Цена выхода из леса

Именно так семьи брали дощечки у межи.

— Нет, — сказала она.

Дарья повернулась к ней.

— Ты не одна решаешь.

— За Ясну — не решаю. За своё молчание — решаю.

— А дом у нас общий.

— Поэтому Устин и связал одно с другим.

— Я ничего не связывал, — сказал он. — Связь уже есть. Твой спор с цехом ослабляет моё слово перед старшими. Моё слово может защитить дом. Я назвал обмен.

— Честный обмен не всегда справедливый.

— Лес тебя этому научил?

— Лучик.

Устин взял пластинку с девятью чертами и вставил обратно в столб.

— До вечера.

— Моё «нет» не требует вечера.

— Твоё — нет. Дарьино я ещё не слышал. Яснино тоже.

Он вышел.

Дарья дождалась, пока шаги стихнут на крыльце.

— Ты спасла чужую свободу моим домом.

— Я не отдала дом.

— Ты отказалась от защиты.

— От записи, которая не остановит лес.

— Запись дала бы нам новый участок и людей для переноса!

— За семь лет Ясны и за то, что шестеро останутся с закрытой книгой.

— Шестеро могут выйти. Дом у нас один.

Ясна встала между ними.

— Мама, я сама отвечу Устину.

— Ты не знаешь, от чего отказываешься.

— Тогда расскажи без корня под ногами. Я выслушаю.

Дарья посмотрела на дочь так, словно та тоже стала частью леса: знакомой и внезапно неподвластной.

Ратибор позвал Варвару наружу. Подпорка держала, но стену надо было разгрузить. Соседи уже переносили мешки в сарай. Никто не спрашивал платы. Савел принёс доски, Олеш — два крепких козла. Жена Боривоя Злата привела корову Лозиных с дальнего выпаса, потому что Варваре было не до неё.

Помощь шла без дощечек и книги.

Но Варвара не обманывалась: если придётся разбирать дом, одной доброй улицы не хватит. Понадобятся лес, место, телеги, недели труда. Устин предлагал настоящую защиту и настоящую цену.

Ясна вышла на крыльцо с закопчённым межевым знаком в ладони. Она перерисовала девять черт углём на обломок половицы.

— Найдём остальные столбы, — сказала она. — Если линия касается девяти участков, это не только наша тайна.

Дарья стояла в дверях.

— А если остальные согласятся молчать ради домов?

Варвара посмотрела вдоль улицы. За заборами белели стены, дымились печи, сушилось бельё. Обычная жизнь держалась на земле, которую кто-то однажды отдал, а потом сделал вид, что вернул.

— Тогда они должны сначала узнать, о чём молчат.

Под кухней треснула ещё одна доска.

Корень не принял их отказ и не одобрил его. Он просто продолжал расти по старой границе.

Глава 4. Шесть имён в лесу

К полудню на столе лежали шесть вещей: ткацкий челнок, кузнечные клещи, сапожное шило, глиняная свистулька, костяной гребень и пустая полотняная сумка.

Варвара велела принести не самые дорогие вещи пропавших, а те, которых их руки касались каждый день. Дорогую рубаху можно надеть дважды в год и не знать, кто её шил. Ручка рабочего ножа помнит ладонь лучше родной сестры.

Стол поставили не в доме Лозиных. Там Ратибор снимал ещё две половицы и подводил под печь брус. Собрались в пустой солодовне у ручья. После весеннего пива она стояла прохладная, с кирпичным полом и длинными лавками. Здесь пахло мокрым зерном, старой золой и людьми, которые пришли прямо от работы.

Дарья не пришла. Она осталась сторожить вынесенное добро и разговаривать с деревенским старостой о новом участке, которого пока никто не давал. Утром сёстры обменялись только тремя словами: «Каша на печи». Варвара ответила: «Я ела». Обе солгали.

Ясна сидела у края стола с листами бересты. Перед ней лежали уголь, костяное перо и нож для подчистки ошибок. На первом листе она вывела шесть имён.

Марена. Боривой. Тиш. Клим. Велена. Радогост.

— Не пишите про человека всё подряд, — сказала Варвара семьям. — Нам нужно понять, без чего он не сможет жить и работать. И что умеет только он, а что можно передать другому.

— Ты уже цену им выбираешь? — спросила Злата, жена Боривоя.

— Нет. Выбирать будут они. Если захотят выходить раньше весны.

— А мы тогда зачем?

— Чтобы не предложить им отдать то, последствий чего они из леса не видят.

Злата сжала губы. Рядом с ней стояли два сына, оба взрослые, оба шире отца в плечах. Кузница без Боривоя не умолкла: старший сын, Молчан, с рассвета правил ободы для телег. Но звон выходил неровный, будто молот спорил с наковальней.

На дальнем конце стола Олеш вертел в пальцах челнок Марены. Из выемки торчала красная нитка. Он пришёл один. Их дочери-близнецы остались дома присматривать за младшими, и Варвара не знала, сказал ли он им правду или опять пообещал, что мать вернётся к ужину.

Семьи рассаживались не по именам, а по старым дружбам и ссорам. Мать Клима отказалась сидеть рядом с сапожником Горыней, у которого сын служил цеху. Сестра Велены принесла с собой грудного ребёнка и всё время качала его ногой в плетёной зыбке. За Радогоста пришёл только сосед, мельник Дрозд. Сам Радогост жил один, а его дальняя родня была за три дня пути.

Тишевы клещи принёс Ратибор. Они оказались не кузнечными, как сначала решила Ясна, а щипцами для правки пил. Тиш обходил лесорубные артели, разводил зубья и знал по звуку, где полотно поведёт вбок.

— Начнём с Марены, — сказала Варвара. — Что она умеет такого, чего нельзя потерять без тяжёлого вреда?

Олеш ответил сразу:

— Ткать.

— Это слишком широко.

— А лесу не всё равно?

— Не всё. Лучик отдал не всякий свист. Он может дуть в глиняную птицу и тихо насвистывать без пальцев. Лес взял точное движение и вместе с ним то, чего мы не сумели назвать: как докричаться до отца через мельничный шум.

Дрозд опустил глаза. Он первым рассказал Лучику, что мальчик больше не сможет подавать отцовский сигнал. Варвара заметила, как мельник спрятал большие руки под стол.

— Значит, надо сказать точнее, — произнёс Олеш. — Марена умеет ткать полотно ровно, без косины.

— Если отдаст это, чем будет кормить детей?

— Она ещё узоры умеет.

— Узорами зимой не укроешься, — сказала с лавки старая пряха.

— Её узорные пояса в город берут дороже трёх холстов.

— Берут, когда купцы приходят. А холст нужен всегда.

Олеш положил челнок. Дерево стукнуло о стол громче, чем требовалось.

— Я не говорю отдавать ровное полотно. Ты спросила, что умеет.

— Хорошо. Ясна, пиши отдельно. Полотно без косины. Узорные пояса. Что ещё?

Голоса поднялись сразу. Марена различала на ощупь льняную и конопляную нить. Умела насаживать основу одна, хотя обычно для этого звали двух помощниц. Восстанавливала узор по обрывку не шире ладони. Красила нить ольховой корой так, что коричневое не сходило после дождя. Находила слабое место в холсте, проводя ногтем поперёк ткани. Завязывала свадебный узор Кромки — не просто набор ромбов, а порядок, который менялся для каждого рода.

— Этот узор она придумала? — спросила Варвара.

— От бабки взяла, — ответила пряха.

— Тогда его знает кто-то ещё?

— Части знают многие. Весь — Марена да я знала. Теперь половину забуду, пока до дома дойду.

На бересте выросло семь строк. Варвара смотрела на них и чувствовала не облегчение, а страх. Каждое узкое умение тянуло за собой другие. Отнять восстановление узора — лишить Марену дорогих заказов. Отнять свадебное плетение — оставить деревню без знака, который женщины узнавали на рубахах своих матерей. Можно было сказать, что без такого знака живут. Можно было также сказать, что без могильного камня мать остаётся матерью. Это не делало утрату малой.

— Что из этого она сама считает своим главным умением? — спросила Ясна.

Олеш не ответил.

— Ты её муж, — сказала пряха. — Неужто не знаешь?

— Знаю, что она работает с утра до ночи. А что у неё главное, она сама скажет.

Варвара кивнула.

— Вот это и запиши крупно. Мы можем назвать последствия. Решить вместо неё не можем.

Олеш выдохнул, будто ему позволили снять с плеч чужой мешок. Варвара поняла: он боялся не только за Марену. Боялся вернуться к детям с ответом, что сам выбрал, какую часть их матери оставить лесу.

Перешли к Боривою.

Злата подвинула клещи к себе, хотя они принадлежали не ему.

— У моего мужа руки знают железо, — сказала она. — Другого тут не напишешь.

— Придётся написать.

— Устин написал бы.

— Тогда позови Устина.

Злата вскинула голову. Варвара пожалела о резкости, но не взяла слова назад. Утром цех выставил у межи ещё две дощечки. На одной семье Боривоя предлагали отдать четверть кузницы за совет. На второй уже стоял знак согласия — кривой крестик Молчана.

Старший сын покраснел.

— Я не кузницу отдал. Только будущий навес и работу отца на два месяца.

— Отец согласился? — спросила Ясна.

— Он в лесу.

— Значит, нет.

— А если он там умрёт, пока мы спрашиваем согласия у воздуха?

Слова ударились о стены солодовни. Ребёнок Велены заплакал. Его мать подхватила зыбку и прижала к груди.

Варвара дождалась тишины.

— Устин может войти и говорить с Боривоем сам. Договор за совет заключаете вы, и это ваш выбор. Но лес возьмёт умение только у Боривоя и только с его согласия. Мы сейчас пытаемся не принести ему один готовый ответ.

— А сколько ответов принесём? — спросил Молчан.

— Столько, сколько успеем проверить.

— Пока вы проверяете, вода у него кончится.

— Вчера мы оставили бурдюк у зарубки.

— У зарубки, а не у отца.

В этом он был прав. Варвара почувствовала на языке вчерашний сухой хлеб. Она велела оставить припасы там, где слышался стук, но лес удвоил звук. Вода могла стоять в десяти шагах от Боривоя или в половине дня.

— Сегодня войдём снова, — сказала она. — Но если пойдём к Боривою, не найдём остальных. Поэтому надо знать, чей след видели где.

Она положила на стол карту, нарисованную утром Ясной на четырёх сшитых кусках бересты. Это была не карта леса — Лес Отдающий не терпел прямых линий и переставлял тропы. На ней были знакомые места у границы: кривой вяз, камень с белой жилой, сухой овраг, две поляны и ручей. Между ними Ясна оставила пустоту.

— Боривой стучал с двух сторон, — продолжила Варвара. — Значит, один звук не поведёт. Что он мог сделать ещё?

Молчан ответил первым:

— Он умеет менять звон. Молотом по обуху — три коротких, по наковальне — один долгий.

— В лесу у него есть молот?

— Брал малый. Корни для угля осматривал.

— А если молот потерян?

Злата вдруг подняла ладонь и постучала ногтями по столу: два раза быстро, потом один раз медленно.

— Он зубами так щёлкает, когда руки заняты. Меня зовёт. Меня это всегда бесило.

На её лице впервые за утро появилось что-то кроме злости. Не улыбка, а след улыбки, оставленный многими годами.

— Пиши, — сказала Варвара. — Семейный сигнал зубами. Не цена. Примета для поиска.

Они разделили Боривоевы навыки. Держать ровный жар по цвету углей. Узнавать трещину в железе по звону. Варить мягкое железо с твёрдым. Ковать обод без лишнего шва. Править лемех так, чтобы тот не уводил плуг. Подгонять подкову к копыту, не обжигая мякоть. Ни одно не оказалось лишним.

— Подковы может делать Молчан, — сказала Злата.

— Могу, — подтвердил сын. — Медленнее.

— Ободы тоже.

— Не все.

— Значит, научишься.

— Мать, если отец отдаст жар, он не сможет учить. Он будет смотреть на уголь и не понимать, когда железо готово.

Злата прижала клещи к груди. Это были Тишевы щипцы, чужая вещь, но никто её не поправил.

— Тогда пусть отдаст звон трещины. Железо можно осмотреть.

— Не всякую трещину видно. Лопнет обод на спуске — кто ответит?

— А если он не выйдет, кто ответит за это?

Ясна перестала писать. На бересте осталась недоведённая буква.

Варвара видела, как собравшиеся ищут взглядом старшего, судью, книгу — кого-нибудь, кто возьмёт на себя выбор. Она сама позвала их и теперь сидела во главе стола. Очень легко было сказать: отдайте редкий звон, сохраните жар. Очень легко — пока перед глазами не возникала телега с детьми на крутом берегу.

— Никакого решения сегодня здесь не будет, — произнесла она. — Мы запишем только последствия. Боривой услышит их и назовёт цену сам.

— Если сможет думать от голода, — бросил Молчан.

— Поэтому сегодня ищем его первым.

— А мою Марену второй? — спросил Олеш.

— Нет. И Боривоя не первого.

Они уставились на неё.

— Мы пойдём по следу, который найдём у межи. Если начнём назначать порядок здесь, потеряем день, бегая за лесом. Каждого придётся искать отдельно. Связка не сможет пройти одну тропу и вывести всех шестерых.

— Откуда ты знаешь? — спросила мать Клима.

— Пока не знаю. Но они вошли вместе, а вчера Боривой отзывался один. У каждой брошенной корзины корни легли по-разному. Лес уже разделил их.

Мать Клима ударила ладонью по столу.

— Тогда о моём сыне говорим сейчас. Вы всё про мастеров. А Клим что, хуже, потому что сапоги чинит?

Перед нею лежало шило с рукоятью из яблони. На ней были вырезаны четыре поперечные черты. Клим добавлял по черте после каждого года самостоятельной работы.

— Говорим, — ответила Варвара. — Что он умеет?

— Всё по коже.

— Снова слишком широко.

Оказалось, Клим выкраивал голенища, ставил заплаты, делал дратву, размягчал сыромять, снимал мерку, не касаясь больной ноги, и мог по старому сапогу понять, почему человек хромает. Последнее мать назвала пустяком.

— Он не лекарь. Посмотрит на подошву и ворчит: пятку наружу ставишь, колено береги.

— После его слов кто-нибудь менял обувь? — спросила Варвара.

— Я меняла, — сказала сестра Велены. — Он мне клин под каблук положил, когда я ребёнка носила. Спина перестала ломить.

— Мне подошву поднял, — отозвался Дрозд. — Я после того по льду не заваливался.

Ещё трое заговорили с лавок. Клим видел походку не хуже, чем Варвара — цвет больного языка. Отдать умение читать износ сапога казалось малой ценой, пока не выяснилось, что половина деревни благодаря ему не стирала колени до сорока лет.

— Но без этого он останется сапожником, — сказала мать.

— Останется, — согласилась Варвара. — Если умение действительно отделяется от кроя и починки.

— Устин знает, отделяется ли.

— Возможно.

— А ты нет.

— Нет.

Признание прозвучало хуже ошибки. Женщина отвернулась, и Варвара заставила себя не оправдываться. Открытый словарь начинался не со знания, а с мест, где его не было.

Тиш жил с младшим братом Силой. Брат долго молчал, разглядывая щипцы, которые Злата наконец вернула на стол.

— Он пилы правит, — сказал Сила. — Ещё деревья выбирает.

— Для рубки?

— Для чего угодно. Какое дерево на балку, какое на лодочную доску, какое лучше оставить. По кроне смотрит, по коре, по земле у корней.

Ратибор подался вперёд.

— Стропила на дом Лозиных он выбирал.

Варвара посмотрела на него.

— Отец говорил, сам ездил за лесом.

— Ездил. А Тишу тогда было пятнадцать, он при артели воду носил. Три сосны отвёл в сторону, сказал: сердцевина винтом. Твой отец рассердился, срубил одну назло. Когда раскололи, внутри и правда винт. Две другие оставил.

— Почему я этого не знала?

— Потому что твой отец не любил рассказывать, как мальчишка оказался прав.

По солодовне прошёл короткий смешок. Даже Сила улыбнулся. Потом провёл пальцем по губкам щипцов.

— Тиш говорит, что дерево сначала надо спросить, чем оно может стать. Глупость, конечно.

— Не глупость, — сказал Ратибор. — Я по срубу вижу форму, когда ствол уже свален. Он раньше видит.

— Может отдать правку пил, — быстро предложил Сила. — Пилы другой научится разводить.

— Научится, — согласился Ратибор. — За год. А пока лесорубы будут рвать полотно и валить дерево куда придётся.

— Ты хочешь, чтобы он дерево отдал? Его главное?

— Я хочу, чтобы он вышел. Но не буду врать, будто щипцы ничего не стоят.

Варвара отметила ещё одно семейное движение: Тиш, когда слышал знакомого, трижды скрёб ногтем по дереву. Сила знал это по их общей стене. Для леса звук мог ничего не значить, но для брата значил.

Велена оказалась не гребенщицей, как думала Варвара из-за костяного гребня, а повивальной помощницей. Гребень она носила, чтобы вычёсывать из шерсти репей, когда ходила за овцами, — сбор трав был её вторым промыслом. За последние два года Велена приняла одиннадцать родов вместе со старой повитухой и три — одна.

— Она ещё не повитуха, — сказала её сестра, укачивая ребёнка. — Но скоро стала бы.

Старая повитуха, сидевшая у двери, сухо заметила:

— Стала уже. Свидетельства только нет.

Умения Велены называли осторожнее, словно одно неудачное слово могло долететь до леса. Понимать по боли, как лежит ребёнок. Разворачивать плечо. Останавливать кровь давлением рук. Слышать, когда дыхание новорождённого вот-вот сорвётся. Успокаивать роженицу голосом. Различать безопасные и опасные схватки.

— Пусть отдаст овечьи травы, — сказала сестра. — Её без этого проживём.

— Какие именно? — спросила Варвара.

— Ну, травы. Что овцам от живота.

— Если сказать широко, лес может взять всё знание пастушьих растений. Среди них есть те же, которыми Велена останавливает кровь после родов.

Женщина закрыла ладонью рот.

— Тогда гребень. Пусть отдаст умение вычёсывать репей.

— Она умеет это как-то особенно?

— Не знаю. Все умеют.

— Лес берёт освоенное умение. То, что человек действительно умеет, понимает и может показать. Если Велена считает вычёсывание обычным движением, название может не удержаться.

— Устин сказал бы точнее.

Снова Устин. Его не было в солодовне, но деревянная книга лежала невидимо посреди стола, тяжелее всех шести вещей.

— Поэтому нам нужны его записи, — сказала Ясна.

— А пока их нет? — спросила сестра Велены.

— Пока не обещаем безопасного, — ответила Варвара.

Ребёнок у груди женщины засопел и нашёл ртом ткань рубахи. Велена помогла ему родиться. Если она отдаст даже малую часть ремесла и следующей зимой не сумеет повернуть застрявшее плечо, кто назовёт цену малой? Но если Велена останется в лесу до весны, кто примет роды у тех, чей срок придёт раньше?

Незаменимость оказалась ловушкой с обеих сторон.

Радогостова полотняная сумка была пуста, кроме нескольких крошек сушёной груши. Сосед Дрозд не знал о нём почти ничего полезного.

— Он ловушки ставит, грибы сушит, крышу может залатать. Как все.

— Как все — не значит плохо, — сказала Ясна.

— Я не сказал плохо. Я сказал: особого ремесла нет.

— Чем живёт?

— Сегодня одним, завтра другим. Весной плетни чинит, летом лодки смолит, осенью с нами на мельнице мешки таскает. Если кому работник на день нужен — зовут Радогоста.

Мать Клима фыркнула:

— Вот ему и проще. Отдаст что-нибудь одно.

Дрозд медленно повернулся к ней.

— Что именно? Он потому и жив, что умеет понемногу всё. Забери у кузнеца вязь железа — останется пять других дел. Забери у Радогоста хоть смоление лодки — зимой не заметишь, а весной ему нечем будет взять муку.

— Одно дело всегда найдётся.

— Для тебя найдётся. Ты ему работу дашь?

Женщина промолчала.

Варвара взяла пустую сумку. Ткань у ремня протёрлась, но была заштопана мелко и крепко. Возможно, шил сам Радогост. Возможно, Марена. Никто не знал.

— Кто знает его семейный знак? — спросила она.

Никто не ответил.

— Любимый зов? Песню? Как он откликается в лесу?

Дрозд потёр бороду.

— Не любит кричать. Если потерялся, садится и ждёт, пока другой подойдёт. Говорит, бегать за чужим голосом — верный способ уйти дальше.

— Разумно, — сказал Ратибор.

— Разумно в обычном лесу.

Они записали: не идёт на голос, ждёт у приметного места, оставляет три камня один на другом. Профессию назвать не смогли. Варвара велела Ясне написать: «Живёт множеством малых умений; потеря любого уменьшает число дней, когда он может заработать».

— Красиво пишете, — сказала мать Клима. — А есть ему что предложить?

— Нет, — ответила Варвара. — Пока нет.

Оставался шестой — глиняная свистулька Тиша? Варвара пересчитала предметы и поняла ошибку: Тишевы щипцы лежали перед Силой, а свистулька принадлежала не пропавшему. Лучик утром сам поставил её на стол.

— Чтобы они услышали, — объяснил мальчик, когда Варвара велела унести его домой. — Я посвищу у верёвки. Руками не могу, а птицей могу.

Шестым был костяной нож с тупым концом, который мать Клима держала на коленях. Но о Климе уже говорили. Варвара снова провела взглядом по именам.

Марена. Боривой. Тиш. Клим. Велена. Радогост.

Все шестеро были разобраны на строчки, но ни один не помещался в них целиком.

— Мы забыли не человека, — сказала Ясна. — Мы забыли спросить, зачем каждый вошёл.

Слова остановили спор.

Корзины нашли рядом, и все решили, что сборщики шли одной артелью. На самом деле Марена собирала ольховую кору для краски. Боривой искал корни старых углежогов, чтобы понять, где ставить новую яму. Тиш осматривал сухостой после бури. Велена брала кровохлёбку и пастушью сумку. Клим пошёл за берестой для колодок. Радогост нанялся нести корзины, но мог взять попутную работу.

— Они разошлись ещё до новой тропы, — сказала Варвара.

— Корзины были в одном месте, — возразил Олеш.

— Потому что лес собрал вещи у входа. Не людей внутри.

Ясна разложила карту и поставила возле каждой знакомой приметы свой предмет. Ольшаник был ниже по ручью. Старые углежожные ямы — к северу от сухого оврага. Бурелом тянулся к белому камню. Лекарственная поляна Велены лежала почти у нынешней межи, но тропа могла завернуть её внутрь.

— Клим резал бересту только с поваленных берёз, — сказала мать. — У живых не брал.

Ратибор ткнул пальцем между оврагом и буреломом.

— После грозы там легли две старые берёзы.

— А Радогост? — спросила Ясна.

Дрозд пожал плечами.

— Мог пойти с любым.

— Или остаться между всеми, — сказала Варвара.

Она представила новую тропу не дорогой, в которую вошли шестеро, а сетью, подхватившей людей в разных местах и выбросившей их корзины к одному корню. Они искали связку там, где связки не было.

Дверь солодовни открылась.

Устин вошёл один, с деревянной книгой под мышкой. Разговор стих так быстро, что стало слышно воду под мельничным колесом.

— Вы позвали половину деревни обсуждать цены, — сказал он.

— Умения, — поправила Варвара. — Цену никто не выбрал.

Он подошёл к столу, прочёл верхние строки на бересте. Лицо его не изменилось, но палец задержался над записью о свадебном узоре Марены.

— Кто назвал это безопасной потерей?

— Никто.

— Тогда зачем записали?

— Чтобы Марена знала, что потеряет.

— Если вы произнесёте название у корня, лес услышит предложение.

— Мы не станем произносить у корня без её просьбы.

— Слова распускаются быстрее осторожности. К вечеру кто-нибудь уже скажет детям, что ткачиху можно выкупить свадебным узором. Завтра Олеш крикнет это в лес.

Олеш поднялся.

— Я не стану.

— Сегодня не станешь. На шестой день голода станешь.

— Поэтому ты берёшь землю заранее? Пока люди ещё способны торговаться?

Устин выдержал его взгляд.

— Поэтому я храню записи последствий и не раздаю названия на площади.

Варвара подвинула к нему бересту Боривоя.

— Тогда исправь ошибки.

— Нет.

— Ты пришёл только запретить?

— Я пришёл сказать, что сегодня цех ведёт одну связку к Боривою. Его сын подписал условие.

Молчан встал рядом с матерью.

— Я пойду.

— Нет, — сказал Устин. — Родной голос заставит его выбирать быстрее. Пойдут двое цеховых, я и Ратибор как независимый свидетель.

— Ратибор в нашей связке, — сказала Ясна.

— Верёвка его, и он лучше всех держит направление.

— Я пойду с Варварой, — ответил плотник. — Мы нашли шесть разных следов.

Устин посмотрел на карту. Теперь его лицо изменилось.

— Откуда это?

— Из того, зачем каждый вошёл в лес, — сказала Варвара. — Ты искал Боривоя по звуку. Но звук раздвоился. Его углежожные ямы у сухого оврага. Марене нужна ольха, Тишу — бурелом, Климу — поваленные берёзы, Велене — лекарственная поляна. Лес развёл их прежде, чем мы услышали первый удар.

— А Радогост?

— Не знаем.

— Значит, у вас пять догадок и один потерянный человек.

— У тебя один звук, который звучит с двух сторон.

Устин раскрыл книгу на краю стола. Деревянные листы тихо щёлкнули. Семьи потянулись ближе, но он прикрыл записи ладонью.

— Последний раз шестеро пропадали одновременно тридцать один год назад, — сказал он. — Тогда лес разделил их по тому, что они умели, а не по тому, куда шли. Гончара нашли у глины, певчего — там, где ветви повторяли голос. Если сейчас так же, ваша карта заведёт не туда.