Цена выхода из леса

Молчан посмотрел в сторону, откуда утром доносились удары Боривоя.

— Мы шли за отцом.

— И нашли след другого человека, — ответила Варвара. — Его нельзя бросить ради звука, который лес уже подделывал.

Молчан стиснул губы. Сегодня в связку вошли семеро: Варвара, Ясна, Ратибор, Устин, Береста, Молчан и Олеш. По правилу, принятому накануне, родственников брали не для уговоров, а для проверки последствий. Каждый заранее согласился: заблудившийся может отказаться говорить при близком человеке, и тогда тот отойдёт за длину верёвки.

Толстая пенька соединяла пояса. Кроме неё Ясна несла три мотка тонкой мерной нити. Один конец каждого остался у межи в руках свидетелей. Никто не верил, что нить выведет обратно, если лес сменит тропу. Она отмечала другое: снаружи ждут, внутри идут, обе стороны знают о другой.

Красная нить привела к первой яме и оборвалась над чёрной водой.

На поверхности плавал деревянный челнок.

Олеш рванулся вперёд. Верёвка дёрнула Варвару в пояс, Ратибор упёрся ногами.

— Это её.

— Откуда знаешь? — спросил Устин.

— Я вырезал. Видишь щербину? Она уронила его в первую зиму, когда мы жили у моей матери.

Вода была глубиной по колено, но дно старой ямы могло провалиться. Ратибор лёг на живот, обвязал запястье второй верёвкой и дотянулся багром. Челнок вышел из воды тяжёлый, обвитый зелёной тиной.

Внутри лежали три жёлтых листа и комок шерсти.

— Не её работа, — сказал Олеш. — Она не кладёт шерсть в мокрый челнок.

— Значит, оставила как знак, — сказала Ясна.

На одном листе ногтем процарапали птицу. На другом — четыре вертикальные черты. Третий был пуст.

Устин раскрыл книгу зароков.

— Не ищи цену, — предупредила Варвара.

— Ищу знаки ткачей.

— Она могла знать цеховой знак?

— Птица означает сохранённый рисунок. Четыре черты — основа на четыре нити. Пустой лист — рисунок, которого человек не помнит.

Олеш выхватил лист.

— Марена не знает ваших знаков.

— Её мать выходила из леса двадцать лет назад.

Рука Олеша опустилась.

— Она никогда не рассказывала.

— Могла показать дочери.

— Или лес показал, — сказала Ясна.

Над водой качнулся пар. На противоположном краю ямы появилась женщина. Сначала Варвара увидела только красную юбку, потом руки, поднятые к невидимому стану. Женщина перебирала пальцами воздух, и вслед за движением между деревьями натягивались светлые нити.

— Марена! — крикнул Олеш.

Женщина не повернулась. Её пальцы двигались всё быстрее.

Устин закрыл книгу.

— Не подходите. Это показ.

— Она живая.

— Возможно. Но между вами вода, которой минуту назад не было.

Олеш позвал снова. Марена остановила правую руку. Левая продолжала перебирать нити. Потом лицо повернулось к ним, а руки остались обращены к лесу.

— Олеш?

— Я здесь.

— Скажи, что было в горшке.

Он растерялся.

— Каком?

— На печи перед уходом.

— Пшённая каша.

— Неправда.

Женщина снова отвернулась.

Олеш побледнел.

— Там была каша.

— Для тебя, — сказала Варвара. — А что ещё?

— Не знаю.

Ясна вспомнила первой:

— Краситель. Марена собиралась доварить кору ольхи.

— Соль кончилась, — добавил Олеш. — Она сказала, без соли цвет уйдёт в бурый.

Марена повернулась полностью.

— Настоящие.

Светлые нити упали. Чёрная вода между ними заросла мхом, будто яма высохла за один вдох. Варвара не стала проверять ногой прежнее дно. Обошла круг по краю, ведя связку за собой.

Марена стояла у корня выше человеческого роста. На нём светились узлы. Одни были крохотными, с горошину, другие тянулись вдоль коры, как затянувшиеся раны. Свет проходил под древесиной от одного к другому. Когда Марена поднимала руку, несколько узлов отвечали слабым мерцанием.

Вокруг её ног лежала красная нить. Она образовывала не круг, а прямоугольник размером с ткацкий стан.

Олеш шагнул через неё.

Корень ударил из земли без предупреждения. Варвара успела дёрнуть мужа Марены назад. Дерево рассекло воздух у его колена и застыло поперёк границы.

— Не входи, — сказала Марена. — Он думает, что ты станешь держать другую сторону основы.

— Стану. Вместе выйдем.

— Ты не слышал вопрос.

— Услышу.

Марена покачала головой. Волосы были спутаны, на щеке засохла кровь, но стояла она твёрдо. Возле корня лежала корзина с половиной полотна. Нити основы уходили не в ткань, а прямо в кору.

— Сколько ты здесь? — спросила Береста.

— Три сна. Может, один. Свет не меняется.

— Ела?

— Орехи. Пила из листьев.

Береста достала хлеб и бурдюк.

— Вода не обмен, — сказал Устин, прежде чем перебросить их через красную нить. — Мы записали это при свидетелях.

Марена поймала бурдюк.

— Раньше было иначе?

— Раньше это зависело от старшего.

— А теперь?

— Теперь записано, что не зависит.

Она выпила три глотка и села у корня. Хлеб не тронула.

— Кто ещё с тобой был? — спросила Варвара.

— Велена. Потом тропа разделилась. Я слышала Тиша, но он называл меня матушкой. Значит, не он.

— Боривоя?

— Слышала молот. Здесь всё слышит молот.

Молчан отвернулся к деревьям. Ратибор положил руку ему на плечо, не утешая и не обещая.

— Какой вопрос задал лес? — спросила Варвара.

Марена показала на недотканное полотно.

— Велел закончить.

— Это не вопрос.

— Здесь всё вопрос. Если я заканчиваю ряд птиц, он спрашивает, что позволило мне их повторить. Если беру красную нить, показывает свадебное полотенце. Если белую — пелёнку Ярки. Если пытаюсь встать, нить вокруг ног затягивается.

Олеш опустился на колени у границы.

— Что ты собиралась отдать?

— Ничего.

— Но чтобы выйти.

— Я сказала: ничего.

Красная нить у её ног шевельнулась. Не стянулась — только напомнила о себе.

— Имеешь право, — сказала Варвара.

Устин посмотрел на неё, но промолчал.

— Тогда зачем вы пришли? — спросила Марена.

Вопрос был справедлив. Варвара могла принести пищу, сведения и возможность выбирать. Не могла принести выход без цены.

— Чтобы ты не решала голодной и одна. Чтобы рассказать, что известно о последствиях. И услышать твой отказ, если ты его сохранишь.

— До весны?

— Возможно.

Олеш резко поднялся.

— У нас Ярка дома. Ей пять лет. Ты не можешь ждать до весны.

Марена посмотрела на него так, что он замолчал.

— Я не могу или тебе страшно?

— И то и другое.

— Тогда не называй это моим выбором.

Варвара велела Олешу отойти за длину верёвки. Он хотел спорить, но сам согласился с правилом у межи. Ратибор отвязал его от общей связки только после того, как Олеш привязался к отдельной сосне. Он остался в виду, однако слов уже не разбирал.

Марена выдохнула.

— Он добрый. Но когда боится, начинает строить мне жизнь, как лавку.

— Кто должен говорить с тобой о ремесле? — спросила Варвара.

— Ткач. Не муж. Олеш видит готовое полотно и думает, что один узор можно вынуть без следа.

— Ткача в связке нет.

— Есть книга?

Устин поднял деревянный том.

— Есть чужие случаи.

— Читай без имён.

Он рассказал о трёх утратах, которые слышали на открытом приёме. Марена задавала вопросы точнее Олеша. Женщина, потерявшая счёт нитей, могла ли считать деньги? Мог ли мужчина, забывший натягивать основу, завязывать сети? Узнавала ли третья ткачиха собственные старые рисунки после того, как лишилась способности повторять их по памяти?

На первые два вопроса книга отвечала. Счёт денег сохранился, потому что ткачиха считала нити не числами, а движениями пальцев. Сети мужчина вязал, но натягивал их другой человек. На третий ответа не было.

— Почему не проверили? — спросила Марена.

— Семья уехала, — сказал Устин.

— Или не захотела снова рассказывать цеху?

— Этого книга не знает.

Марена потрогала незаконченную птицу.

— Мой свадебный узор придумала мать. Я изменила крыло, когда вышла за Олеша. Для Ярки добавила третье зерно в колос. Если отдам умение ткать его, что исчезнет? Движение? Память матери? Способ добавить своё?

— Не знаем, — сказала Варвара.

— Тогда это не малая цена.

Узел над её головой вспыхнул. В коре проступил ряд птиц — сотни светлых крыльев, наложенных друг на друга.

Марена отдёрнула руку.

— Он услышал.

Устин шагнул к границе.

— Скажи, что оставляешь умение себе.

— Я оставляю его себе.

Свет ослаб, но не погас. Красная нить вокруг ног стала короче на ладонь.

— Почему не отпустил? — спросила Ясна.

— Потому что она назвала слишком многое внутри одного узора, — ответил Устин. — Лес различает части.

— Или потому что показ ещё не закончен, — сказала Марена. — Смотрите.

Она подняла белую нить. Корень показал детскую рубашку с узкой каймой. Марена назвала умение рассчитывать узор так, чтобы он сошёлся на маленьком рукаве. Потом взяла синюю — появился знак, по которому она узнавала полотно своей ученицы. Каждая нить открывала отдельное действие, хотя дома всё называлось одним ремеслом.

Ясна записывала вопросы, не названия: «Что узнаёшь? Что повторяешь? Что придумываешь? Что считаешь пальцами? Что исправляешь без распускания?»

— Лес делает то же, что книга, — сказал Молчан. — Делит ремесло.

— Нет, — возразила Варвара. — Книга делит, чтобы советовать. Лес делит, чтобы получить точную цену.

— Какая разница для рук?

— В том, кому нужна точность.

Устин услышал, но спорить не стал. Он следил за узлами. Один из них светился только тогда, когда Марена касалась края полотна.

— Что ты делаешь там? — спросил он.

— Проверяю кромку.

— Рукой или глазами?

— Обоими.

— Что находишь?

— Где нить перетянута. Если оставить, полотно поведёт после стирки.

— Кто ещё умеет?

— Моя ученица различает глазами. Пальцами пока нет.

— Если потеряешь это, сможешь ткать?

— Смогу. Медленнее. Придётся мочить край и смотреть, как он сохнет.

— Память семьи связана?

Марена задумалась.

— Нет. Мать проверяла зубами. Я сама научилась пальцами, когда родилась Ярка и нельзя было шуметь станом по ночам.

Красная нить ослабла. Один узел на корне загорелся ясным жёлтым светом.

Олеш издали увидел и закричал. Слова не дошли, но Марена поняла их без звука.

— Он думает, я согласилась.

— Ты согласилась? — спросила Варвара.

— Нет. Я только нашла умение, без которого, может быть, проживу.

— Тогда оставь решение до утра.

— А тропа приведёт вас снова?

— Не обещаю.

Марена посмотрела на хлеб, книгу, мужа у сосны и полотно, которое лес заставлял заканчивать.

— Если я останусь ещё на ночь, Ярка будет думать, что я умерла.