ХРОНИКИ ГРЕЙВИНДА - ЭХО ЗАБЫТОЙ МАГИИ

В ту же секунду на поляну ворвалось чудовище, и всё вокруг словно окрасилось в иссиня-черные тона.

Тарион мертвой хваткой зажал рот ладонями, стараясь не то что не закричать — даже не дышать, хотя легкие уже горели от нехватки воздуха. Через узкую щель между переплетенными корнями дуба он видел все во всех ужасающих, кошмарных подробностях, которые навсегда врежутся в его память. Это был Лесной Преследователь — легендарная тварь, о которой дедушки в Каменном Ручье рассказывали страшные сказки долгими зимними вечерами, когда угли в очаге начинали гаснуть. Но сказки не передавали и сотой доли того ужаса, который источало это существо.

Монстр напоминал огромного, чудовищно изломанного волка размером с хорошую ломовую лошадь. Его шкура была соткана не из шерсти, а из переплетенных гнилых корней, черной болотной грязи и острых осколков темного сланца, которые тускло поблескивали в полумраке чащи. Вместо глаз у чудовища горели два мертвенно-желтых уголька, источавших слабый дым. Огромная пасть, усаженная острыми сколами кремня вместо зубов, тяжело открывалась, выпуская клубы серого, зловонного пара, от которого мгновенно пожухла и пожелтела трава у его лап. Его движения были неестественными, дергаными, будто им управлял неопытный кукловод, дергающий за невидимые нити.

Монстр остановился точно в центре разрушенной поляны, прямо там, где еще минуту назад лежал расколотый пополам валун. Он низко опустил свою массивную морду к парящей земле, шумно, с присвистом втягивая ноздрями воздух. Чудовище искало след. Оно искало источник той невероятной, чистой силы магии воздуха, которая только что взорвала вековую тишину Верескового леса и пробила тучи над Серыми холмами.

«Он ищет меня, — с леденящей ясностью понял Тарион, сжимаясь в комок под корнями. Его мальчишеские мысли путались от ужаса, стирая всю ту взрослую уверенность, которую он пытался напустить на себя дома. — Он чувствует этот медальон на моей шее. Если я издам хоть один звук, если веточка хрустнет... он разорвет меня на части. Но где же Аллан? Почему он так страшно кричал?»

Чудовище издало утробный, рокочущий рык, от которого задрожали деревья. Звук был такой силы и плотности, что с ближайших вековых сосен лавиной посыпалась сухая хвоя, а по поверхности луж пошли частые круги. Лесной Преследователь медленно, со скрипом повернул свою жуткую голову в сторону вывернутого дуба. Желтые глаза-угольки уставились прямо в ту щель, где лежал мальчик. Тарион почувствовал, как медальон на его груди стал пульсировать еще быстрее, становясь горячее и словно пытаясь предупредить своего нового хозяина о смертельной опасности. Мальчику показалось, что чудовище видит его насквозь, видит его испуганные зелено-карие глаза и дрожащие пальцы.

«Не шевелись, дитя ветра, — снова прошептал едва слышный, прохладный ветерок, пробравшийся сквозь земляные щели к самому его уху. — Мы отведем его взгляд. Замри. Стань серым камнем. Стань частью этой старой, уставшей земли. Забудь про свое дыхание».

Тарион зажмурился так сильно, что в глазах поплыли цветные круги. Он изо всех сил постарался мысленно раствориться в темноте своего подземного убежища, забыть о страхе, думать только о маме, которая сейчас, наверное, строго стучит ложкой по столу, призывая близнецов к порядку, о маленьких сестрах Эмме и Кларе, которые ждут его дома с охапкой дров. Он заставил себя поверить, что он — лишь продолжение этого старого дуба.

Внезапно сильный, яростный порыв ветра ворвался на поляну с противоположной стороны, словно живое существо, решившее вступить в бой за жизнь мальчика. Ветер с шумом закрутил сухие листья, поднял в воздух целое облако фиолетовых лепестков увядающего вереска и с грохотом ударил по густым кустам на противоположном краю чащи. Мертвые, сухие ветви хрустнули там так громко и отчетливо, будто сквозь них в панике бежал крупный олень или человек.

Желтые глаза монстра мгновенно переключились на этот внезапный шум. Поверив искусному обманному маневру лесного ветра, Лесной Преследователь издал яростный, глухой рев и огромными, тяжелыми прыжками бросился в глубь леса, уносясь прочь от поляны. Треск ломающихся деревьев и топот его каменных лап быстро удалялись в сторону каменистых круч Серых холмов, оставляя за собой лишь шлейф болотной вони.

Тарион подождал еще несколько тяжких минут, прежде чем решился наконец открыть глаза. Его руки и ноги дрожали так сильно, что он едва смог выбраться из своего узкого убежища, цепляясь курткой за корни. Весь его комбинезон был испачкан в черной грязи, лицо горело от царапин, а сердце всё еще пыталось пробить грудную клетку.

— Спасибо... — тихо, одними сухими губами прошептал мальчик, глядя на колышущиеся верхушки деревьев, которые постепенно успокаивались. В ответ листва мягко, едва слышно зашумела, словно принимая его благодарность.

Но расслабляться и поддаваться детской слабости было нельзя. Страшный крик Аллана все еще стоял у него в ушах, выжигая изнутри все остальные мысли. Тарион схватил свою холщовую сумку и веревку, которые чудом не выронил во время падения, и, забыв про собранный валежник, бросился бежать по едва заметной тропинке назад, к опушке леса, граничащей с подножием Серых холмов.

Каждый шаг давался подростку с огромным трудом. Его небольшое тело, не отличавшееся богатырским сложением или высоким ростом, не было приспособлено к таким сумасшедшим забегам по пересеченной местности, где из земли то и дело торчали острые камни и коварные корни. Непослушные каштановые волосы намокли от пота и лезли в глаза, дыхание со свистом вырывалось из груди, а в боку немилосердно, остро кололо. Но мысль о том, что старший брат, его неизменная опора, находится в беде, гнала его вперед, заставляя преодолевать физическую немощь.

Аллан всегда защищал его в деревне. Когда местные мальчишки, сытые и наглые сыновья зажиточных крестьян, смеялись над старой одеждой Тариона или над его детской наивностью, Аллан всегда вырастал за его спиной — огромный, светловолосый, спокойный и надежный, как вековая скала Каменного Ручья. Он никогда не распускал руки без причины, но одного его строгого взгляда серых глаз хватало, чтобы обидчики ретировались. «Теперь моя очередь быть сильным, — упрямо думал Тарион, вытирая слезы обиды и страха на бегу. — Я должен успеть. Я обязан его спасти, чего бы мне это ни стоило».

Он на полной скорости выбежал на каменистую опушку леса, где плавные вересковые поля резко сменялись крутыми, серыми склонами холмов. Плотный, холодный туман висел здесь рваной, зловещей пеленой, скрадывая очертания скал и делая мир вокруг похожим на призрачное королевство. И прямо у подножия первой, самой высокой скалы, возле заброшенной каменоломни, Тарион наконец увидел знакомую фигуру.

— Аллан! — закричал мальчик, окончательно срывая голос и переходя на хрип.

Высокий светловолосый парень сидел прямо на холодном, сыром валуне, неестественно подогнув под себя правую ногу и крепко сжимая ее обеими руками. Его старая рабочая куртка была разорвана на плече до самой кожи, лицо в утреннем полумраке казалось бледным, как кусок мела, а на лбу, несмотря на холодный ветер, выступили крупные, блестящие капли пота. Рядом на каменистой земле лежала тяжелая железная кирка с треснувшей деревянной рукоятью — инструмент, который он тайком взял на мельнице в надежде подработать на каменоломне в свои редкие часы отдыха.

— Тари?.. — Аллан с трудом поднял голову, его светлые пряди слиплись от пота. В его серых глазах, всегда таких уверенных и взрослых, сейчас отразился самый настоящий, неподдельный страх. — Что ты здесь делаешь, братишка?.. Я же... я же просил тебя близко не подходить к лесу! Ты видел это?.. Ты видел этот проклятый свет? Земля заходила ходуном, будто мир рушится! А потом... прямо из тумана выскочило это адское отродье. Оно пронеслось совсем рядом...

Тарион на мгновение застыл, пораженный тем, каким беспомощным сейчас выглядел его старший брат. Это зрелище больно резануло по сердцу — его личный ориентир силы и уверенности был сломлен. Мальчик подбежал к брату и резко упал перед ним на колени, не обращая внимания на то, как острые камни впились в его неокрепшие суставы.

— Я видел его, Аллан. Оно было на моей поляне, совсем близко. Что с твоей ногой? Оно тебя ранило? Скажи мне!

— Нет, к счастью, нет... — Аллан болезненно поморщился, его челюсти сжались так сильно, что на щеках заиграли желваки, когда он попытался слегка пошевелить ступней. — Я работал здесь, когда услышал этот жуткий грохот в глубине чащи. Земля качнулась, и туман с холмов повалил такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Я испугался за тебя, бросил кирку и побежал к лесу... Но нога соскользнула на мокром сланце, и я всем весом провалился в глубокую расщелину. Сустав... кажется, я его вывернул или сломал. Думал, что мне конец, когда из чащи раздался этот утробный рык. Я кричал от боли и от злости, что не могу даже подняться, чтобы защититься... Но монстр почему-то пронесся мимо, словно его внимание отвлек какой-то сильный шум в другой стороне.

Тарион с трудом сглотнул подступивший к горлу тяжелый комок. Он прекрасно знал, что именно отвлекло Лесного Преследователя. Точнее, кто срежиссировал этот спасительный маневр. Но сейчас, глядя на бледное лицо брата, было не ко времени рассказывать фантастические истории о говорящем ветре и древних духах. Детский разум Тариона понимал: нужно действовать, а не рассуждать.

— Давай, вставай. Обопрись на меня, слышишь? — Тарион решительно подставил свое небольшое плечо под массивную руку старшего брата, упираясь ногами в скользкие камни.

Аллан посмотрел на брата с явным удивлением, сквозь которое проглядывала добрая тень уважения. Тарион всегда казался ему ребенком, которого нужно опекать, контролировать и отчитывать за мелкие шалости. Но сейчас в зелено-карих мальчишеских глазах горела такая взрослая, непреклонная решимость, а черты его приятного лица так заострились, что Аллан лишь послушно и тяжело кивнул. Он с трудом поднялся, превозмогая вспышку боли, и навалился всей своей массой на плечи младшего брата.

Тарион сильно пошатнулся, его колени подогнулись, а зубы заскрипели от нечеловеческого напряжения. Ему казалось, что его сейчас просто раздавит, но он упрямо выпрямил спину, удерживая равновесие. Он не позволит брату остаться здесь, в тумане, где рыщет каменный волк.

— Медальон... — Аллан вдруг прищурился, его серые глаза сфокусировались на странной круглой вещи, которая выбилась из-под ворота грязной рубашки Тариона во время движения. От неё все еще исходило едва заметное, призрачное лазурное свечение, пульсирующее в такт дыханию мальчика. — Тари... что это у тебя на шее? Откуда ты взял эту богатую побрякушку? Мы же нищие...

— Дома, Аллан. Все разговоры дома. Мама должна это увидеть, она поймет. Нам нужно уходить отсюда, пока туман снова не сгустился и эта тварь не вернулась по нашим следам.

Путь назад до Каменного Ручья показался Тариону настоящим кругом ада. Каждый шаг давался с трудом, тяжелое тело Аллана давило на него, а мокрая одежда липла к телу, вызывая озноб. Деревенские улицы, обычно сонные в это время, теперь встретили их тревожным, сердитым шумом. Жители Каменного Ручья целыми группами стояли у своих порогов, бурно и испуганно обсуждая недавнее землетрясение и странный лазурный столб света, который на несколько секунд пробил сизые облака над лесом. Лица крестьян были хмурыми, в воздухе висело предчувствие беды. Никто из них не обратил особого внимания на двух оборванных, грязных и смертельно уставших братьев — в этом суровом краю травмы на работе и тяжелый труд были обычным делом, не заслуживающим долгих обсуждений.

Когда они наконец, обессиленные, толкнули хлипкую деревянную дверь своего крошечного дома, силы окончательно покинули Тариона. Они с Алланом громко ввалились в темные сени, со стуком ударившись о косяк.

Мама Мария мгновенно подскочила от очага, выронив тяжелое полотенце. Её бледное, уставшее лицо в один миг потеряло последние остатки румянца. Она всплеснула руками, тугой пучок светлых волос на голове слегка растрепался, а глубокие синяки под глазами казались еще темнее, проступая на коже как настоящие отпечатки вечной усталости.

— Боже мой! Что случилось?! Аллан! Тарион! — ее строгий голос сорвался на испуганный крик. Она бросилась к сыновьям, подхватывая Аллана с другой стороны и помогая усадить его на единственный крепкий табурет у старого стола.

Из спальни тут же с тихим шорохом высунулись две маленькие головы. Клара и Эмма, притихшие и не по-детски напуганные недавним грохотом земли, удивлённо смотрели на старших братьев из своего угла. Их испуганные личики, усыпанные мелкими веснушками, были измазаны слезами, а пальцы крепко сжимали края старых лоскутных одеял.

— Аллан сильно поранился? — тихо, со всхлипом спросила Эмма, шмыгая носом.

— На него напал злой лесной дух из дедушкиных сказок? — прошептала Клара, сильнее прижимая к себе одноглазую тряпичную куклу, из-за которой они еще утром так громко дрались.

— Все хорошо, маленькие, не бойтесь, — как можно спокойнее и ласковее сказал Тарион, хотя его самого все еще мелко потряхивало от пережитого шока. — Аллан просто оступился на скользких камнях у каменоломни. Мама, перевяжи ему ногу, пожалуйста. У нас ведь остались чистые холсты?

Мария действовала быстро, жестко и уверенно — суровая школа жизни научила эту одинокую женщину справляться с любыми неприятностями без лишних слез и паники. Она принесла деревянную лохань с холодной водой, осторожно обмыла быстро опухающую, синеющую лодыжку Аллана и туго перевязала ее старым, но стерильно чистым холстом. Старший брат лишь крепко стискивал зубы и до крови кусал губы, чтобы не застонать на глазах у маленьких сестер, демонстрируя мужскую стойкость.

Когда с перевязкой было покончено, и девочки, немного успокоившись под строгим взглядом матери, ушли обратно в свой угол играть, Мария медленно повернулась к Тариону. В ее серых, глубоких глазах не было привычной злости за ослушание — в них застыла бесконечная, изнуряющая тревога матери, которая на подсознательном уровне чувствует, что ее ребенок принес в дом что-то такое, что ломает их привычную, пусть и бедную жизнь.

— А теперь расскажи мне чистую правду, Тарион Грейвинд, — тихо, но с металлом в голосе сказала она, опускаясь напротив него на колени и беря его холодные, дрожащие ладони в свои сухие, мозолистые руки. — Земля дрожала так, что посуда в шкафу побилась. Синий свет в лесу... Это ведь связано с твоим походом за дровами? И... что это за вещь у тебя на груди? Ну же, не молчи!

Тарион глубоко, судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри него рушится последняя детская стена лжи. Он понял, что скрывать произошедшее от матери — строгой, но безгранично любящей их — бессмысленно и даже опасно. Он медленно запустил руку под ворот грязной рубахи и достал лазурный медальон на всеобщее обозрение, от которого, как только он оказался на свету, крошечная комната дома Грейвиндов словно погрузилась в глубокую, затяжную тишину. Лазурный металл больше не горел слепящим пламенем, но внутри его полупрозрачной глубины, словно под тонким слоем горного хрусталя, медленно переливались и кружились маленькие серебряные искры, напоминающие ночные звезды. Тяжелая цепочка, сделанная из неизвестного, невесомого материала, словно приклеенная, плотно лежала на шее мальчика, как будто была отлита именно для него.

Мария, едва увидев медальон, резко, со звуком выдоха отпрянула назад, едва не упав на земляной пол. Ее глаза расширились от дикого ужаса, а рот приоткрылся в немом, застывшем крике. Она судорожно прикрыла ладонью губы, и крупные слезы, которые эта строгая женщина так долго и упорно сдерживала внутри себя ради детей, бурным потоком покатились по ее уставшим, покрытым ранними морщинками щекам.

— О нет... — мертвенным шепотом проговорила она, качая головой из стороны в сторону. — Нет, нет, только не это... Я думала, что оно похоронено навечно под тяжестью веков. Я думала, что проклятый Вересковый лес никогда, ни за что не отдаст его обратно людям. Почему именно сейчас? За что нам это?..

Аллан, сидевший на табурете и морщившийся от боли в ноге, удивленно и тревожно переглянулся с Тарионом. Вся эта сцена пугала его не меньше, чем тот каменный волк в тумане.

— Мама? Ты... ты знаешь, что это за вещь? — не выдержал старший брат, подаваясь вперед. — Откуда у нашего героя магия?

Мария закрыла лицо ладонями, ее худые плечи мелко и часто дрожали от беззвучных рыданий. Тарион, преодолев собственное оцепенение, подошел к ней вплотную и нежно обнял ее за плечи. От мамы, несмотря на всю ее внешнюю строгость, всегда пахло домашним мылом, торфяным дымом от очага и тем самым неповторимым, родным теплом, которое защищало его в самые лютые зимние морозы.

— Мамочка, расскажи нам все, пожалуйста, — попросил мальчик, и в его голосе снова прорезались детские, умоляющие нотки. — Я слышал ветер в лесу. Он говорил со мной, он называл меня по имени! Он помог мне спрятаться от жуткого Лесного Преследователя, он увел его взгляд... Что со мной происходит? Я схожу с ума?

Мария медленно опустила руки, являя сыновьям лицо, на котором строгая маска матери окончательно уступила место глубокой, кровоточащей ране прошлого. Она посмотрела на лазурные искры Ока Бури, затем перевела взгляд на бледного Аллана и, наконец, заглянула в зелено-карие глаза двенадцатилетнего Тариона. В ее сером взоре больше не было упрека за нарушенный запрет — там застыло трагическое смирение женщины, которая поняла, что судьбу невозможно обмануть нищетой.

— Ты не сходишь с ума, мой дорогой Тари, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнесла она, и ее мозолистые ладони крепче сжали детские пальцы сына. — Ветер действительно говорил с тобой. Он узнал тебя, потому что в твоих жилах течет благородная кровь Хранителей. Пора открыть вам обоим ту страшную правду, которую я так упорно пыталась спрятать за стиркой чужого белья и штопкой лохмотьев. Вы с самого детства верили моей лжи о том, что ваш отец был простым лесорубом, трагически погибшим под каменным завалом в холмах, когда вы были совсем крохами. Это не так. Ваш отец, Эладор Грейвинд, был великим магом и последним истинным защитником Столицы Семи Башен.

Мария тяжело вздохнула, и по ее веснушчатым щекам снова покатились горячие слезы, смывая дорожную копоть.

— Двенадцать лет назад, когда темные ордена Хранителей Черного Пламени устроили заговор при дворе короля и сокрушили наш древний замок, нам пришлось спасаться бегством под покровом ночи. Ты, Аллан, тогда был совсем маленьким, четырехлетним ребенком и плакал от голода на моих руках, а ты, Тарион, родился прямо в дороге, во время страшной грозы в заброшенном каретном сарае. Разбитые тракты привели нас сюда, на самую пограничную окраину королевства. Мы надеялись, что в Каменном Ручье, среди каменистых пустошей и простых крестьян, Тьма никогда не догадается искать Хранителя Ветра. Семь лет мы жили в относительной безопасности. Отец гнул спину на каменоломнях, таская гранитные глыбы ради постройки нашего крошечного дома, а я бралась за любую грязную работу, лишь бы прокормить вас. Именно здесь, в этой глуши, у нас родилось еще одно общее чудо — ваши маленькие сестры-близняшки, Эмма и Клара.

Она обернулась на спальню, где за занавеской притихли пятилетние девочки, и ее голос опустился до леденящего душу шепота:

— Но Тьма Столицы не прощает тех, кто уносит ее тайны. Ровно пять лет назад, когда близняшки были еще грудными крохами, поисковые заклинания магов ордена все-таки выследили Эладора. Чтобы увести конную погоню от нашего порога, чтобы защитить меня, маленьких девочек и вас, моих мальчиков, отец принял свое последнее решение. Он ушел глубоко под навес векового Верескового леса и добровольно запечатал медальон Око Бури в самом древнем валуне, отдав всю свою жизненную силу и магическую кровь без остатка, чтобы закрыть след артефакта. Он умирал там ради нас в полном одиночестве. Пять лет я хранила эту тайну. Я заставляла вас жить в нищете, ела пустую овсянку без масла и запрещала Тариону даже смотреть в сторону леса, надеясь, что магия отца уснула навеки. Я думала, если вы вырастете обычными, грубыми крестьянами, то будете в безопасности от Валериана. Но Око Бури дождалось твоего двенадцатилетия, Тари. Печать Эладора сокрушена твоей собственной кровью. И теперь те, кто убил вашего отца, знают, что преемник Грейвинда пробудился.

Мария медленно подняла голову, убирая ладони от лица. Она тщательно вытерла слезы краем своего застиранного передника, попыталась натянуть на лицо свою привычную строгую маску, но маска вышла горькой и надтреснутой. Она долгим, пронзительным взглядом посмотрела в зелено-карие зрачки Тариона, затем перевела взор на бледного Аллана.

Комната Грейвиндов словно погрузилась в глубокий полумрак, несмотря на то, что на улице был полдень. Даже близняшки в своем углу полностью затихли, перестав шуршать игрушками и внимательно прислушиваясь к каждому слову матери. Тарион слушал мать, боясь шелохнуться или пропустить хоть единый звук. В его маленькой голове, словно кусочки сложного витража, наконец-то начали складываться воедино все странности его короткой жизни. А необычные зелено-карие глаза, золотистые искры, которые он порой замечал в зеркале во время сильных гроз, его необъяснимая, тонкая связь с природой, когда он заранее знал, с какой стороны подует ветер, — все это не было ошибкой природы. Это было великое и опасное наследие его отца.

— Но магия отца не уснула окончательно... — тихо, со звоном в голосе произнес Аллан, переводя тяжелый взгляд со сломанной кирки на младшего брата. — Она просто ждала, пока Тарион не достигнет нужной зрелости?

— Древняя магия воздуха всегда выбирает преемника исключительно по прямой линии крови, — Мария протянула свою руку и нежно, с нетипичной для нее мягкостью коснулась веснушчатой щеки Тариона. — Несколько дней назад тебе исполнилось двенадцать лет — возраст первого духовного созревания мага. Твоя собственная, пробудившаяся кровь вошла в резонанс с артефактом отца и сокрушила печать Эладора. Но это значит... о боги, это значит, что древняя защита пала! И не только несчастный Лесной Преследователь на поляне почувствовал этот мощный всплеск силы. Те темные твари и маги, что безжалостно убили твоего отца, Хранители Черного Пламени в Столице... они теперь тоже знают, что Око Бури проснулось и находится в руках нового хозяина.

В тесной комнате дома Грейвиндов повисла тяжелая, почти осязаемая гнетущая тишина. Тарион молча смотрел на свои ладони, покрытые мелкими мозолями от домашней работы и грязью Верескового леса. Значит, его отец не был трусом или простым бедняком — он был великим героем, пожертвовавшим собой ради них. Но этот внезапный дар теперь ставил под смертельный удар всю его семью, которую он так отчаянно хотел защитить. Если Хранители Черного Пламени или темные монстры придут в Каменный Ручей, они камня на камне не оставят от их крошечного дома, уничтожат и маму, и покалеченного Аллана, и маленьких, беззащитных близнецов.

«Я не позволю им навредить моей семье, — с небывалой для него ранее жесткостью и взрослой решимостью подумал Тарион. В его добром, веснушчатом лице проступили фамильные черты отца — упрямство и отвага. — Я найду способ подчинить себе этот ветер. Я защищу их всех, даже если мне придется сразиться со всей Столицей».

Вдруг лазурный медальон Око Бури на его груди резко, болезненно вспыхнул слепящим синим светом. Серебряные искры внутри него закружились в каком-то бешеном, безумном вихре, превращаясь в сплошную полосу сияния. Тарион почувствовал, как мощная волна леденящего холода прошла по его позвоночнику, сковав тело. В его детском сознании перед глазами на мгновение с пугающей, кинематографической четкостью вспыхнула ужасающая картина: темные, заброшенные и глубокие шахты Серых холмов, где в полной, беспросветной темноте медленно, один за другим, открывались тысячи желтых, мертвенно-светящихся глаз Лесных Преследователей и тварей похуже. Земля там кишела ими. И чей-то чужой, замогильный, леденящий душу шепот отчетливо произнес в его голове:

«Мы уже близко... Мы идем за твоей кровью, маленький Грейвинд...»

Тарион громко, испуганно вскрикнул и судорожно схватился рукой за медальон, прерывая контакт. Жуткое наваждение мгновенно исчезло, оставив после себя лишь холодный пот на спине.

И в этот самый драматичный момент снаружи их дома, со стороны деревенской площади, раздался сильный, полный смертельного ужаса крик местного старосты, а вслед за ним над Каменным Ручьем яростно, часто и оглушительно зазвучал медный набатный колокол, призывающий всех мужчин и жителей немедленно хвататься за оружие. На Каменный Ручей шла Тьма.