Власть демона

— Тренируюсь! — Карим тоже немного сбавляет тон, но теперь всем своим видом выражает обиду.

— Я была в твоём зале. Там явно давно никто не появлялся.

Мальчишка отводит взгляд:

— Я тренируюсь в землях бескрылых. Это безопасней.

— Безопасней?

— Да! Майлз предоставил мне своего смеска, который умеет решать все вопросы по поводу денег и документов. А мои друзья-бескрылые нашли бескрылого, который умеет решать любые вопросы в их мире при наличии денег и документов. И единственный крылатый, которому известно о моих занятиях, — это мой ликтор, который дал мне настоящую клятву.

— А твой тренер?

— Тренер у меня тоже бескрылый. Но он выдающийся у людей мастер и учитель танца. А ещё влюблён в меня как в своего бога и не бросит, даже если его вознамерятся убить! А тот «истинно верный» учитель, которого мне нашёл дед, трусливо сбежал ещё до заката в день, когда был убит Творец! И ликтор, которого он мне нашёл, тоже сбежал!

Гнев Халиды отступает. Её явно очень обрадовало, что брат не настолько беспечен, как это выглядит для всей академии. Она даже кивает мне с благодарностью, явно приписывая эти достижения мне, а не брату. Впрочем, я тоже, наверное, испытал бы настоящую гордость, что мой юный Асмодей в действительности не теряет времени зря. Обязательно испытал бы, если бы смог отойти от предыдущего его заявления.

— И как твои успехи в освоении меча, брат?

Карим вздыхает:

— Немного... хуже, чем должно было быть. Я пропустил некоторое время, когда тут всё было совсем опасно... Но стены уже не ломаю. — Карим вскидывает глаза на сестру. — Но если я скажу деду, он тут же потребует вернуть меня в аллод и этим выдаст всем. Меня убьют, не успею дойти до ворот, прямо в академии!

Халида фыркает:

— Дед не станет объявлять о тебе всем, только главам глубинного оптимата.

Карим криво усмехается:

— Ага, Майлзу докладывают все решения, принимаемые на собраниях всех четырёх оптиматов, в тот же день. Как думаешь, сестрёнка, он один такой в академии? Четверых сенатских донов здесь уже убили. И Майлз уверен, что дикая Габриэль к этому непричастна. А значит, это сделал кто-то из взрослых малых мечей. Ведь чтобы убить крылатого, нужен меч. А теперь подумай, что будет, если вдруг выяснится, что этот самый меч всё это время был у глубинного оптимата? Дед ничего не понимает в происходящем! А Майлз понимает. И я останусь с ним. — Он ловит мой укоризненный взгляд и добавляет с меньшим напором: — И ты должна будешь дать мне клятву тайны, до того как уйдёшь отсюда.

Халида удивлённо приподнимает бровь:

— Карим, я женщина! Женщины не дают клятв.

Он фыркает в ответ:

— А ещё они не врываются с криками в мужские комнаты. Даже к младшему брату.

Донна Иштар примирительно улыбается:

— Хорошо, я дам тебе клятву, брат, но ты позволишь мне рассказать о твоих крыльях деду. — Карим хочет возмутиться, но сестра останавливает его жестом и добавляет: — Я лично схожу домой и смогу убедить его никому не раскрывать твою тайну. Просто успокою. Он послушает меня! Я буду очень убедительна.

Перед тем как ответить, мальчишка глядит на меня, и я киваю ему одними глазами. Старейшина Иштар нам нужен в союзниках, а не в противниках.

В это время справа у окна громко падает на пол какая-то ваза. На карнизе сидит знакомая мне сплюшка с запиской. Птица абсолютно мокрая. Не знаю, что там такое Габриэль делает, но за окном творится настоящее буйство стихии.

Я встаю, забираю у птицы письмо, разворачиваю его. «Сейчас» — одно слово без подписи. Но она и не нужна, эту птицу Габриэль подарил я. И я аккуратно заблокировал сознание птахи не даваться в руки никому, кроме нас двоих. Так что... меня уже ждут.

29. Младший брат

Халида очень внимательно смотрит на записку в моих руках. Ну да, я не смял её в какую-нибудь пуговицу или бусину, присоединив к своей одежде, как обычно делаю это с любыми посланиями. Даже не пытаюсь, потому что знаю, что не способен изменить материю, несколько минут назад изменённую великим мечом. И если я сожгу эту самую записку на глазах внимательной донны Иштар, вопросов только прибавится.

Впрочем, вслух она ничего не говорит. И требуемую братом клятву произносит без возражений. И к моим объяснениям о том, как важно хранить тайну, в которую сейчас посвящены буквально только мы и наши центральные ликторы, тоже, кажется, прислушивается.

А вот потом, чуть смущаясь, спрашивает:

— Дон Драгон, ваша матушка уже два месяца как написала мне, что вы решили вопрос безопасности аллода вашего клана. Собственно, я и не сомневалась, что так будет, просто меня всегда учили, что донна должна беречь себя и отходить в сторону при опасности. И... — она опускает глаза, прикрываясь ресницами, — я понимаю, что ваши договоры и союзы секретны и, возможно, обществу знать о них пока не следует. Но всё-таки, когда вы уже начнёте вновь ухаживать за мной?

Это плохая тема для разговора. А учитывая раздрай, который до сих пор стоит во мне из-за услышанного, я даже не сразу соображаю, какими картами всё это крыть. Да, я сказал маме и бабушке по секрету, что на наш аллод небесные нападать не будут, что я заключил сделку втайне от дяди. Но сказать что-то по секрету женщинам... тем более Халиду мама считает почти своей. И только я знаю, что у меня уже есть другой договор с другой донной. Чем бы она там себя ни мотивировала к нему, для меня она моя невеста. Почти жена! Потому...

— Дело в том, донна, — я старательно ищу выход, — что вы чуть небрежно подобрали слова и ситуацию, отходя в сторону. Я не стал рассказывать об этом женщинам в клане. Тогда был период траура, и они и так были глубоко опечалены. Но сказанное вами... В таких выражениях и такое обвинение я не имею права простить. Так что, к моему большому сожалению, начать вновь ухаживать за вами я не могу. Клан не простит мне такого унижения.

Халида смотрит на меня с удивлением. Впрочем, Карим тоже. Сестра приходит в себя первой:

— Но ведь, дон, вам очень нужен союз с моим кланом?

Я улыбаюсь:

— Да, донна. Но, к счастью, ваше оскорбление можно считать личным, касающимся исключительно меня. А значит, ухаживать за вами не могу только я. А вот мой кузен, который придёт в академию буквально ближайшей осенью, может. Учитывая, что он очарован вами ещё со времён вашего визита к нам в аллод, уверен, он приложит все усилия, чтобы добиться вашего согласия. И это было бы отличным решением для наших кланов.

Понятия не имею, что там думает Оливер о Халиде, но я уже отвёл от аллода опасность быть вырезанным. Пудрю дяде мозги, рассказывая каждый месяц, как готовлю новый план по отравлению Габриэль, чтобы он не вздумал что-то решать сам и не втянул нас в большие неприятности. А ещё со временем получу для клана обратно влияние в сенате. Так что пусть кузен тоже послужит семье и хотя бы закрепит союз с кланом Асмодея.

Не знаю, видела ли сама Халида Оливера, знает ли о нём что-то, или ей просто не понравилось, что от неё отказываюсь именно я, но взгляд её готов метать молнии. Впрочем, ответить она ничего не успевает. Вмешивается Карим:

— Да, сестрёнка! Нельзя кричать на мужчину, выставляя на всеобщее обозрение его слабости. Потому что эти слабости после могут использовать его враги. Очерняя благородный образ самыми нелепыми слухами. Даже я слышал имена как минимум трёх мужчин, которым дона Драгона после твоих криков приписывают в любовники. И эти слухи настолько правдоподобны, что, не держи я его хоть раз за руку, поверил бы.

Какие бы слова ни вертелись на языке Халиды, она их проглатывает. А я стараюсь наконец завершить её визит. Меня давно ждут.

— Донна Иштар, полагаю, на сегодня достаточно откровений. А сейчас, думаю, вам пора. Я очень надеюсь на вашу убедительность в общении со старейшиной Иштар.

Халида уходит. Карим смотрит на закрывшуюся за ней дверь насупившись, а потом произносит, не поворачиваясь ко мне:

— Знаешь, у меня есть ещё одна сестра. И она тоже в следующем году придёт в академию. У твоего кузена будет выбор. Но только из них двоих!

Сказав это, мальчишка всё-таки поворачивается ко мне. Он серьёзен. Впрочем, вопрос действительно не шуточный. Чтобы доверять друг другу, нам нужна связь между нашими родами. Я одобряюще улыбаюсь:

— Да он счастливчик! — Потом, помолчав немного, всё-таки спрашиваю: — А что ты чувствуешь, когда держишь меня за руку?

Карим тоже расслабляется, снова дурашливо усмехается:

— Что ты видишь во мне исключительно младшего брата, как и говоришь. И не испытываешь в мою сторону ни капли вожделения. В моём случае это возможно, только если ты в принципе вообще не воспринимаешь мужчин как партнёров в сексе. Меня все хотят!

30. Моя женщина

Я ещё нахожу в себе силы поговорить с Каримом о том, что, возможно, всё-таки стоит помириться с дедом и привлечь его содействовать нам. Мягко намекаю, что не стоило даже пытаться втянуть низкородного клятвенника в конфликт с сестрой. Тем более что, согласно правилам своего клана, Сетх в принципе не допускает, что мужчина может в чём-то возразить старшей родственнице.

Я нахожу одну причину задержаться за другой. Мне нужно всё обдумать... В итоге к Габриэль отправляюсь уже совсем поздно.

Вокруг бушует стихия, очень созвучная тому, что творится во мне самом. Хаос, боль, страх...

Может ли быть, что то невероятное желание, которое испытывает ко мне Габриэль, — это как раз вот такая потребность мира в моих крыльях? Может! Это вообще, если подумать, самое логичное объяснение.

И что тогда будет, когда я эти крылья соберу? Или наоборот, когда развитие моего узора окончательно остановится? Потому что за последние два месяца он не добавил буквально ни одного пера. Я не понимаю, почему, и очень стараюсь не анализировать. Но это «не анализировать, будь что будет» удавалось, когда сами по себе эти мои крылья ни на что, по сути, не влияли. Вернее, влияли — на положение моего рода, место в сенате... но они не рушили мою жизнь. Не вырывали из неё нечто абсолютно необходимое мне самому. А тут...

Что, если это её отношение ко мне — только потребность мира? Если в какой-то момент она просто охладеет? Просто посмотрит в мою сторону, и в её глазах ничего не вспыхнет? Узор остановится или сложится, но потребность мира в любом случае иссякнет, и я сольюсь для неё со всей остальной массой крылатых? Их? Я... я абсолютно не согласен с таким поворотом. Эта мысль в принципе вгоняет меня в панику. Она словно пытается выдрать из моей груди меня самого!

И дело не в положении и не в политике. Не в разумном расчёте, из которого бы стоило исходить.

Потому что в этом самом разумном расчёте как раз союз с небесной донной очень непрост для меня, он буквально выкачивает все ресурсы и возможности. Не только Мойра, но и я выкладываю на игральный стол уже последние карты, вгоняю себя в рамки, которые ещё полгода назад счёл бы абсолютно неприемлемыми. Я прячусь в тени, перед всеми извиняюсь и показательно проигрываю, я даже одеваться стал так, чтобы меньше бросаться в глаза. Я сам создаю очень убедительные, как сказал Иштар, слухи, что путаюсь с мужчиной. Низкий и крайне постыдный статус. Но... я готов и дальше копать в этом направлении, без сожаления принижая себя, если за это мне достаётся страсть Габриэль.

И вообще... Да, союзы в академии неокончательны, и меня всегда учили, что считать женщину своей, доверять, можно только когда она уже входит в твой аллод женой. Но с Габриэль мне всё давно казалось решённым. Она живёт со мной как жена. Почти каждый день жаждет видеть меня в своей постели. С удовольствием рассказывает о своём детстве и тех, кто её воспитывал. Они, правда, все были бескрылыми, но ведь всё равно родичами. Тётя была родной сестрой её матери-смески. А про остальных в городе она часто говорила, что они были «одной семьёй». У неё просто не было другой родни.

И рассказы о моей семье она тоже слушает с интересом. Я, конечно, тоже стараюсь больше говорить о своём детстве, о кузенах и сестрах, иногда о маме, не задевая политики и связанных с ней старших мужчин. Но это всё равно абсолютно открытые разговоры с женой. Я даже про моих мышек ей рассказывал!

И... она ведь тоже доверяет мне. Она почти всегда первая засыпает на моём плече, маленькая и в таком состоянии абсолютно беззащитная. Разве кто-то станет в своём уме засыпать в руках чужого мужчины без всякой охраны?!

Да, она дикая. Но это моя дикая донна! Моя!

Я... мысли во мне путаются и бьются, почти как те самые волны, что сейчас с грохотом накатывают на каменный берег, каждый раз разбиваясь вдребезги.

Я не согласен! Никакие силы и потребности хоть всего мира не имеют права отбирать её у меня! Не отдам. И... только как мне защищать это моё право на эту женщину — просто ни одной мысли в голове. Габриэль — донна дикая, её ни подписанными договорами, ни другими условностями общества не удержать. Да и я сам не просто рядом её хочу, мне жизненно важно, чтобы она любила меня. Вот этой своей ненормальной, безумной любовью...

31. Бедный демонёнок

Я едва успеваю отпрянуть от просвистевшего буквально перед моим носом ножа. И... кажется, дикость моей женщины заразна. Потому что этот самый нож не возмущает меня, а наоборот. Мне этот нож и последовавший за ним довольно чувствительный удар затылком о стену говорят о том, что меня ждали. Что если я и увижу в её глазах холод, то не сегодня. Сегодня она теряла терпение и злилась, потому что жаждала меня видеть.

Её ладони под рубашкой, поцелуи... Мне это нужно как никогда. Именно сейчас! Вернее, уже давно, постоянно нужно... просто именно сейчас я осознал насколько... настолько я врос в эту женщину. Мою женщину!

Габриэль останавливается и смотрит на меня вопросительно:

— Что-то случилось?

Вот разве это может быть просто потребность мира? Нет, она волнуется за меня. Не только за то, чтобы я пришёл к ней, но и за то, что у меня на душе. Она любит меня! Дико, жарко, но это не «мотивация решительности», это стремление её души.

И да, я, конечно, стараюсь успокоить её волнения и, по сути, уйти от ответа. Но это же Габриэль, уже после всего урагана страсти, которым нас накрыло, когда она лежит у меня на груди и, казалось бы, вот-вот заснёт, она всё-таки вспоминает об этом разговоре:

— Так что там натворил Иштар, что тебя так проняло?

И... Я стараюсь ей не врать, даже по мелочам. В первую очередь, чтобы исключить возможность запутаться. Потому что боюсь, если она заметит несостыковки, даже в мелочи, у меня будут большие проблемы.

— Не натворил. Просто очень близко к сердцу принял то, что происходит у бескрылых. Сильно расстроился. Очень.

Она вопросительно приподнимает бровь, требуя продолжать. Я поправляю её волосы. Короткие... И я привык уже к тому, что они именно такие, и совсем не считаю такую длину мужской.

— У них там болезнь и страх. Женщина, в постели которой он сегодня спал, утром молилась своим богам. И Карим глубоко проникся её мольбой и в то же время осознал, что ничем не может помочь. Растерялся, запутался и невероятно расстроился.

Габриэль смеётся, но как-то по-доброму:

— Бедный демонёнок! Но знаешь, именно так и должны чувствовать мир настоящие боги. Ощущать свою ответственность за людей! Хотя, с другой стороны... Знаешь, моя бескрылая тётя всегда говорила, что люди ходят в храм и молятся не для того, чтобы кто-то решил их проблемы. А для того, чтобы поверить в себя и решить их самостоятельно. Если переиначивать это для крылатых — для того чтобы в них поверили мы. В отдельно взятого человека или в человечество в целом. В целом они очень сильные. И с болезнями справляться умеют. И просто страхом их не возьмёшь... и их проблема сейчас — это не болезнь. Это вершина айсберга, имя которому война. Просто потому что единственные крылья, расправленные над их миром, — мои! Движение без цели, разрушение, бунт...

Она замолкает. Взгляд её сейчас абсолютно серьёзный и твёрдый. Потом она снова вдруг смотрит на меня, требовательно спрашивая:

— Ты вот свои крылья чего не собираешь? Миру нужны мечи инь. Хоть один. Хоть одно чувство, кроме «разрушить всё до основания». Ну-ка покажи, сколько у тебя там пёрышек осталось докрасить!

32. Девять пёрышек

Моя Габриэль заставляет меня перевернуться на живот, а потом, усевшись верхом на мои бёдра, с особой внимательностью принимается рассматривать мои крылья.

— Хм... Девять пёрышек добавилось. Ну... нормальная скорость, конечно. Только... А это что? Вот тут пёрышко не целиком закрасилось, пятнышко осталось... Хотя закрасится, думаю.

Я слушаю её очень рассеянно, не особо вникая в слова, а просто млея от её прикосновений, её внимания, её отношения ко мне. Потому что да, она очень обеспокоена этой самой ситуацией в мире, в её взгляде читается, что всё это для неё крайне важно.

Но я в этих самых важных вопросах, в её картине, словно выпадаю из политики. Не являюсь доном враждебного оптимата. У меня какое-то совсем особое место. С большими возможностями, но и с большей ответственностью. Муж?

Когда это произошло? Почему я не заметил этого раньше?

Моя женщина водит тонкими пальчиками по моей спине от самых крыльев и до ягодиц. В какой-то момент её ладошка по-хозяйски укладывается на мою попу, а потом она шустро сползает ниже и прикусывает эту самую попу зубами.

Я выражаю протест:

— Ай! — Сворачивая крылья и роняя её рядом с собой на кровать.

Впрочем, даже упав в мои объятия, она продолжает рассуждать:

— Тоси говорит, что недостаток мечей должен сам по себе мощно форсировать развитие крыльев у тех, кто знает путь и уже двигается в этом направлении. Один меч над миром с точки зрения стабильности — это просто катастрофа. Новые мечи должны развиваться невероятно бурно. Почему тогда твои крылья развиваются медленно?

Я всё-таки притягиваю её к себе, обнимаю, легко касаясь губами её плеча и шеи.

Меч над миром не один. Их два. Что не особо существенно, потому как второй тоже янь. И этот второй меч действительно развился очень быстро, буквально как в нём появилась потребность. Рассказать моей Габриэль всё это я, правда, не могу. Это не моя тайна, а Карима. И выплыви она наружу, очень вероятно, расплачиваться придётся жизнями. То, что он прячется, — не каприз. Да и меч янь моя женщина сейчас не ищет, наоборот, ей нужен меч инь для равновесия...

И... состояние моё странное. Решительность, благодарность, радость. А ещё очень хочется доверия. Хотя бы в той части, что принадлежит только мне:

— Я не знаю секрет развития своих крыльев. Род Драгон никогда не собирал узор Люцифера. Несколько моих старших родичей пытались, у них не получилось. Я не понимаю, от чего он развивается или не развивается. Мир не может меня ускорить, потому что я не знаю путь.

33. Сила воды

Габриэль замирает, глядя на меня очень внимательно и серьёзно. Потом задумывается:

— Ну, я из Тоси про сборку мечей выбила только общие слова. Что янь — это тренировки до упада, а инь — создать идеал и стать им. У крылатых жуткий бардак в основополагающих знаниях. Даже суть некоторых мечей неизвестна. Я тут вроде как наловчилась через известных асуров её разгадывать, но Тоси ткнул меня носом, что те тоже были живыми персонами и в истории часто отличились другими, никак не связанными с крыльями поступками. Но если сравнивать, рыженько-бордовые крылья вроде же носила Венера?

Её прямота поражает и пугает, ни один крылатый никогда не стал бы с кем-то говорить на такие сугубо личные темы. Это очень интимно! Хотя... наверное, для мужа и жены в постели это как раз тема допустимая. Для абсолютно своих!

— Да. Венера, Афродита, Фосфор, Аурвандил — все эти великие мечи эпохи асуров носили мой узор.

— То есть, — моя женщина слегка запинается, смутившись, — получается, что суть этого узора любовь? Венера вроде числилась богиней любви?

Я смеюсь:

— Нет. Это, видимо, из её личных качеств. А суть, несколько мне известно, — красота.

Она подмигивает:

— То есть тебе просто надо придумать идеал красоты и стать им? По-моему, у тебя очень даже хорошо выходит.

О да, хвалить мою внешность моя женщина умеет и любит. Мне даже иногда кажется, что это доставляет ей особое удовольствие. Впрочем, она нашла во мне уже и довольно большое количество других достоинств, которые тоже часто и очень прямолинейно возносит. И иногда это действительно приятно, а иногда вгоняет меня в краску. Очень сильно.

Я аккуратно обнимаю её:

— Если бы всё было так просто. Там же три условия: состояние, чувство и действие. И, насколько могу судить по тем наборам, которые моему клану известны, всё не так прозрачно. Например...

Я на мгновение задумываюсь. После того как на моих крыльях за месяц не окрасилось ни одного нового пера, дядька поддался моим уговорам и выдал информацию по тем узорам, которые нашему клану известны. Выдал под тайну, что делиться этими знаниями можно только с семьёй. Но ведь эта женщина и есть моя семья? Я не позволю никому разорвать нашу помолвку. Я буду драться за неё! А значит, она в любом случае моя жена.

— Например, узор Валефара, у небесных он называется Цадкиил, по своей сути это «сила воды». У моей мамы он развит более чем на девяносто процентов, и в аллоде, где вся материя подчинена семье, море отвечает на все её переживания. Если мама сердится, это отлично слышно даже в горах. Кроме того, этот узор входит в микрокосм, является стихийным мечом и мечом янь. То есть, если рассуждать логически, чтобы его построить, нужны тренировки и вода. Но секрет в том, что чтобы построить этот меч, нужно о ком-то заботиться. Полностью посвящать себя этой заботе, искренне беспокоиться, переживать. Это, по сути, чувство матери к своему ребёнку. Как оно связано с водой?

Габриэль задумывается:

— Мне говорили, что глубинные уже триста лет не собирают Цадкиила именно потому, что не знают секрета сборки.

Я пожимаю плечами:

— Кто-то не знает секрета, а у кого-то, как в моей семье, этот узор не хочет приживаться. За последние сто лет мой клан пять раз брал в жёны женщин с сильно развитым узором Валефара, но у них или рождались дочери, или, как со мной, сын наследовал другой узор, который в семье уже прижился. Логика и условия этого приживания узоров, если она, конечно, есть, моему клану неизвестны. Женщина с узором Люцифера была только одна, моя двоюродная прабабушка. Прадед выбрал её наперекор семье, по любви. А её узор взял и не просто передался сыну, а прижился в клане, начал появляться даже не у прямых потомков. Так что мой клан бережно хранит секрет Валефара и ждёт, когда этот узор тоже однажды приживётся в семье. — Я стараюсь тепло улыбнуться и спрашиваю как бы в шутку: — Моя невеста ведь не станет сорить тайнами моего клана?

Впрочем, Габриэль всё равно, кажется, воспринимает этот вопрос серьёзно. Даже не фыркает, как всегда, на то, что я назвал её невестой:

— Нет. Я обещаю не болтать никому о том, что ты мне рассказываешь, если ты напрямую предупреждаешь, что оно является секретом. Мне важно, чтобы ты был честен со мной, а как можно быть честным, если опасаешься за свои тайны?!

Честным? Для этого этих самых тайн у меня слишком много. Да и не болтать — это совсем не всё, многие излишне внимательные прочтут многое в её глазах и в прямых поступках.

34. Купить секрет

Моя неугомонная женщина снова активно вертится в моих объятиях:

— Слушай, но ведь есть другие глубинные кланы, которые явно знают секрет Люцифера? Иштары! Двадцать лет назад Люцифер был именно из их клана. Я точно знаю. Твой демонёнок должен быть в курсе неочевидных условий сборки этого меча. Ты же дружишь с ним? Спроси.

Я усмехаюсь:

— Дон Иштар, конечно, периодически ведёт себя как совсем ребёнок и шокирует общественность, выдавая секреты рода, но на самом деле это очень редкое его состояние. В спокойной обстановке, не увлечённый спором, он хорошо помнит, что юный дон обязан беречь секреты семьи и лишнего не болтает.

Я даже мог бы добавить, что в момент, когда осознал, что развитие узора явно затормаживается, немного впал в панику и пытался разговорить Карима, ввести его в это самое увлечённое состояние, но... не смог. Возможно, ему этот секрет старейшина и не рассказывал, ну или взял личную клятву. Не вышло. Даже больше, я с трудом тогда свёл всё в шутку, чтобы не рассориться с Иштаром. Потому как все приличные доны знают, что такие вопросы — это очень важные секреты клана, и спрашивать про такое подло. Это только моя дикая донна может вот так лежать на мне, поглаживая пальчиками по плечу, и хмуриться:

— Дерьмовая у крылатых дружба! Доберусь до сената, заставлю умников написать учебники по всем двенадцати узорам и ввести их в обязательную программу на первом курсе. А то и сам не ам, и другим не дам. Сами вымрут, мир в могилу сведут, лишь бы тупо секреты сохранить!