёлым лоскутным одеялом, спали сестры-близняшки. Клара и Эмма. Даже во сне пятилетние девочки ухитрялись занимать почти всё свободное пространство на узких деревянных нарах. Их длинные светлые косички перепутались, а мерное, тихое сопение нарушало привычную тишину комнаты. На их бледных щеках виднелись едва заметные, блёклые крапинки веснушек — семейная черта Грейвиндов, которая у девочек проявлялась лишь при ярком летнем солнце, а к осени почти полностью исчезала.
Внешне ничем не примечательное лицо скромного, неприметного мальчишки: приятные черты, округлый подбородок и глаза — зелено-карие, с лёгкими золотистыми искорками в самой глубине зрачков. В этих глазах часто читалось то особое, детское упрямство, которое взрослые обычно принимают за обычную капризность.
Тарион чувствовал себя взрослым. По крайней мере, ему очень хотелось им быть.
Ему казалось, он уже способен на серьёзные поступки и может приносить пользу, защищать маму и помогать старшему брату Аллану.
Но реальность каждый раз щёлкала его по носу, напоминая, что для окружающих он остаётся всего лишь ребёнком, чьё мнение мало кого интересует.
В главной комнате, которая служила одновременно и кухней, и гостиной, уже вовсю хозяйничала мама. Мария Грейвинд была женщиной строгой и жёсткой, как и полагалось матери, в одиночку тянущей четверых детей в самом бедном углу Каменного Ручья. Её доброта никогда не была слабой или приторной; это была суровая, деятельная любовь, проявлявшаяся в чистых рубашках, вовремя заштопанных штанах и горячей, пусть и жидкой, похлёбке на столе. Её светлые волосы, унаследованные Алланом и близняшками, были привычно собраны в тугой, аккуратный пучок на затылке.
Ни одна прядь не должна была упасть во время работы, ничто не должно было отвлекать от бесконечных домашних дел.
Сейчас Мария стояла у очага, умело орудуя тяжёлой железной кочергой, а под глазами залегли глубокие, серые тени — следы хронического недосыпания и вечной тревоги за завтрашний день. Дом Грейвиндов был крошечным, покосившимся строением из грубого камня с соломенной крышей, которая каждую осень требовала ремонта. Внутри всегда пахло торфяным дымом, сушёной полынью, которую Мария вешала от моли, и застарелой сыростью, пробивавшейся сквозь щели в полу.
— Опять поднялся ни свет ни заря, — не оборачиваясь, сухо бросила Мария. Её голос, несмотря на усталость, прозвучал хлёстко, как щелчок кнута, но вместе с тем и с материнской нежностью. — Мой малыш, ты бы лучше проверил, осталась ли вода в кадке. Или может, мне само́й идти к колодцу с утра пораньше?
— Я проверю, мам, — Тарион подошёл ближе, стараясь казаться полезным. — Давай я помогу раздуть угли. Я умею, я быстро…
— Не трогай кочергу, не дай бог, ещё обожжёшься, — отрезала мать, ловким движением слегка отодвигая его в сторону. — Лучше иди за водой. Да поторапливайся, Аллан скоро вернётся с ночной смены у мельника, его кормить надо.
Тарион прикусил губу. Внутри у него вскипела привычная, детская обида. Ну почему она всегда так? Обожжёшься… Он ведь просто хотел помочь! Он не маленький ребёнок, которому нельзя доверить кусок железа. Но спорить с матерью было бессмысленно: строгий взгляд её серых глаз мог заставить замолчать даже самого заядлого деревенского спорщика.
Мальчик взял тяжёлое деревянное ведро с треснувшим верхним обручем и направился к выходу, но на пороге чуть не столкнулся с Алланом. Старший брат шумно ввалился в дом, неся с собой холодный воздух улицы и густой запах свежемолотой муки. Аллан был высоким, широкоплечим семнадцатилетним парнем.
Он пошёл весь в маму — те же светлые волосы, те же серые, проницательные глаза, но на его молодом лице уже отпечаталась суровая взрослая жизнь. Руки Аллана были покрыты мозолями от тяжёлого труда, а плечи слегка сутулились, словно он постоянно нёс на себе невидимый, тяжкий груз.
— Здорово, братишка, — устало улыбнулся Аллан, потрепав Тариона по каштановым волосам. Этот жест немного мальчика раздражал, ведь он лишний раз подчёркивал разницу в их положении. — Куда это ты собрался с ведром? Аааа, хочешь помочь маме, молодец, будь всегда таким, ну, а я пока присяду. Ох, как ноги гудят, будто я всю ночь пешком до Столицы шёл.
— Аллан, — Мария тут же обернулась от очага, и её строгое лицо на секунду смягчилось. — Ну что? Мельник заплатил?
Аллан вздохнул, прошёл к столу и со стуком опустил на потемневшие доски несколько мелких медных монет. Их было прискорбно мало — едва хватит на мешок овса низкого качества и соль.
— Старый брюзга опять нашёл к чему придраться, — хмуро ответил Аллан, садясь на табурет и вытягивая длинные ноги. — Сказал, что жернова работали медленно из-за слабого напора воды в ручье, и скинул две монеты. А то, что я всю ночь таскал мешки по скользкой лестнице, его не волнует. Ещё и поговаривают, что в Серых холмах опять закрывают дальние каменоломни. Стражники там крутятся, никого не пускают. Странно всё это.
Мария нахмурилась, её пальцы крепче сжали край передника.
— Стражники? В каменоломнях? Что им там делать, среди пустой породы и старых шахт? — в её голосе промелькнула странная, едва уловимая тревога, которую Тарион, впрочем, заметил. Мать редко проявляла страх, обычно она просто становилась ещё строже.
— Не знаю, мам, — Аллан покачал головой. — Но шахтёры шепчутся, что из старых забоев, которые забросили ещё во времена дедов, начал доноситься какой-то гул. Будто земля дышит. Староста говорит, это обвалы из-за осенних дождей и люди просто боятся. Никто не хочет туда идти, даже за двойную плату.
Тарион слушал их разговор с затаённым дыханием, от чего безумно хотелось вставить своё слово, рассказать — он тоже слышал странные сказки от старого Томаса у колодца, но знал, они в ответ лишь отмахнутся от него. «Иди поиграй», «Не твоего ума дело» — вот и всё, что он услышит. Он почувствовал себя невероятно одиноким и обделённым в этой маленькой, тесной комнате, где все были заняты важными, взрослыми проблемами, а он оставался лишь обузой, которую нужно ежедневно кормить.
В этот момент из спальни с оглушительным криком выскочили близняшки, Клара и Эмма, они, как обычно, не поделили что-то с самого утра.
— Она забрала мою куклу! Мама, ну скажи ей! — визжала Эмма, пытаясь вырвать из рук сестры оборванную тряпичную фигурку без одного глаза.
— Не забирала я! Это моя, у твоей куклы платьице было синее, а это серое! — отбивалась Клара, активно работая локтями.
Девочки были точной копией друг друга: круглые личики, светлые растрёпанные косички и упрямо вздёрнутые носики. Их появление мгновенно снесло остатки утренней тишины.
— А, ну тихо! — рявкнула Мария так, что девчонки мгновенно замерли, прижав уши, как испуганные зайчата. — Разорались с утра пораньше! Клара, отдай куклу сестре. Эмма, живо за стол. Если я ещё раз услышу этот визг, обе останетесь без завтрака и будете весь день перебирать фасоль в кладовой. Всем понятно?
Девочки испуганно закивали, моментально растеряв весь свой воинственный пыл. Мария умела наводить порядок одним голосом. Она повернулась к Тариону, который всё ещё стоял у двери с ведром.
— А ты чего застыл, как соляной столп? Марш за водой! И смотри, не разлей половину по дороге, как в прошлый раз.
Тарион словно вылетел из дома, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок обиды. «Как в прошлый раз… — крутилась мысль в голове. — Это было три месяца назад! Я тогда просто споткнулся о корень!» Ему казалось, что мама порой несправедлива к нему.
Он ведь делает всё, что может. Он хочет быть полезным и чтобы Аллан гордился им, а мама улыбалась и не смотрела на него как на ходячую проблему.
Улица встретила сырым, пронизывающим ветром, холодящим беспокойное сердце мальчика. Каменный Ручей казался серым, неприветливым и унылым. Дома жителей, построенные из тёмного сланца, жались друг к другу вдоль грязной, разбитой телегами дороги. Вокруг деревни расстилался, словно чудный ковёр вереск, который сейчас увядая, казался бурым и грязным. А за вересковыми полями тёмной, зловещей стеной вставал таинственный Вересковый лес. Огромные, вековые деревья с перекрученными стволами словно тянули свои костлявые ветви к небу, безмолвно охраняя свои сокровенные тайны. Жители деревни никогда не ходили вглубь леса в одиночку.
Считалось, что там обитают древние духи, оставшиеся со времён, когда людей в этих краях ещё не было. Старики поговаривали, что когда-то очень давно этот лес был частью огромного магического королевства, но после великой катастрофы магия ушла, оставив после себя лишь опасные руины и странных тварей.
Тарион подошёл к общему колодцу, который располагался в центре деревни. Там уже стояло несколько местных жителей. Среди них был старый кузнец Бернард и тётушка Марта, местная сплетница.
— Доброе утро, — тихо и вежливо поздоровался Тарион, пытаясь дотянуться до тяжёлого железного ворота колодца.
Бернард, грузный мужчина с покрытым копотью лицом, лишь мельком взглянул на мальчика и хмыкнул.
— А, это ты, Грейвинд-младший. Отойди-ка, не ровен час, упустишь ведро в шахту, лови его потом. Станешь взрослее, тогда смело можешь поднимать, — кузнец отодвинул Тариона мощным плечом, и сам крутанул ручку. — Слышали, что на болотах творится? Охотники говорят, вода там закипела посреди ночи. Синим пламенем горела, словно кто-то невидимый её снизу огнедышащим вулканом подпёр!
— Ой, боженьки, — запричитала тётушка Марта, прижимая руки к груди. — Не к добру это. Королевские ведьмаки из Столицы неспроста, видать, указы рассылают. Говорят, ищут кого-то. Наверное, опять колдуны недобитые объявились. Навлекут на нашу деревню невиданную беду…
Тарион стоял рядом, чувствуя, как его снова проигнорировали. Он хотел сказать, что может сам поднять ведро и он сильный, но его слова лишь тихо утонули в громких голосах взрослых. «Никому я не нужен, — с горечью подумал он, забирая наполненное кузнецом ведро. — Для всех я просто маленький Тари, который постоянно путается под ногами».
По дороге домой ведро казалось невероятно тяжёлым. Вода плескалась, заливая его старые штаны, но Тарион упрямо шёл вперёд, сжав зубы и глядя на горизонт, где Серые холмы встречались с небом. В его голове зрела шальная, беспокойная мальчишеская мысль. «Я докажу им. Докажу маме, Аллану, всей деревне, что я могу сделать что-то важное. Сегодня же пойду в Вересковый лес. На старую просеку. Там никто не ходит, потому что боятся сказок. А я не боюсь. Я наберу столько сухого валежника, что нам хватит на всю зиму. Мама сама увидит, какой я помощник».
Когда он вернулся в дом, каша уже стояла на столе. Аллан быстро ел, торопясь лечь спать после тяжёлой смены. Близняшки шумно возили ложками по тарелкам, то и дело толкая друг друга локтями под строгим присмотром Марии.
Тарион молча поставил ведро в угол и сел за стол. Мать положила ему его порцию — жидкую, полупрозрачную овсянку без капли масла.
— Ешь быстрее, — строго сказала она. — Сегодня нужно перестирать всё бельё, пока дождь не пошёл. Аллан будет спать, так что сидите в комнате тихо. Тарион, после еды возьмёшь верёвку и пойдёшь к опушке леса.
Наберёшь веток для растопки. Только к самому лесу не приближайся! Крутись возле старой изгороди. Понял меня?
— Понял, мам, — буркнул Тарион, усердно изучая дно своей миски. Внутри него всё ликовало. Мать сама посылала его за дровами! Конечно, она велела крутиться у изгороди, где давно уже все собрали до последней щепки. Но он-то знал, куда пойдёт на самом деле. Он пойдёт дальше. Туда, куда взрослые ходить боятся.
После завтрака, когда Аллан ушёл в спальню и оттуда вскоре донеслось его тяжёлое, усталое сопение, Тарион начал собираться. Он взял старую холщовую сумку, прочную пеньковую верёвку и тихонько направился к двери.
Мама Мария в этот момент стояла спиной к нему, отмывая большой чугунный котелок. Её пучок волос немного съехал набок, а плечи тяжело вздымались от каждого движения. На секунду Тариону стало жалко её. Ему захотелось подойти, обнять маму, пообещать, что всё будет хорошо. Но он вовремя вспомнил её строгий тон и удержался. «Вот принесу дрова — тогда и обниму», — решил он.
— Я ушёл, мам, — тихо сказал он, приоткрывая дверь.
— Помни, что я сказала! К лесу ни шагу! — не оборачиваясь, крикнула Мария. — Если узна́ю, что ослушался, буду тебя наказывать. Слышишь меня, не смей самовольничать!
Тарион закрыл дверь и облегчённо вздохнул. На улице ветер стал ещё холоднее, но мальчика это не пугало. В его груди разгорался нешуточный азарт. Он чувствовал себя героем из старых баллад, которые иногда пели бродячие музыканты на ярмарках. Тем героем, который идёт вопреки запретам взрослых, чтобы спасти свою семью от холода и голода. В этот момент он был абсолютно уверен в своей правоте: истинно упорство упрямых детей, когда желание доказать свою значимость затмевает любой здравый смысл.
Он быстро миновал окраину деревни, прошёл мимо покосившейся старой изгороди, о которой говорила мама. Как он и ожидал, собирать здесь было нечего — земля была чистой, словно её аккуратно подмели веником. Тарион, не колеблясь ни секунды, повернул в сторону Верескового леса.
Тропинка, ведущая в чащу, постепенно сужалась, пока совсем не исчезла под густым ковром увядающего вереска. Фиолетовые цветы, тронутые первыми заморозками, выглядели как хрупкие стеклянные колокольчики. Стоило Тариону сделать несколько шагов под навес вековых дубов, как окружающий мир резко изменился.
Звуки деревни — далёкий лай собак, стук кузнечного молота, крики петухов — внезапно смолкли, словно их отрезало невидимой стеной. В лесу царила неестественная, оглушительно мёртвая тишина. Даже ветер, который только что едва не сдувал с него куртку на открытом поле, здесь утих. Воздух стал плотным, холодным и каким-то серебристым, словно наполненным невидимой пыльцой.
Тарион тихо шёл вперёд, внимательно смотря под ноги. Ему везло: под огромными деревьями валялось много сухих, крепких ветвей, которые идеально подходили для очага. Мальчик присел, начал собирать их и связывать верёвкой. Его сумка постепенно тяжелела. Внутри у него росло чувство гордости. «Вот увидят! А говорили, я ни на что не годен! Я набрал отличных дров!»
Однако обычный валежник вскоре закончился. Чтобы собрать полную связку, Тариону пришлось углубиться в лес ещё дальше, туда, где деревья росли так тесно, что их переплетённые кроны почти полностью закрывали небо. Полумрак мгновенно сгустился. Мальчик почувствовал, как по его спине пробежал лёгкий мороз. Это был не холод — это было странное, покалывающее чувство, словно кто-то невидимый пристально наблюдал за каждым шагом мальчика прямо из глубины чащи.
«Может, повернуть назад? — мелькнула робкая, детская мысль. Страх, который он так успешно игнорировал в деревне, начал медленно подбираться к сердцу. — Мама ведь предупреждала…»
Но детское упрямство взяло верх. «Нет, ещё чуть-чуть. Вот ту большую ветку возьму и уйду».
Шагнув вперёд, он раздвинул колючие ветви можжевельника и замер. Впереди открылась небольшая, идеально круглая поляна. В её центре, среди бурого вереска, лежал огромный желтоватый валун, сплошь покрытый серым древним мхом.
Камень выглядел так, словно лежал здесь с самого сотворения мира. Но поразило Тариона совсем не это.
В самом центре валуна, глубоко врезавшись в её каменную плоть, торчал странный, продолговатый предмет. Это был непонятный металлический осколок, похожий на светоносный лепесток, от которого мягко отливал глубокий, лазурный свет. Вокруг осколка воздух заметно дрожал, как над костром в жаркий летний день, а во все стороны расходились тонкие, светящиеся синие нити, которые пронизывали мох, уходили вглубь камня и терялись в корнях окружающих деревьев.
Тарион затаил дыхание. Его неуёмное любопытство мгновенно вытеснило весь страх. Он никогда в жизни не видел ничего подобного. Ни в одной сказке, ни в одном рассказе стариков не упоминалось о светящихся синих камнях посреди леса.
Вдруг в тишине поляны раздался странный звук. Это был тихий, хрустальный звон, будто кто-то невидимый задел тугую струну огромной арфы. А следом за звоном донёсся шёпот. Звук шёл прямо от лазурного осколка. Голос был тихим, шелестящим, как сухие листья, но Тарион отчётливо услышал собственное имя:
«Та-ри-он… Та-ри-он Грей-винд…»
Мальчик оцепенел. Разум кричал ему, что нужно бежать, бросить дрова, сумку и мчаться назад к маме, под защиту строгого взгляда и тёплого очага. Но его ноги словно приросли к земле. Неведомая, притягательная сила влекла его вперёд. Шаг. Ещё шаг. Он медленно приближался к валуну, словно двигаясь во сне. В его мыслях вдруг пронеслись лица мамы, уставшей, с синяками под глазами, Аллана, измождённого после ночной смены, маленьких сестёр, плачущих из-за сломанной куклы. Мальчику показалось, что, если он прикоснётся к этому синему свету, все их проблемы разрешатся сами собой.
Мама больше не будет строгой, Аллан перестанет гнуть спину на мельнице, а у них дома всегда будет полно разнообразной еды. Это было наивное желание мальчика совершить чудо, спасти всех одним махом.
Он протянул руку. Его ладонь задрожала. Кончики пальцев оставались в считаных сантиметрах от вибрирующей лазурной поверхности. Воздух вокруг светоносного осколка был тёплым и приятно покалывал кожу.
Стоило его пальцам коснуться холодного металла, как мир вокруг него содрогнулся.
Земля под ногами Тариона резко ушла вниз, словно поляна превратилась в падающий лифт. Оглушительный, раскатистый гул, похожий на одновременный удар тысячи громов, потряс Вересковый лес. Из камня вырвался ослепительный, светящийся лазурный столб, который с силой взмыл вверх, пробивая вековые кроны деревьев и уходя высоко в хмурое осеннее небо.
Тарион почувствовал, как сквозь его тело прошёл мощный, но безболезненный разряд неземной энергии. Это было дикое, первобытное чувство полёта. В его голове одновременно зазвучали тысячи голосов, шепчущих древние, забытые заклинания на неизвестных языках. Золотистые искорки в его глазах вспыхнули с неистовой силой, а веснушки на тыльной стороне ладоней на секунду засияли изумительно чистым золотом.
Древний валун с треском раскололся надвое, выбросив фонтан каменной крошки.
Лазурный осколок сам прыгнул в ладонь мальчика, мгновенно угаснув и превратившись в тяжёлый, круглый медальон на изящной цепочке из странного, невесомого сплава. Гул прекратился так же внезапно, как и начался, а лес снова погрузился в мёртвую, звенящую тишину.
Тарион тяжело дышал, стоя на коленях посреди разрушенной поляны. На его шее висел необычайно красивый медальон, который приятными струйками лёгкого тока согревал грудь сквозь ткань рубахи.
Он испуганно разглядывал свои руки, не понимая, что произошло. Ему казалось, что это какой-то необычайно захватывающий сон. Неуёмное упрямство и желание помочь привели к чему-то явно необычному, что выходило за рамки случайного мальчишеского приключения.
Вдруг тишину леса прорезал другой звук — далёкий, полный нечеловеческой боли и первобытного ужаса крик и кровь застыла в жилах изумлённого подростка.
Это был голос Аллана. Крик доносился со стороны Серых холмов. В нём слышалось такое отчаяние, какого Тарион никогда не слышал от своего сильного старшего брата.
А вслед за криком из чащи раздался тяжёлый, глухой топот огромных лап, стремительно приближающийся к поляне, где в полном одиночестве стоял напуганный мальчик.
Глава 2.
Шепот Верескового леса и тайны прошлого
Лазурный осколок, ставший теперь тяжелым круглым медальоном, мягко и ритмично пульсировал на груди Тариона, словно внутри него билось живое, но очень маленькое сердце. Мальчик все еще стоял на коленях, уткнувшись ладонями в разверзшуюся, парящую землю, которая пахла озоном, паленой шерстью и старой, застоявшейся сыростью — так пахнет в древних, заброшенных склепах, куда веками не проникал солнечный свет. Гул в ушах постепенно утихал, оставляя после себя тонкий, навязчивый звон, но на смену ему шел другой звук. Звук, который заставил волоски на голове испуганного отрока встать дыбом и вызвал липкую волну первобытного страха.
Тяжелый, глухой топот. Земля под коленями Тариона мелко дрожала в такт этому бегу, заставляя мелкие камешки и сухие фиолетовые соцветия вереска подпрыгивать на мху. Кусты можжевельника на самом краю поляны с сухим треском ломались, будто сквозь них, не разбирая дороги, продирался огромный разъяренный бык. Но это был не бык. Жители Каменного Ручья твердо знали суровый закон здешних мест: если из плотного, серого тумана Серых холмов выходит что-то большое, нужно бежать без оглядки и сразу молиться Богу. Здесь не водилось мирных зверей таких масштабов.
«Аллан! — диким набатом пронеслось в панических мыслях Тариона, заставив его на секунду забыть, как дышать. — Это был крик Аллана! Моего сильного, терпеливого брата... Что с ним случилось? Где он?»
Страх за брата, который всю жизнь служил для него защитой от любых деревенских бед, на мгновение оказался сильнее страха за собственную жизнь. Мальчик попытался резко встать, но его ноги были словно налиты свинцом, отказываясь повиноваться командам разума. Детская слабость, которую он так отчаянно пытался побороть в себе, снова сковала его тело в самый неподходящий момент. Медальон на груди внезапно стал горячим, почти обжигающим сквозь ткань старой рубахи, а золотистые искорки в его зелено-карих глаз вспыхнули с новой силой.
И тут случилось то, что окончательно разрушило привычную реальность изумлённого подростка.
Он услышал это. Это не был человеческий голос, не было это и привычным шумом ветра. Это был сам воздух Верескового леса, который вдруг обрел смысл, форму и четкие слова прямо в его голове. Ветер испуганно бился в кронах вековых дубов, сгибал до земли сосны, свистел между колючими ветками, и Тарион, сам не понимая как, начал различать в этом хаотичном шуме панический, шелестящий шепот.
«Беги, маленький Грейвинд! Беги, пока не поздно! Тень проснулась! Она голодна, она чувствует зов! Корни земли кричат от боли! Спрячься за старый вывернутый дуб справа, живей!»
Тарион ошалело оглянулся, его каштановые волосы растрепались от резкого порыва воздуха. Ветер не просто шумел — он физически подталкивал его в спину, указывая направление, сдувая сухие листья в сторону массивного дерева. Мальчик послушался какого-то древнего, спящего доселе инстинкта. Он перекатился через голову, больно ударившись плечом о камень, упал в густые, колючие заросли вереска и ползком вполз под массивные, вывернутые из земли корни старого погибшего дуба. Серая, растрескавшаяся кора дерева была покрыта плотным слоем влажного мха, который надежно укрыл его маленькое тело, пахнущее домашним дымом и неожиданным испугом.